Маховик: Во Власти Времени

Собственный шёпот, слетевший с губ, заставил тело покрыться миллиардами мурашек, что танцевали на коже незатейливый танец, пока она прятала лицо в выемке ключиц Сириуса. Запах сводил с ума, само присутствие парня сводило с ума. Она по абсолютно скользкой дорожке катилась прямиком в открытую пасть сумасшествия, которое её поглощало каждый раз, когда Сириус оказывался настолько близко к ней. Он сам был сумасшествием, так разве могло что-то быть по-другому? Это напоминало ей раздвоение личности, когда другая Гермиона открывалась только в присутствии Блэка; никто её такой не знал, никто даже не подозревал, что она может быть такой. Это не делает его хуже. Наверное, это точно было помешательством, потому что если бы девушка находилась в адекватном состоянии, она бы никогда не стала так легко отзываться о смерти. Не о смерти, а убийстве, даже если убийстве Пожирателя. Но ты ведь сама чуть не стала убийцей. И Гермиона почти пожалела, что тогда не она, а Джон кинул Непростительное в Пожирателя, потому что сейчас она бы была к парню ещё ближе. Ближе, чем просто близко. И это не из-за неё. Это было отвратительно — оставлять Сириуса один на один с этим, но внутри себя гриффиндорка радовалась тому, что он убил не по причине того, что Мальсибер хотел навредить ей. И, видит Мерлин, так было даже лучше, потому что иначе она бы извела себя и парня, а не прижималась бы к нему так сильно, почти повиснув на нём, потому что ноги отчего-то не хотели держать её тело. Она не осудит, разве позволит себе сделать это? Казалось, прошла вечность с этого момента, а в следующий Сириус уже оторвал её голову от своей шеи, несильно потянув за волосы, и Гермиона чувствовала, как запутались его пальцы в них. Привкус алкоголя обжёг кончик языка, когда Блэк ворвался своим в её рот: совсем по-хозяйски, прекрасно зная, где начиналась его территория, и куда он мог попасть без какого-либо разрешения. Он не знал, где она заканчивалась, потому что Грейнджер, вообще-то, никогда не устанавливала этих предостерегающих знаков, которые бы предупредили парня об опасности, решись он переступить черту. Их не было, и он мог позволить себе сделать это. Дико было осознавать, что она привыкла к этому: к поцелуям, объятиям, касаниям… Только недавно ей всё это снилось, а сейчас всё происходило наяву, настолько наяву, что любое прикосновение Сириуса казалось Гермионе ударом тока, — настолько сильно она концентрировалась на своих ощущениях. Обхватив ладонями лицо гриффиндорки, Блэк сделал несколько шагов и впечатал её в стену, Гермиона при этом сильно ударилась головой, но боли не было, она вообще ничего не чувствовала, кроме его рук и губ, блуждающих по пылающей коже. — Включи свет, — прорычал он ей на ухо, опаляя его своим дыханием, и девушка даже не сразу поняла, о чём он её попросил. — Ч-что? — Свет, — чуть мягче повторил он, проводя рукой по щеке, шее и останавливаясь у воротника белоснежной рубашки, пальцами невесомо отодвигая край. — Хочу видеть. Она даже не заметила, что луна скрылась за тучами, погружая комнату в полный мрак, в котором было слышно только разгорячённое дыхание и звуки поцелуев. Казалось, она видела всё это время его глаза и губы, которые раз за разом тянулись к ней в поиске очередного поцелуя. Грейнджер всего на секунду перевела малую долю концентрации на светильник, что стоял возле кровати, чтобы мягкий приглушённый свет затопил спальню. Эта магия была настолько простой, что не потребовалось волшебной палочки. Сириус удовлетворённо хмыкнул, отрываясь от губ девушки, и обвёл её таким взглядом, от которого голова закружилась. Можно было это всё списать на недавнее опьянение, но она ведь чувствовала, что в крови, кроме Сириуса, ничего не было. Только он и больше ничего. И его эти серые-серые глаза — такие холодные, но такие горячие, наблюдающие за ней. Чего ты ждёшь? Что ищешь? Во мне не было ничего, что могло бы понравиться тебе, но сейчас я так сильно чувствую это, что, подозреваю, ты в меня это поместил сам. Этого не было. Но тебе нравится, я вижу, и мне хочется, чтобы тебе нравилось. Она нашла своё уничтожение в нём, но хотела быть уничтоженной. Хотя бы сейчас, хотя бы в этой комнате быть не сильной волшебницей, представляющей дом гордого Годрика Гриффиндора, а обычной девушкой, которая нуждалась в простых вещах. Простых, но таких нужных и важных. Она не чувствовала, как Сириус расстегнул все пуговицы на рубашке, только когда мягкая ткань невесомо сползла с плеч и упала на пол, а пуговицы издали звук при ударе об пол, и холодок прошёлся по рукам и спине, заставляя кожу стать гусиной. Или же это не из-за холода? — Мерлином клянусь, я не смогу сдержаться… Она прервала его, заткнув поцелуем, прижимая к себе. Руки, словно управляемые кем-то посторонним, начали быстрыми неловкими движениями расстёгивать его пуговицы. Сириус накрыл её руки своими, отодвигая их, чтобы самому заняться своей одеждой, потому что у Гермионы, в отличие от Блэка, с этим была беда. Взгляд привлекла тёмная полоска на светлой коже. Так вот что скрывалось за этим шрамом. Девушка прижалась губами к самому началу этой линии, что начиналась под левой ключицей, и услышала тихий выдох, который имел силу урагана. Чуть ниже, всего на миллиметр, ещё ниже, чтобы вновь услышать этот резкий выдох. Гермиона медленно, наслаждаясь реакцией Сириуса, касалась губами шрама, пытаясь доказать, что она не осуждает. Ещё чуть ниже, и девушка задела сосок Блэка — ненамеренно, но то, как он со свистом втянул воздух, сжимая зубы, развеселило её, и Гермиона коснулась ещё раз. — Боже, иди к чёрту, — прорычал парень и поднял её над полом, гриффиндорка обвила его шею и зажала торс между бёдер. Сириус опустился с Гермионой на кровать, уложив на спину и нависнув над ней. В голову рвалось столько мыслей, но в девушке словно возвели стену, о которую все разумные мысли разбивались, не добравшись до цели. Она не жалела об этом, — такие мысли ничего хорошего не приносят, так зачем было портить этот момент? — Дверь… мы не заперли дверь… — Плевать, — прорычал Блэк. — Разве тебя волнует эта чёртова дверь сейчас? — он провёл языком от плеча до шеи, прикусывая кожу и оставляя тёмный след. — Нет, просто… кто-то может войти. Опять, — слова ускользали от неё, и девушке с огромным трудом удавалось складывать их в понятные предложения. — Никто не войдёт. Они спят, Гермиона. Расслабься, — шёпот Сириуса заставил поверить в это. Он приподнял её, чтобы ловким движением расстегнуть застёжку на бюстгальтере, и мешающая парню ткань отлетела куда-то в сторону. — Не смей закрываться от меня. Рука девушки повисла в воздухе, когда она уже хотела прикрыть полностью оголённую грудь, но после слов Блэка поменяла траекторию и прижала её к животу парня, двигаясь вверх, легко царапаясь, чувствуя каждую напряжённую мышцу. Они перекатывались под кожей, натягивая её, казалось, ему было тесно в собственном теле и ещё немного — и он разорвётся на части. Грейнджер хотелось увидеть в его затуманенных глазах хотя бы долю лёгкости, поэтому она притянула его за шею, чтобы он оказался ближе. Ближе настолько, чтобы потерять начало и конец, чтобы потеряться в ощущении его присутствия, которое сейчас заполняло всё пространство. Он был в каждой клеточке её тела, в каждом нейроне мозга, заставляя нервную систему взрываться фейерверками из чувств и эмоций. Парень был везде, даже в самых обычных вещах, которые раньше с ним никак не ассоциировались. Но она хотела ещё ближе. Чтобы потеряться, а потом не найтись, она бы и не желала, чтобы её нашли, здесь было хорошо. Хотелось остаться. Сириус сел, и Гермиона оказалась сверху, зажимая его бёдрами. Да, так было лучше, потому что они оказались почти на одном уровне, и девушке было гораздо легче целовать Блэка, ловя каждый тихий стон или выдох, сохраняя это всё на задворках разума, чтобы однажды воспроизвести в своей голове и сгореть со стыда. Но это будет потом, правда, сейчас же она столько всего чувствовала, что стыд просто улетучился, для него не было места. Сириус был таким раскованным рядом с ней, и Гермионе не хотелось ему уступать. Она не успела сдержать стон, когда Блэк ртом втянул сосок, языком описывая круг и иногда цепляясь за него зубами, чтобы девушка ещё больше подалась навстречу ему, выгибаясь дугой. — Тише, — гриффиндорка уловила довольную улыбку в его голосе, но соображала с огромным трудом. Гермиона чувствовала его желание, и от понимания сносило крышу. Это всё ей напоминало магловские аттракционы, когда желание получить долю адреналина зашкаливает, но страх не даёт тебе решиться на что-то новое, последствий чего ты не представляешь. Грейнджер не знала, что будет после всего, если вдруг она решится, но… так хотелось узнать. — Сириус, я… — она отодвинулась всего на миллиметр от губ парня, отвлекая его от укусов-поцелуев, после которых обязательно останутся бордовые следы. — Я не… Она не знала, как сказать, что является девственницей. Отвратительная скованность снова связывала её, загоняя в угол, где Гермиона могла бы скрыться от глаз, которые смотрели на неё с такой жадностью, словно она была желанной игрушкой для ребёнка или долгожданной антикварной статуэткой для помешанного коллекционера. У него так горели глаза, когда он смотрел на неё в эту минуту, что девушке казалось, она загорится только от этого взгляда. Он хотел её — всю, со всеми историями и переживаниями, не отворачивался, так почему бы ему не сказать, о чём она так переживала? Грейнджер прекрасно знала, к чему всё идёт: за дверью никого не было, никто бы не помешал, и они не собираются останавливать то, что затеяли. — У меня ещё ничего не было, Сириус, — так тихо, что Гермиона не была уверена, услышал ли он её, потому что его взгляд ну никак не поменялся. Но он застыл, продолжая смотреть на неё, и Гермиона вдруг испугалась, что он сейчас всё остановит и уйдёт, и тогда она даже представить не могла, что с ней будет. — Сириус? — Мы можем остановить всё, если ты не хочешь, — хрипло сказал он, сильно сжимая талию руками. Девушка видела, какими усилиями Сириусу дались эти слова, потому что стоило ей только сказать, и он бы правда остановился. Он не казался удивлённым, наверное, он всегда об этом знал, но никак не ожидал, что эти слова открыто прилетят ему в лоб. — Нет… — Гермиона покачала головой, поглаживая большими пальцами его скулы, выводя на них узоры. — Не нужно останавливаться. Я правда хочу… — голос утонул где-то в его губах, когда он прервал Гермиону, услышав то, что хотел услышать. Она чувствовала, как он расслабился, и невольно улыбнулась. Гермиона едва не зашипела от разочарования, когда он снова уложил её на спину: ей приходилось прищуриваться, чтобы рассмотреть его лицо, на которое падал мягкий свет светильника. Чёрные волосы свисали по бокам, и гриффиндорке было щекотно, когда он каждый раз наклонялся, чтобы поцеловать её ключицы или пройтись языком по горлу, оставляя мокрый след, к подбородку, зажав его зубами, из-за чего от стен комнаты эхом отбился её приглушённый стон. — Будет больно? Она знала, что ощущения от первого секса у всех бывают разными: книги и девчонки из Хогвартса были источниками её познаний. Кто-то из студенток то и дело делился впечатлениями от своего первого раза в общей гостиной, когда Гермиона делала вид, что занята исключительно учебниками. Она не была ханжой и всегда знала, что это произойдёт, просто не хотелось так, как это было у её однокурсниц — с каким-то пуффендуйцем или слизеринцем в пустом пыльном классе, после чего они наверняка и имён друг друга не вспоминали бы. Грейнджер хотелось чего-то особенного, чего-то терпко-сладкого и необычного. Более необычного, чем парень из прошлого, наверное, быть не могло. И она совершенно точно не забыла бы это имя, что въелось в неё, горя так ярко, что от него можно было ослепнуть, если посмотреть без солнцезащитных очков. Имя, которое нагоняло страх и ужас в 1993 году, и имя, которое заставляло задыхаться от желания, когда она проговаривала его вслух или про себя в 1979. — Я не хочу делать тебе больно, но… — прошептал он, обрывая фразу, но Гермиона всё равно напряглась, когда рука парня коснулась края её джинсов, оттягивая их. Пальцы невесомо прошлись по тонкой полоске кожи, под поясом, и всё внутри замерло, а во рту вдруг стало очень сухо. — Гермиона, доверься мне, — только спустя несколько секунд она поняла, что зажала Сириуса ногами так, что они уже занемели, и Блэк оставался неподвижным всё это время. Ему так не хотелось делать ей больно, что, наверное, если бы он увидел в карамельной радужке это, то, скорее всего, возненавидел бы себя. В нём проснулось желание защитить её абсолютно не вовремя, как раз в момент, когда она была совершенно беззащитной перед ним. Это было очень странное чувство, когда ты вроде и хочешь отодвинуться, но в то же время ты прекрасно понимаешь, что не сможешь этого сделать, пока не получишь своё. Вздохи, что чередовались с всхлипами, когда он стягивал джинсы девушки, запутывали, но Сириус знал, что обратного пути нет. Они зашли далеко, а останавливаться желания не было. Мерлин, она была безумно красивой, лёжа под ним почти полностью обнажённой, с закушенной до крови губой, запрокинутой головой и бегающими глазами. Ущипните его, пожалуйста, потому что всё это казалось сном. Или нет. Не нужно, этот сон был потрясающим, а возвращаться не хотелось. — Что? — Ты невероятно красивая, — он не знал, нравятся ли ей подобные слова, но хотелось, чтобы она их слышала и чувствовала, когда он, просунув руку, коснулся её чувствительной точки сквозь тонкую ткань белья. Гермиона издала протяжный стон, что казался музыкой для его ушей, и Сириус довольно улыбнулся. — Приятно, правда? — спросил он, наблюдая, как девушка закрыла глаза, когда он нажал чуть сильнее, массируя горячую от возбуждения плоть. — Да… — выдохнула она, сжимая под собой в руках одеяло. — Боже, Сириус… Блэк снова припал к груди Гермионы, прикусывая нежную кожу, продолжая массировать её клитор, не отодвигая бельё, чтобы она точно почувствовала, что он не хотел делать ей больно. Она рвано дышала, зарывшись пальцами ему в волосы, совершенно неосознанно, совершенно неконтролируемо и бессознательно. Он продолжал касаться её так, чтобы она получила удовольствие, при этом ясно осознавая, что ещё немного, и он кончит себе в штаны от картины происходящего. Сириус не мог этого допустить, поэтому, как только тело Гермионы под ним забилось в конвульсиях, а с её губ слетел громкий стон, руки парня метнулись к собственной ширинке. — Нет… Дай… дай я… пожалуйста, — с трудом можно было разобрать речь девушки: её взгляд всё ещё был затуманен из-за недавно накрывшего оргазма, но в своих словах она была абсолютно уверена, как и в действиях, потому что с в следующую минуту Гермиона поднялась и потянулась к ремню на его штанах, возясь с пряжкой. Он не торопил, давая ей время, чтобы смириться с тем, что должно произойти; может быть, она захочет его оттолкнуть? Хотя это казалось маловероятным, когда в свете лампы он видел, как лихорадочно горели её тёмные глаза, как от жара горела кожа и как, чёрт возьми, она закусывала губы, скользя по ним языком. Он сухо сглотнул, чувствуя нарастающую с каждой секундой ожидания боль в паху. Чёрт-чёрт-чёрт! Пряжка звякнула, ударившись об пол, когда Сириус вытянул ремень, а Гермиона дрожащими пальцами расстегнула пуговицу и молнию на брюках, неотрывно наблюдая за своими движениями, словно то, что она делала, было особым видом магии, постижимой только определённым волшебникам, и было особым наслаждением осознавать, что она была причастна к этому волшебству. Блэк стянул последний лоскут ткани с её тела, и Гермионе показалось, что сейчас не её тело было оголено, а душа, и если вдруг что, то именно ей будет больно, и физическая боль тут была совершенно ни при чём. Сириус толкнул её обратно на спину, прижимая своим весом к кровати, стараясь не сильно давить на неё, удерживаясь на руках, которые опустил по сторонам от девушки. Он совершенно мягким и нежным поцелуем коснулся её щеки, и это было чем-то сумасшедшим, потому что внизу она ощущала касание члена к промежности. Может быть, секунда, а, может, вечность прошли, когда Сириус слегка пошевелился, а потом толкнулся, и резкая боль прострелила низ живота Гермионы, расползаясь к каждой клеточке тела. Она шумно втянула воздух сквозь сжатые намертво зубы, запрокидывая голову и сильно зажмуриваясь. Девушка чувствовала, как тряслись плечи от напряжения, а ещё во рту ощущался ярко выраженный привкус крови, видимо, она сильно прикусила губу. Гермиона повернула голову в тот момент, когда Сириус опустил голову на сгиб между шеей и плечом. Она не чувствовала, чтобы он дышал, казалось, оставаясь в ней, он забывал, как это вообще делается. Резко выдохнув, гриффиндорка положила руки на его спину, и это движение отрезвило парня. Он сделал ещё один толчок, заставляя старую боль поднять свою голову. Внутри будто всё… разорвалось, и пока что никакого удовольствия не было. От вспышки боли Гермиона вонзила острые ногти в спину Сириуса, и тот дёрнулся, но никакого недовольства не выразил. — Медленнее, — выдохнула она, и мягкие чёрные волосы у лица колыхнулись от её дыхания. Блэк оторвал, наконец, голову от её шеи, снова нависая над ней; он не хотел навредить ей, и она совершенно точно в его глазах видела сожаление. — Доверься мне… — прошептал он так, будто боялся, что не увидит этого доверия в ней. Гермиона кивнула, пытаясь абстрагироваться от огня и жжения внизу живота. Стоило только довериться, — она уже делала это раньше, сможет и сейчас. Движения Сириуса заставляли тело дрожать, но такой боли больше не было: присутствовал дискомфорт, когда она понимала, что внутри неё что-то есть, но боль отступала, оставляя лишь непривычные ощущения. Блэк пытался заглушить эти ощущения лёгкими поцелуями, и Грейнджер безумно была ему за это благодарна. Она понятия не имела, сколько девушек у него было, сколько девственниц, но он был безумно нежен с ней, настолько, что в какой-то момент она почувствовала, что тело пробивает током не от боли, а от приятного чувства, понять которое пока что было сложно. Послышался стон Сириуса, когда он ускорил темп и начал двигаться чуть быстрее, гриффиндорка сжала ноги, чтобы дать понять, что ему стоит замедлиться. Видно было, что даётся это парню с огромным трудом, но он послушался, и она выдохнула, прикрывая веки. Это было не так и ужасно, как показалось вначале. Конечно, большее удовольствие она получала от осознания того, что Сириусу хорошо — это почему-то очень сильно волновало её. Желание, чтобы Блэку было приятно, затопило её, потому что она знала, что он заслуживал, заслуживал больше, чем кто-либо. Он шумно втягивал воздух и глухим хриплым стоном выдыхал его, заставляя Гермиону покрываться мурашками, и она даже не заметила, как Сириус снова ускорил темп, сильно сжимая её бёдра руками. Ему хорошо — сейчас это главное. Как бы ни старался парень, но он не мог быть мягче, наверное, он слишком долго её желал, чтобы сейчас быть медлительным. Казалось, если он сейчас сбавит темп, всё прекратится, а если закроет глаза, то всё вообще исчезнет к чертям. Поэтому он двигался быстрее, чем следовало, поэтому старался моргать так редко. И всё показалось таким правильным, когда он услышал первый тихий стон, а затем второй, третий. Мокрые руки Гермионы всё время были на его спине, но сейчас она поглаживала то место, где заканчивался этот проклятый шрам. Она словно подтверждала свои слова о том, что это не делает его хуже — ни шрам, ни факт убийства, и от этого крышу сносило, потому что она позволяла, — и это было лучшим доказательством её веры в него. — Сириус, я… — он видел, как закатились её глаза, что были видны только белки, а затем послышались всхлип и стон, который Блэк втянул в себя ртом вместе с кровью, которая была размазана по искусанным и распухшим губам. Удерживая за бёдра, он приподнял её таз, чтобы сделать несколько резковатых толчков, и гортанно зарычал, зарываясь лицом в веер из волос Гермионы и втягивая аромат летнего сада и персиков. Так вот какой запах имела его Амортенция? Кажется, раньше это был совершенно другой аромат, но какая к соплохвосту сейчас вообще разница, что было раньше? Казалось, внутри него возвели огромное небо, на котором ярко мерцали звёзды, заставляя его тело вздрагивать при каждом таком мерцании. А, может, это было вообще не в нём, потому что, глядя на блестящую от пота кожу Гермионы, ему казалось, что это она — то самое небо, которое возвели в нём, а капли пота — те самые звёзды. Они пролежали больше получаса, почти не двигаясь: дыхание парня стало ровным, а изо рта Гермионы больше не вырывались свистящие выдохи. Он лежал на её груди, всё это время накрывая её тело своим, чувствуя, как одна её рука играла с его волосами, а вторая поглаживала спину, и он невольно вздрагивал каждый раз, когда нежные пальцы проходились по свежим царапинам, которые оставила девушка. Время остановилось. Он не ощущал того, как секунды проносятся со скоростью света, казалось, время позволило им быть счастливыми хотя бы на один вечер, на одну ночь. Спокойствие. Доверие. Защищённость. — Мне нужно в душ, — послышался тихий голос девушки, и губы Сириуса тронула мягкая улыбка, каким был её голос. Блэк перекатился с её тела, и холод коснулся его, когда он больше не чувствовал Гермиону под собой. Самое правильное, что с ним случалось, сейчас поднялось с постели, оставляя после себя только запах и тепло на одеяле. Взгляд его прошёлся по её телу, цепляясь за внутреннюю сторону бёдер, где на коже ярко выделялись размазанные следы от крови. Сириус поднял собственные руки на уровень глаз, — на них тоже была кровь, но противно не было, он не чувствовал отвращения от этого хотя бы потому, что понимал: это было совершенно нормально. — Ты жалеешь об этом? — вопрос сорвался с губ быстрее, чем Блэк успел понять, что не хочет слышать ответ. Гермиона присела перед ним, опираясь на кровать локтями, когда он вновь перекатился на живот, чтобы встретиться с ней глазами. Она не пыталась прикрыться, как делала это в самом начале, словно до сих пор повиновалась его приказу не закрываться от него. Девушка провела языком по ранке на губе, слизывая засохшую кровь и обдумывая ответ: — Может быть, завтра всё будет иначе, но сейчас, Сириус, я ни о чём не жалею. Не нахожу ни единой причины, чтобы о чём-нибудь жалеть.

***

Яркое солнце ударило её по глазам, когда Гермиона повернула голову в сторону окна. Она подтянула одеяло, чтобы накрыться с головой, но как только она это сделала, тут же вынырнула из своей норы, чтобы втянуть глоток воздуха в лёгкие. Девушка недовольно поморщилась и приоткрыла один глаз. Ей сначала показалось, что это лишь отголоски сна, но из её ванной действительно слышался шум льющейся воды и… да, абсолютно точно какая-то мелодия, которую Сириус, наверное, неосознанно напевал под нос. Сириус что?.. Гермиона резко повернула голову и посмотрела на примятую подушку около своей головы. Она была ещё совсем тёплой, а, значит, парень проснулся только недавно. Было странно, потому что она знала, что он ещё тот соня, обожающий спать до обеда, а тут Блэк проснулся раньше неё, хотя она ведь даже не знала, который сейчас вообще час, верно? И, честно говоря, сейчас это не имело совершенно никакого значения, потому что на неё вдруг обрушилось кое-что гораздо тяжелее, чем просто время. Осознание. Картинки, словно в старом чёрно-белом мультике, сменяли друг друга с невероятной быстротой, создавая полноценную картину произошедшего прошлой ночью. Они с Сириусом переспали. Первой мыслью было что-то вроде: «Я совершила огромную ошибку»; второй: «Я хотела этого»; третьей: «Это была лучшая из всех совершённых мною ошибок». Послышался звук закрываемого крана, и Гермиона подтянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как краснеет. «Мерлин, дай мне сил пережить этот момент». Но её смелость куда-то улетучилась, чтобы гриффиндорка смогла столкнуться взглядом с Сириусом напрямую, и когда ручка повернулась, Гермиона закрыла глаза, притворяясь спящей. Господи, она в жизни не убегала от того, чего боялась, а сейчас вела себя, как какая-то… девчонка. Она была девчонкой вообще-то. Ей было девятнадцать, и она имела полное право смущаться, бояться и убегать от проблем, просто потому что ей так хотелось. Поэтому сейчас она могла это позволить себе — быть молодой девушкой. Хотя бы сейчас, хотя бы этим утром. Сириус пересёк комнату, и Грейнджер почувствовала, как прогнулся матрас возле неё, когда он снова забрался на кровать. Сразу же стало гораздо теплее, а по щеке скользнуло свежее дыхание, заставляя Гермиону поёжиться от ощущения прохлады. Жар и холод — контраст, заставляющий девушку утопать в нём. — Я знаю, что ты не спишь, — хмыкнул Сириус ей на ухо, поддевая край одеяла и натягивая его на себя. — Ты не знаешь этого, — пробормотала Гермиона, не поворачиваясь к парню лицом. — Я всё ещё сплю. Да, так будет лучше. Ей нужно время, чтобы подумать над тем, что она будет говорить, и как будет смотреть в глаза Сириусу. — Двенадцать часов. Ты сегодня непривычно долго спала, учитывая, что ты тот ещё жаворонок. — Сколько?! — Гермиона подорвалась с места и, яростно моргая, уставилась на часы. — Мерлин… Все уже проснулись, правда? — она перевела взгляд на довольно улыбающегося Сириуса, который, похоже, вообще не собирался о чём-нибудь переживать. — Какая разница? Мы можем позволить себе провести этот день очень лениво, — парень грациозно потянулся, словно кот, и накрыл её тело своей рукой, опуская её обратно на кровать. — Да нет, не можем, — она старалась не думать о том, что лицо Сириуса оказалось очень близко, когда он придвинулся к ней. Опять. — Гарри и Рон… — Тебе пора прекратить переживать о том, что они подумают. Ты ведь свободный человек, можешь делать всё, что пожелаешь, — слова Блэка были такими правильными, но… Всегда «но». Сириус придвинулся ещё ближе, уткнувшись носом в сгиб её шеи и плеча. Кончики длинных волос были мокрыми, и Гермиона зябко передёрнула плечами от ощущения холодных капель на коже. — Просто это всё так ново для меня, — выдохнула она, повернув голову, и уткнулась носом в его макушку, которую легко поцеловала. Она даже не знала, почувствовал ли Сириус это поцелуй, но это почему-то казалось ей важным жестом, чем-то, что она обязана была сделать. Её удивляло поведение парня, словно всё, что произошло, не выходило за рамки нормальности, словно она всю жизнь прожила здесь, в этом времени, а не прибыла сюда из будущего; словно всё это было правильным, тем, что должно было случиться с Сириусом, несмотря на все перипетии. Должно было случиться что-то хорошее. Сложно, но в то же время безумно приятно было осознавать, что именно она стала чем-то хорошим для него. Она так привыкла быть удобной для своих мальчишек, что в момент, когда решилась отойти от этого удобства, удобным для неё решил стать кто-то другой. Это было странно, хотя бы потому, что она привыкла давать, а получать что-то было чуждо. Нет, мальчики были добры к ней: Гарри после войны гораздо больше её поддерживал и стал братом, которого у неё никогда не было, готовый выслушать и дать дельный совет, — он стал таким взрослым после победы над Волан-де-Мортом, что Гермиона иногда его не узнавала. Рон был тем, кто просто выслушает, даже если не вникнет в суть проблемы, но девушка знала, что он всё равно желал ей добра. С Сириусом всё было по-другому, и нужно было заставить себя привыкнуть уже к этому. — Что ново? — послышался приглушённый голос. — Первая попойка или первый секс? Будь конкретнее в своих словах, пожалуйста. — Боже… — она задохнулась от возмущения и почувствовала, как сильно покраснела. — Ты… — Невыносим, помню, — он чуть приподнял голову, чтобы гриффиндорка успела заметить его ухмылку, и спрятался обратно. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что теперь я собираюсь присутствовать в каждом моменте твоей жизни, когда ты будешь испытывать что-либо впервые, — он выдал эту фразу так легко, заставив Грейнджер прикусить внутреннюю сторону щеки. — Очень романтично, — перекривила его Гермиона, пряча улыбку в чёрных волосах. — О, я икона романтики, — засмеялся Блэк. — Это ты ещё мои стихи не читала. — Ты пишешь стихи? — Нет, вообще-то, нет. Мой максимум — рифма «любовь-кровь», но я талантлив во многих других вещах. — Скромность — одна из них. — Мерлин, оставь эту скромность кому-то другому. В самые важные моменты она только мешает, а после заставляет заниматься бокетто и разрушать себя этим. Скромность — удел неуверенных в себе людей. — Это неправда. Иногда лучше быть скромным, чем напыщенным индюком. — Мне показалось, или ты действительно назвала меня индюком? — Я могу назвать тебя и похуже. — Лучше называй меня Богом, мне понравилось, как это звучало ночью, — парень резко подорвался, перекинул ногу и навис над ней. Гермиона вжалась в подушки и попыталась оттолкнуть Блэка, но тот только отмахнулся и поцеловал её в скулу, и все слабые попытки отодвинуться прекратились. — И что дальше? — вопрос вырвался сам по себе, когда она чувствовала губы парня на щеке. — Что мы будем делать? — В смысле? — Ну, — она отвела взгляд, чтобы не смотреть на то, как пристально её изучают серые глаза. — Ведь всё изменилось, правда? Мы с тобой… Её тревожил тот же вопрос, который задавал им Гарри: они вместе? Как стоило воспринимать то, что с ними происходило? Она не имела конкретного ответа для друга, но себе ответить на него тоже не могла. Почему-то она не решалась принимать такие решения самостоятельно, и пока Сириус был здесь, с ней, хотелось всё разъяснить, чтобы быть уверенной хоть в чём-нибудь. Вообще-то, это «что-нибудь» имело очень большой смысл. — Завтра уже наступило, что ли? — Сириус выгнул бровь в вопросительном жесте. — Сейчас ты уже жалеешь? — Я не об этом, Сириус. Я о том, что… кто мы друг для друга? — Гермиона, посмотри на меня, — он сжал её щёки пальцами и повернул голову, чтобы очень серьёзно заявить: — Есть ты, есть я, но есть ещё ты и я вместе, когда мы волнуемся друг о друге, переживаем, спасаем, желаем… — с каждым медленно произнесённым словом он оставлял невесомый поцелуй на коже, и те места, которых касались его губы, начинали гореть. И это было правдой, поняла Гермиона, они могли существовать по отдельности, не теряя ничего, но и не получая; а могли быть вместе — он и она, чувствуя себя целостными рядом друг с другом. Мир не развалился бы на части, если бы они не чувствовали друг к другу то, что чувствовали, но они бы не испытали и половины тех эмоций, которые наполняли их, когда они были вместе. Вместе. Такое растяжимое понятие. Она всегда была вместе с Гарри и Роном, она была вместе с Марлин и Джоном на миссии, она была вместе со всеми. Но только с Сириусом это «вместе» казалось таким правильным-правильным, терпким и сладко-солёным. Чем-то до дрожи приятным и чувственным. Вместе, которое имело совсем другой смысл. Рядом. Близко. Гораздо ближе, чем просто близко. — Мерлин! — она почувствовала его зубы на плече, а затем укус, который вывел её из раздумий. — Не кусайся. — Но я ведь Бродяга, это моя природа, — громко засмеялся Сириус, и Гермионе чуть ли не впервые захотелось, чтобы этот смех услышали все, потому что его причиной была она. — Вообще-то, я ужасно голоден. Пойдём посмотрим, что там на завтрак? — Завтрак? — отстранённо спросила она. Не хотелось вставать, не хотелось, чтобы тепло, исходившее от парня, исчезало, не хотелось вообще выходить куда-то из комнаты. — Знаешь, это когда люди садятся за стол и что-то жуют, чтобы набраться энергии, — Сириус задумался, словно вспоминал выученную информацию для урока. — Говорят, завтрак — главный приём пищи. Гермиона закатила глаза, и Сириус, поцеловав её в кончик носа, перекатился, чтобы подняться. — И, да, лучше тебе надеть что-то, что хорошо скрыло бы твою шею, — на лице парня расползлась фирменная довольная ухмылка. Гермиона прошлась ладонью по шее, на которой, должно быть, горели яркие пятна, оставленные Сириусом. — И даже не думай сводить их, — цепкий взгляд вдруг зацепился за её руку, въедаясь в кожу. — Эй, что это? Гермиона завела левую руку за спину, решив, если сделает вид, будто не поняла вопроса парня, то он отстанет. Но он не отстал, наоборот, — Сириус потянулся, чтобы перехватить руку и потянуть на себя, открывая взгляду мелкие шрамы. Грязнокровка. — Кто это сделал? — кварц глаз, словно опоясала лента огня. — Кто? — потребовал он ответ, пока девушка проклинала минуту, когда она сразу же не прикрыла руку хоть чем-нибудь. — Ты не знаешь этого человека. Соврала. Соврала, потому что ему хватит, достаточно той ненависти, которая горела в нём по отношению к семье. Ненависть убивает, а ей хотелось, чтобы Сириус жил. Он был не тем Сириусом, который ей нравился, когда ненавидел. Он умный, он обязательно догадается, но не сейчас. Она не скажет. — И это… ещё оттуда, — она кивнула головой так, словно их время находилось где-то на севере. — Это ничего не значит, правда ведь? — Не значит, — глухо повторил парень, чертя большим пальцем линии на предплечье, не отводя от него взгляда, будто пытался понять, кто скрывался за этой надписью. — Это ни черта не значит, — в подтверждение своих слов, Сириус прижался к шраму губами, и Гермиона почувствовала, как рассыпается на тысячи молекул и атомов от этого ощущения. На кухне оказался только нависающий над тарелкой с яичницей Рон, который готов был вот-вот упасть в неё лицом. Казалось, ему стоит огромных усилий просто сидеть ровно и не разбрызгивать чёрный чай по столешнице, потому что рука странно подрагивала. — Рон, — Гермиона коснулась его со спины, и парень в испуге подпрыгнул на месте, всё-таки разлив чай себе на руку. — С тобой всё хорошо? — Нет, — простонал он так устало, словно всю ночь занимался тяжёлым физическим трудом. — Моя голова… она раскалывается, — Рон поставил чашку сильнее, чем хотел, и вжал ладони в глаза. — Как много ты выпил вчера? — Сириус сел на своё привычное место, оглядывая сидящего перед ним парня и бросая взгляды на Гермиону. Ну, конечно, это всё похмелье. Грейнджер вообще-то ни разу не видела парней в таком состоянии, как вчера, но вечером это казалось чем-то нормальным, потому что она и сама не отказывалась от алкоголя. Сейчас же она видела, как сильно повлияла на Рона выпивка, и понятия не имела, как чувствует себя Гарри. — Не помню, — отмахнулся Рон, пригубливая чай. — Много, наверное. После того, как первые бутылки с огневиски опустели, ребята ещё несколько раз бегали к бару, чтобы пополнить запасы, Гермионе повезло только потому, что не позволяла Джеймсу наливать ей слишком много, ну и иногда пропускала очередной пьяный тост Марлин или Джеймса. — Здесь где-то было антипохмельное зелье, — Сириус повёл глазами по кухне в поиске склянок, но только Мини в точности знала, где что здесь стоит. Внимание Гермионы привлёк Гарри, который влетел на кухню с такой скоростью, что если бы на его пути не было стола, то он, наверное, вышел прямиком в окно, потому что всё его внимание было полностью в «Ежедневном Пророке», и он, не отрываясь от газеты, наткнулся на стул. Он выглядел намного лучше Рона, но так же гораздо беспокойнее остальных. Мини, которая оказалась в помещении, тут же начала подавать на стол дополнительные тарелки и чашки, и у Гермионы зарябило в глазах от всех этих суетливых движений. — Доброе утро, Гарри, — Гермиона обошла стол и села на стул рядом с Сириусом, это не было сделано намеренно, ей просто хотелось держать своих мальчишек, — которые до жути непривычно вели себя этим утром, — в поле видимости. Поттер молча кивнул, не отвлекаясь от новостей, и три пары глаз уставились на него в удивлении и ожидании. Гермиона поправила высокий ворот свитера, когда Блэк посмотрел на неё, казалось, друзья могли понять что-то лишь по одному взгляду парня. Ну, если бы они обратили внимание на сидящих перед ними людей. Мини поставила перед Гермионой чай и молоко, за что тут же получила улыбку девушки и скрылась из поля видимости. — Гарри, да что там? — её напрягало молчание, которое воцарилось за столом, каждый невербально установил правило, что, пока кто-то читает, все должны молчать. Но её тревожило серьёзное лицо друга, брови на переносице и поджатые губы. Очки чуть съехали на нос, но парень даже не собирался их поправлять, значит, новости действительно были важными. Позеленевший Рон лениво ковырялся в тарелки, бросая взгляды на друга. Перед ним стояло тёмно-коричневое зелье, которое вручила Мини, но он смотрел на него, как на своего заклятого врага, не решаясь сделать хоть глоток. — Годрик… — наконец-то выдохнул Гарри, сжал газету и бросил её на стул возле себя. — Что? — Вы не читали новости? — Поттер в удивлении поднял глаза на Гермиону и Сириуса. — Читали, — протянул Блэк. — Просто пока шли на кухню, память напрочь отшибло. Не потрудись и напомни, о чём вещает «Пророк» этим утром. Грейнджер толкнула его коленом под столом, и Сириус вернул ей такой же толчок. — Почти сразу же после того, как мы ушли, на Хогсмид напали. — Напали? — Рон, притянув зелье ко рту, резко повернул голову в сторону друга. — Пожиратели? — Да. В «Пророке» говорится, что Министерство подозревает, будто они были там во время праздника, просто, скорее всего… прятались в толпе. В «Трёх Мётлах», да и во всей деревне было столько народу, что никто в принципе и не обратил внимания на то, что там мог быть кто-то из последователей Волан-де-Морта. Тем более люди не знают, кто прячется под масками, а они ведь не пришли туда в одеянии Пожирателей. Слились с толпой, а после того, как ученики покинули заведение, напали на паб и всю деревню. Дамблдор был там, сражался с ними, — Поттер немного помолчал, размышляя над тем, что сообщил. — Это как-то очень странно со стороны Министерства — признавать, что мракоборцы не заметили Пожирателей. Гермиона сомневалась в том, что Пожиратели были там всё время, просто смешиваясь с толпой, нет, они слишком берегут своим задницы, чтобы так беспечно находится в кишащем мракоборцами пабе, они пришли гораздо позже. «Не боишься здесь появляться, когда вокруг столько врагов?» По правде, она думала, что Регулус блефует, просто хочет в очередной раз продемонстрировать власть Пожирателей, что-то вроде: «ты нас не видишь, но мы всегда здесь». Гермиона помнила, как, оглядываясь после слов младшего Блэка, не заметила никого, кто вызвал бы подозрения, потому что никого не было в тот момент, кроме самого Регулуса. Она ведь действительно думала, что слизеринец решил отвлечься от прислуживания Тёмному Лорду и провести вечер как обычный школьник. Теперь она была более чем уверена, что парень был среди тех, кто напал на деревню, ему пришлось проследить за тем, когда последний ученик покинет паб и вызвать Пожирателей для нападения. Странно, но теперь слова Регулуса казались чем-то вроде предупреждения. Серьёзно? — Они бы не смогли спрятаться в толпе, — высунула своё предположение Гермиона. — Их вызвали. — Вызвали? — Гарри смотрел на неё с таким доверием, с каким смотрел всегда, когда девушка о чём-то размышляла и собиралась развязать сложную логическую задачку, которая помогла бы им разгадать весь ребус полностью. — Но кто их мог вызвать? В пабе должен был быть их человек, который не вызвал бы подозрений у Ордена и мракоборцев, обычный житель деревни или ученик Хогвар… Сириус фыркнул так громко, что Гермионе показалось, будто воздух из кухни выкачали. Такая реакция ничего хорошего не принесла бы, а зная Сириуса, нужно было следить за ним в оба. — Известно кто, — прорычал он, сжимая руки в кулаки, и Гермионе захотелось накрыть их своими, чтобы хоть немного сгладить углы и снять напряжение. — Им повезло с ручной собачонкой, которая как раз заканчивает Хогвартс. — Это Регулус, — мягко сказала Гермиона, чтобы ещё больше не раззадорить Сириуса. Рон и Гарри переглянулись, ведя безмолвный диалог, Гермиона словно слышала каждое их немое слово, но не решалась вмешиваться. Было видно, что они о брате Сириуса вспоминали не так часто, как она, и было почти удивительно, что не Гарри, который так или иначе был связан с Регулусом из-за крестража, а именно Грейнджер контактировала с парнем чаще всех. — Сириус, — Гермиона заметила, как он сжимал скулы и щурил глаза, словно перебирал в голове мысли и общался только с собой, откидывая или, наоборот, подтверждая какие-то теории, касающиеся брата. — Мне плевать! — бросил он, точно обиженный на целый мир ребёнок, и с противным скрипом отодвинул стул, который едва не перевернулся. Парень, ни разу не прикоснувшись к еде, вышел из-за стола быстрее, чем девушка успела перехватить его руку, он, похоже, даже не заметил этого жеста, потому и поспешил на выход из кухни с такой скоростью. — Есть пострадавшие? — Рон кивнул на стул, на котором валялась сжатая газета, когда Сириус уже добрался до выхода, но остановился, желая всё-таки услышать полные новости. — Есть убитые, — глухо пробормотал Гарри, повернув голову к Сириусу. — И некоторые считаются без вести пропавшими. Следующее, что услышала девушка — то, как Блэк вышел из кухни, а потом вдруг что-то упало. Или разбилось. И снова. И снова. И снова… Словно с каждой разбитой фарфоровой вазой в дребезги разбивались любые надежды, что Регулус образумится и примет правильное решение.

***

Последующие дни слились воедино после новости о том, что Пожиратели напали на Хогсмид. Люди нервничали, родители учеников нервничали, учителя нервничали, потому что ещё ни разу армия Волан-де-Морта не подходила к школе настолько близко. Почти ежедневно происходили битвы, и Пожиратели становились всё сильнее и сильнее, словно тёмная магия подпитывала их, а не уничтожала, как это должно случиться. Наверное, их организм настолько свыкся уже с тьмой, которая жила в них, что он воспринимал её, как воздух, и если бы вдруг кто-то из Пожирателей прекратил пользоваться ею, тут же упал бы замертво, не получив желаемой дозы тьмы. Как наркоманы, которые жить не могут без очередного наркотика, так и последователи Тёмного Лорда не представляли своего существования без чёрной магии. Она дарила им чувство всесилия, власти и превосходства, и маги иногда действовали слишком безрассудно, подпитываемые адреналином и эйфорией от происходящего ужаса, который происходил по их желанию. Их часто отправляли на битвы, не волнуясь уже о том, кто в каком плену побывал и сколько слёз выплакал, потому что ресурсов было мало. Даже учитывая то, что Министерство всеми силами пыталось защитить людей, оно словно отдалялось от них, потому что, казалось, в приоритете у них была именно поимка Пожирателей, а не безопасность простого населения магического мира, которое не могло взять палочку и пойти в атаку против врагов. Гермиона видела, насколько тяжело давались Дамблдору некоторые решения, когда он отправлял орденовцев на битвы и миссии, но он был всегда нерушим в своих распоряжениях, и все старались слушать старика. Они логически сопоставляли факты, касающиеся политики директора и Министерства, что разнилась между собой, и все видели, что именно под руководством Дамблдора дела всегда идут лучше, чем под управлением Министерства. Мракоборцы погибали почти ежедневно, и Министерство не меняло своей тактики — идти лоб в лоб, напрямую, не скрываясь, даже если зелёный луч прилетит прямо в сердце или голову. Орденовцы же были более аккуратными, чёткими, слаженными. После Дирборна никто не был убит и никто не пропадал, в отличие от солдат Министерства. И несложно было вычислить, кто был лучшим стратегом. Гермиона пригнулась, когда в дерево попала красная вспышка, и ствол опасно покачался, создавая противный скрипящий звук, который отпечатался где-то в районе солнечного сплетения, заставив передёрнуть плечами. Матерь Божья, она ненавидела март за всю эту слякоть и болото, в котором приходилось бежать, падая и поднимаясь, чтобы постараться, хотя бы попробовать выжить, когда несколько Пожирателей гнались за ней, словно гончие преследовали лань. И сейчас она чувствовала, что, забегая всё дальше в лес, она сама протаптывала тропу к ловушке, из которой не выберется, и Пожирателям не придётся ничего делать. Она наотмашь бросила заклинание за спину, услышав квакающий звук, и, кажется, одна пара ног прекратила свой бег. Внутреннее ликование подняло голову: она стала сильнее, гораздо сильнее той Гермионы, которой была в будущем. Физические упражнения Джона здорово пригодились, а долгие тренировки с Гарри, Роном, Сириусом и Джеймсом подтягивали уровень её магической силы. Гермиона чувствовала это в себе, когда побеждала парней или когда битва проходила на её условиях, по её правилам. Ей нравилось, когда всё шло так, как она планировала и в один момент даже не заметила, как к ней, «чужестранке», начали прислушиваться более опытные волшебники из Ордена или мракоборцы, с которыми случалось бороться против Пожирателей бок о бок. Но сегодня, видимо, кто-то забыл проговорить заговор на удачу, потому что она, чёрт возьми, отбилась от группы волшебников, которые сражались в десятках километров от того места, где находилась она, когда побежала от преследующей её группы фигур в чёрных мантиях. Из-за дождя видимость была просто ужасной, случалось, что Гермиона не могла различить Пожирателей и «своих» из-за одинакового чёрного цвета одежды. Они тоже надевали чёрное на битвы, чтобы сбить с толку противников, этим выигрывая немного времени для удара, но почему-то никто не додумался, что это будет жутко неудобно для них же, потому что была перспектива корчиться из-за мук совести, если твоё заклятие попадёт в друга, например. Кто-то предложил носить опознавательные знаки, что-то вроде повязок на руках определённого цвета, но никто не успел реализовать эту идею, потому что их тут же вызвали на очередную битву, с очередной группой Пожирателей, и Гермиона очутилась в очередном лесу, не зная, как из него выбраться. Она пыталась трансгрессировать обратно, но словно оказалась в стеклянной банке или же под куполом, из которого невозможно было выбраться. Антитрансгрессионые чары были сильнее её мелькнувшего желания выбраться из этого леса. Кто их наложил? Это могли быть как Пожиратели, так и мракоборцы, которые всеми силами пытались не дать сбежать воинам Волан-де-Морта: те либо были доставлены в Министерство, либо погибали на поле боя — чаще случался второй вариант. И было страшно признавать, что картины трупов, валяющихся под ногами, уже не будоражили сознание, как это было раньше. Они с мальчиками не видели Вторую Магическую Войну во всей красе, поглощённые поисками крестражей, ребята находились в стороне от кровавых битв и информацию получали, только слушая «Поттеровский дозор» из старого радио Рона, которое Гермиона тайно ненавидела, потому что ничего хорошего, кроме родных голосов членов Ордена Феникса, в нём не было. В объятия этой войны они шли куда охотней, потому что здесь никто не искал спрятанные куски души Тёмного волшебника, а люди боролись, потому что сопротивление было чуть ли не единственным сильным оружием в их руках. Это была та мантра, которую они все себе повторяли каждый день, каждое утро и каждый вечер перед сном. Они сопротивлялись, потому что иного выхода не было. Война стала чем-то настолько неотъемлемым, что Гермионе казалось, будто после её завершения люди ещё долгое время будут жить в боевой готовности, ожидая нового вызова, нового нападения и новых потерь. По инерции тело подалось вперёд, и Гермиона свалилась на холодную мокрую землю, покатившись кубарем вниз со склона, чувствуя каждый корень и выступ своими рёбрами. Она застонала, когда падение прекратилось. Нельзя. Нельзя было медлить. Надеясь, что в чаще леса она сможет трансгрессировать, Грейнджер ринулась между плотно растущими рядом друг с другом деревьями, чтобы хоть немного задержать Пожирателей, которые ни разу не потеряли её, и девушка всё время слышала, как их ноги погрязают в болоте, когда они бежали по её следам. — Вижу её! — сиплый голос резанул по ушам, словно Диффиндо, заставляя ускориться. Даже то, что противникам было сложно бежать за ней по узким тропам, не мешало им оставаться прямо за ней, а практически голый лес никоим образом не прикрывал её. Со свистом пролетела вспышка мимо левого уха, и от этого звука можно было оглохнуть, потому что сама смерть пронеслась возле головы, лаская кожу ядовитым языком. И если бы девушку спросили, какой звук её приводит в ужас, она бы назвала звук от Авады. Она не боялась погибнуть, нет, но боялась, что, погибнув, оставит тех, кто ей дорог, и они не успеют спастись. Грейнджер чувствовала эту ответственность, которая иногда толкала на безрассудные поступки, только бы с друзьями всё было в порядке. Гриффиндорка остановилась, склонившись над землёй, когда показалось, будто быстрые шаги остались позади, а она оторвалась. Пожиратели быстро её догонят, и в распоряжении было всего несколько секунд для отдышки. Внутри всё жгло огнём, но было чёткое ощущение, что даже если бежать осталось ещё сотню километров, она пробежит — не ради своего спасения, а чтобы удостовериться, что с ребятами всё хорошо. — Гермиона! — она подпрыгнула от испуга и натянулась, словно тетива, когда прямо перед ней появились две фигуры в чёрном, с накинутыми капюшонами, за которыми невозможно было увидеть, кто скрывался. — Это я, тихо. Девушка от облегчения приложила руку к груди, успокаивая и так рваное дыхание. Вторая фигура молчала, смотря по сторонам. — Сириус. — Приятно познакомится, конечно, но давай бежать, — почти шёпотом съязвил парень и схватил её за руку, потянув на себя, когда голоса послышались слишком близко, чтобы продолжать стоять. — Миллеру не понравится, что мы медлим. Миллеру? — Джон! — Тише, Грейнджер, иначе мы все тут поджаримся, словно куры. Бежать можешь? — мужчина скинул капюшон взмахом головы, и девушка заметила новые шрамы на его обветренном сухом лице. Она только кивнула, и тот побежал вперёд, расчищая дорогу молодым людям. — Как вы нашли меня? — Лучший способ найти кого-то — потеряться самому, — заметил Блэк, крепко сжимая руку на её запястье. — Мы побежали за тобой почти сразу, когда увидели, что ты убегаешь в сторону леса, — Грейнджер почти завидовала способности парня бежать и говорить, потому что её горло словно полили бензином и бросили спичку в него. — Откуда они взялись? — прокричал кто-то из Пожирателей, будто прямо на ухо, и от близости этого звука Гермиона споткнулась, утягивая за собой Сириуса. Чёрт! Джон остановился, заметив торможение Гермионы и Сириуса, и из его палочки вырвался уже настолько знакомый свет, что гриффиндорка даже не дрогнула, и её бывший инструктор, похоже, остался этим доволен. — Переросла свои страхи, девочка? Переросла ли? Наверное, да, учитывая то, что теперь она воспринимала некоторых убийц как героев. Убить убийцу — решение более мудрое, чем пасть от его палочки. Животный закон, который позволял им выживать в этой войне. Она не успела ответить, потому что в следующее мгновение, словно из-под земли, выросла чёрная высокая фигура, которая одним лёгким движением пальца заставила появиться из ниоткуда крепкие верёвки. Они, точно змеи, обвились вокруг рук и ног, заползая в самые рты, чтобы невозможно было и слова сказать, и девушка почувствовала, как её ладонь выскользнула из хватки Сириуса. Их откинуло в разные стороны, припечатывая к деревьям; зубы противно цокнули, когда Гермиона больно ударилась головой о ствол, и оставалось только благодарить высшие силы, что она не откусила при этом язык. Грейнджер поняла, что антитрансгрессионные чары на поле наложили именно Пожиратели, потому что только перед появлением Беллатрисы купол открылся, впуская тьму и её хозяйку. Опять. Опять это чувство пойманного трофея, но теперь она была не одна, и осознание того, что это из-за неё Сириус и Джон оказались связанными Инкарцеро, причиняло боль гораздо сильнее, чем ощущение жгучих верёвок, стягивающих кожу. — Вы, идиоты, не смогли поймать какую-то девчонку? — голос, который Гермиона не перепутала бы ни за что на свете только потому, что он гнилью въелся в неё, записываясь старой виниловой пластинкой на подкорках головного мозга. — Она ведь не одна, миссис… — А мне плевать! — заорала Беллатриса так, что птицы, сидевшие на верхушках деревьев, взмыли в воздух чёрной тучей. Грейнджер видела, с какой яростью смотрел на кузину Сириус, пытаясь освободиться из цепких пут, но магия Лестрейндж была настолько сильной, что даже когда она отвлекалась на Пожирателей, которые прибежали почти сразу же, как она появилась в лесу, никто из связанных не смог пошевелиться. — Вам велено было поймать её и доставить ко мне, чтобы я лично с ней разобралась, а вы не смогли справиться с элементарным заданием. Наблюдать за тем, как Беллатриса отчитывает Пожирателей, было… необычно, но ничего необычного не было в том, что они склонили головы перед ней, молча признавая своё поражение, потому что абсолютно точно знали, что перечить этой женщине — значит подписать себе смертный приговор. Гермиона видела, как вздымалась туго затянутая в жёсткие ткани грудь женщины, как изящно покачивались бёдра, когда она, минуя её, Сириуса и Джона, прошла к склонившим перед ней головы соратникам. — Мне кажется, — прошептала она, и гнилые листья начали подпрыгивать от концентрации тёмной магии, исходившей от женщины. — Вы не достойны чести называть себя Пожирателями смерти, — яд из её горла полился, словно бальзам, который вроде бы должен помочь, потому что он такой сладкий-сладкий, но в какой-то момент ты понимаешь, что вливаешь в горло неразбавленную смерть, но сделать ничего уже не можешь. Так было и с этими Пожирателями, которые не решились сбежать, а покорно ждали своей судьбы, и Белла стала тем жнецом, который снёс им головы окровавленным серпом, потому что именно она была их судьбой в эту минуту. Крик боли наполнил лес, когда Беллатриса, даже не касаясь палочки, подожгла лица тех, кто не смог исполнить её приказ. Вообще-то, ещё чуть-чуть, и их бы поймали, и те, кто скрывался за масками, могли быть сейчас живы. Ещё чего! Она не станет жалеть Пожирателей и глаз от страшной картины тоже не отведёт, потому что Джон смотрел, и Сириус смотрел, Гермиона не позволила бы себе показать, что её поразила настолько жестокая смерть тех, кто служил Волан-де-Морту от руки самой ярой его приспешницы. Белла скучающе отвернулась от картины того, как огонь распространялся по всему телу волшебников, не задевая при этом костяных масок, словно это было настолько ценным и священным, что даже думать нельзя было о том, чтобы как-то навредить атрибутике Пожирателей. Она была одна, но было ощущение, что Лестрейндж может заменить целую армию, может уничтожить весь мир в одиночку, взорвать планету, только бы выслужиться перед хозяином. Маска женщины испарилась, едва она повела рукой, открывая настолько белую кожу, что она казалась серой, и Гермионе захотелось вжаться в дерево ещё больше, чем она уже была вжата в него, потому что острый взгляд Беллы вонзился прямо в её глаза. Возможно, ещё немного, и из них хлынет кровь. — Ты. Одно слово, но этого хватило, чтобы гриффиндорка поняла, что, наверное, должно произойти настоящее чудо, чтобы она смогла выжить сегодня, чтобы они все смогли. Но склонять голову она не собиралась. В следующую секунду Беллатриса повернулась к ней спиной, рассматривая Сириуса, склонив голову набок. Блэку так хотелось вырваться, чтобы размазать эту гадкую ухмылку по её лицу вместе с тёмно-бордовой помадой. Мышцы натягивались вместе с верёвками, когда парень пытался тщетно разорвать их, потому что это было ещё одной вещью, которая доставляла этой сумасшедшей удовольствие — знать, что всё находится под её контролем. — Ты не должен быть здесь, Сириус, — притворно-сладким голоском прошептала она, подходя ближе. — Для тебя уготовлена другая судьба. Ну, скажешь мне что-нибудь? Верёвка, которая не позволяла ему говорить, ослабла, и парень вытолкал её языком. — Гори в аду, — прошипел он, придвигая своё лицо к лицу Беллатрисы. — Только вместе с тобой, Сириус, как настоящая семья. Мы ведь семья, помнишь? — их носы почти соприкасались, и Блэк с трудом поборол желание треснуть кузине лбом по лицу, но она тут же отвернулась, когда позади неё послышался звук трансгрессии. — Здесь семейный вечер или как? — знакомый голос мужчины, лицо которого скрывала серебристая маска, какая была и у Лестрейндж, и у тех, кто находился в узком кругу приближённых к Волан-де-Морту; обычные «рядовые» Пожиратели носили белые костяные. Беллатриса вздёрнула чёрную тонкую бровь, повернувшись к Сириусу, и улыбнулась уголком губ. Три фигуры стояли за ней, не снимая масок, в отличие от женщины, и парень почти был уверен в том, что знал, кто скрывался за масками. Его едва не затошнило от количества Блэковской крови на этой небольшой территории. За всё время, проведённое за пределами дома, он уже воспринимал больше, чем двух Блэков, как врагов. Они и были врагами, нужно было смотреть правде в глаза. — Должна быть только она, — Белла кивнула в сторону Гермионы, которая всё ещё пыталась удержать ту уверенность и смелость, которая ей была присуща. Она вздёрнула подбородок так высоко, что могла бы посоревноваться с Беллатрисой: кто кого переиграет в этой игре презрения в глазах друг друга. — Эта грязнокровка сбежала с Гриммо, когда её уже ждал смертный приговор. И он тоже, — Пожирательница кивнула на Миллера, который яростно сжимал руки в кулаки и смотрел на неё с огромной ненавистью. Если бы только ненависть могла убивать. — Зачем она тебе? Её всё равно убьют во время битвы, зачем тратить силы на… это? — Сириус узнал его. Тот, кто вызвал Пожирателей после праздника, тот, кто собственноручно отдал свою жизнь фанатику. Если, конечно, эта жизнь не оборвётся так же нелепо, как у безымянных Пожирателей, которых прикончила Белла, то это будет, наверное, лучшим достижением Регулуса за все годы службы. — Как зачем? Как зачем? Тебе разве не хочется быть причастным к моменту, когда будет уничтожена ещё одна грязнокровка? — Мне противно. Сириус ухмыльнулся. Он знал Регулуса гораздо лучше всех, кто здесь находился, лучше Беллатрисы и уж точно лучше братьев Лестрейндж, которые грозными тучами нависали над Регулусом. Сириус знал его, даже если не хотел признаваться в этом себе. И он точно знал, что Регулус испытывал не отвращение, а страх. Эти едва заметные предательские нотки то и дело проскальзывали в его голосе, и Сириус был безумно рад этому факту, потому что, зная что-то тайное, можно ранить очень больно. Ему хотелось. — Ты — трус, — заявил он, смотря в прорези прищуренных глаз, в которых мелькнула сталь, когда их взгляды встретились, и Сириус не сомневался, что в его глазах Регулус видит то же самое. — Признайся, тебя держат в ряду Пожирателей только потому, что Беллатриса хлопочет над тобой, словно мамочка? Она придерживает твою руку, когда ты чертишь руну в виде молнии? — Заткнись! — заверещала Беллатриса, а Блэк понял, что попал в цель, потому что Регулус не произнёс ни слова, неотрывно наблюдая за братом, который взъерошивал его нутро раскалёнными щипцами. — Покажи ему, — Белла подскочила к Регулусу. — Покажи ему, на что ты способен. — Но я… — ДАВАЙ! — заорала Лестрейндж, переменившись в лице. Теперь его изуродовала маска такой злобы, что женщина стала похожа на старую ведьму из детских сказок. И Сириус понял, почему Пожиратели так преклонялись перед ней, — она была настоящим дьяволом, если он, конечно, существовал, а если нет, то кузине идеально бы подошла роль королевы Ада. Регулус замялся, бросив ещё один взгляд, полный ненависти, на Сириуса, а затем Гермиона упала на землю, когда верёвки отпустили её тело и растворились в воздухе. — Финальный удар мой, но ты можешь продемонстрировать свою силу, милый, — голос Беллы стал снова сладким, почти убаюкивающим, но все знали, что эта обманка, за которой следует вовсе не сон. — Тебя нужно было уничтожить ещё раньше, как только ты попала в мой дом, в твоей крови нет ничего, кроме грязи, и ты ничего не значишь, — она обращалась к Гермионе, которая, придерживаясь за дерево, поднялась на ноги. Сириус почти проклинал себя за то, что не мог освободиться — каждый раз, когда он пытался вырваться, верёвки сжимались крепче, и в какой-то момент показалось, что они его раздавят, словно дьявольские силки. — Прикоснёшься к ней хоть пальцем, и я вырву твоё сердце голыми руками, — прорычал Сириус, чувствуя, как ярость всё больше заполняет его тело, смотря, как поднимается палочка Регулуса на уровень глаз. Беллатриса повернула голову к нему, и на лице читалось такое удивление вместе с… радостью, что Блэк сразу же почувствовал приступ тошноты, подбирающейся к горлу. — Неужели… — женщина прижала одну ладонь, обтянутую чёрной перчаткой ко рту, а второй направила свою палочку на Сириуса. — Легилименс! Мозг словно обдали кипятком, а потом начали отслаивать ненужные картинки, которые не принесли бы никакой пользы. Нет-нет-нет. Он не был слабым, он умел сопротивляться, всё детство практиковал Окклюменцию, чтобы мать не смогла увидеть то, что ему хотелось оставить только в своей голове. Сопротивляться. Нужно сопротивляться. Он чувствовал, как разум возводит невидимый барьер, не пропуская Лестрейндж внутрь головы, отталкивая. Сейчас его сознание напоминало щит, утыканный стрелами, и стрелы продолжали лететь беспрестанно, чтобы свалить всё-таки противника. Нельзя. Было тяжело, — нужно было отдать должное Беллатрисе, — она была превосходным легилиментом, и парень буквально чувствовал, как трясётся от напряжения тело, пытаясь противостоять пыткам разума. — … тогда рухнет… — обрывки разговора долетели до него, но Блэк так и не понял, о чём говорила Беллатриса, он не мог позволить себе отпустить этот барьер и концентрировался только на нём. Внезапный истошный крик затопил его голову, и парень услышал, с каким грохотом обвалилось то, что сдерживало Беллатрису. Картинки поплыли, будто по дуновению ветра, и ни одна попытка удержать их не увенчалась успехом. Круцио Регулуса заставляло извиваться на мокрой сырой земле в талом снеге и болоте, пока палочка парня была направлена на неё. Но отдельной пыткой был приглушённый крик боли Сириуса, сразу же после того, как она упала на землю, а из горла вырвался первый визг. Это из-за неё, из-за неё он сломался; Беллатриса была искусна в пытках и прекрасно знала, на что стоит надавить, чтобы получить то, что желала. Было больно. Но не так, как бывало при пытках Лестрейндж, когда хотелось содрать собственную кожу, чтобы прекратить ту агонию, которая всегда тебя накрывает, когда ты оказываешься в руках Пожирательницы. Во время пыток Беллы хотелось умереть, но во время пыток Регулуса хотелось продолжать бороться, потому что… было терпимо. Больно, но терпимо. Он словно делал это, чтобы от него отстали, но не желал этого так же сильно, как желала кузина и, наверное, стоило поблагодарить судьбу за то, что в качестве палача преподнесла ей младшего Блэка, а не его Беллатрису. Но она продолжала кричать так, чтобы Пожиратели поверили в то, что она действительно страдает, хотя была уверена в том, что Регулус знает, что жуткой боли она не чувствует, он ведь сам контролировал свою магию. Рьяная фанатичка Тёмного Лорда желала ей смерти и хотела закончить то, что, собственно, собирались сделать Пожиратели ещё в доме Блэков. Тогда Вальбурга сказала, что не позволила бы в своём доме убить, но она была совсем не против, чтобы убийство случилось где-нибудь в другом месте. Неужели Беллатрису действительно так задел побег Гермионы, что она всё это время провела с мыслью, как бы схватить девушку и лишить жизни? Вспышка боли исчезла так же быстро, как и появилась, когда действие заклятия оборвалось, и откуда-то послышался новый голос совсем молодого парня. Гермиона словно находилась в аквариуме, наполненным водой, не дыша и не ощущая, но она точно слышала голоса: — Тёмный Лорд здесь и, чёрт возьми, вы нужны ему сейчас же!