Маховик: Во Власти Времени

Тьма. Тьма. Тьма. Сириусу казалось, всё, что его окружало — одна лишь тьма. В ней умирали звуки. В ней утопали образы окружающих его людей. В ней терялась реальность. В ней сгорал он сам. Но там же Блэк находил и какое-то относительное спокойствие, ограждая себя от внешнего мира, который каждую чёртову минуту пытался разорвать его на куски. Вырвать внутренности и превратить их в крошку, растерев меж обугленных пальцев. И было ощущение, что начать ему хотелось именно с сердца парня. Потому что оно никогда так сильно раньше не болело. И никогда ещё не было ему так паршиво. Мир будто в один миг возненавидел его так сильно, что обрушил на него всю свою злобу, не позволяя укрыться от неё. И Сириус давился ею, чувствуя, как горло сжимают спазмы, и не находил в себе сил, чтобы начать сопротивляться. И, может, не стал бы, даже если бы они у него были. Потому что он заслужил всё то, что происходило с ним. Он не хотел жалеть себя, но в то же время не мог решиться на то, чтобы посмотреть в лицо правде. Он знал, что она разрушит его окончательно. Сломает, не прилагая усилий, как сухую ветку, потому что от него почти ничего не осталось. Он чувствовал себя пустым. Неживым. Ненастоящим. Но если Блэк действительно превращался в такое вот существо, которое должно было лишиться всех своих чувств и эмоций, тогда почему вся боль, которая змеями обвивала его тело, не исчезала? Он не знал. И, наверное, никогда не узнает. Это было слишком сложно. Слишком сложно для израненного произошедшими событиями сознания. И чтобы не сойти с ума окончательно, — если этого ещё не произошло, — он спасался, убегая от жизни. И, быть может, это и было его судьбой? Убегать. Всегда куда-то бежать. От кого-то или чего-то. Только вот сейчас Блэк не знал дороги, по которой бежал. Не знал, что его ждёт впереди. И понятия не имел, сумеет ли убежать. У него не было цели, поэтому и дорога была петлистой, сложной, запутанной. Каждый второй шаг был неверным, и парень падал. Падал. Падал. Падал. И в какой-то момент он больше не захотел подниматься. Блэк спрашивал себя каждый раз, когда трезвые мысли начинали брать верх над пьяными: к этому ли он стремился? Разве ради этого момента он существовал столько лет, желая сдохнуть в эту же секунду? Музыка в магловском баре играла громко. Люди вели себя шумно: танцевали, смеялись, пели. Вряд ли они обращали внимание на какого-то парня, который сидел у барной стойки, глотая виски раз за разом, почти не делая перерывов. Бармен поглядывал на него обеспокоенным взглядом, от которого Сириуса начинало тошнить. Незнакомец предложил ему остановиться. Блэк послал его, рявкнул, чтобы тот не лез не в своё дело и заказал ещё два стакана. Ему хотелось напиться. До потери сознания. До рвоты. До такого состояния, чтобы даже имени своего не мог вспомнить. Чтобы забыть всё. Абсолютно всё, как самый страшный кошмар в своей жизни. Но воспоминания не могли никуда исчезнуть. Казалось, они застолбили себе место в его голове, чтобы каждый раз, даже когда парень закрывал глаза, он видел мёртвых друзей. Сириус тёр пальцами веки, чтобы перед глазами появлялись мерцающие круги, которые должны были своими бликами перекрыть картину смерти. Но ничего не получалось. Потому что это было не перед глазами. Это было в самом Сириусе. И ему бы пришлось выдавить из себя образ Джеймса, который погиб, не имея при себе волшебной палочки, и образ лежащей возле детской кроватки Лили, что раскинула руки, как бы даже после смерти продолжая защищать собой Гарри. Блэк не мог избавиться от этого. Не мог. Не мог. Не мог. Потому что это было бы нечестно. По отношению ко всем. Он ненавидел себя достаточно сильно, чтобы позволить себе забыть. — Как долго ты собираешься пить? — голос, прозвучавший над самым ухом, показался Сириусу крюком, который вытянул его из тьмы на поверхность, где музыка хлынула в уши, а яркий свет ударил в глаза. Блэк ещё несколько секунд смотрел прямо перед собой, не моргая и не поворачивая головы к тому, кто обратился к нему. Затем он моргнул, втянул воздух через нос, взял в руку стакан с янтарной жидкостью, осушив его одним глотком. Парень демонстративно повернулся в сторону, откуда доносился голос, и наткнулся на встревоженный взгляд Римуса. Он стоял, опершись на барную стойку, и изучающим взглядом смотрел на Сириуса. Блэк выгнул бровь и качнул головой, как бы спрашивая парня, чему он так удивляется. — Я спросил… — Я тебя слышал, — небрежно отмахнулся Сириус, потянувшись ко второму стакану, но Римус его опередил, отодвинув стакан так, чтобы Блэк не смог взять его в руки. Парень раздражённо вздохнул и отвернулся от Люпина. — Что тебе от меня надо? — рыкнул он едва громко. Может, Римус вообще его не услышал, так как музыка заглушила слова Сириуса. — Чтобы ты взял себя в руки, — поучительным тоном произнёс он, и Блэк закатил глаза. — Сколько ты уже пьёшь здесь? Мы не видели тебя со дня похорон, а ведь прошла уже почти неделя. Все волнуются, — Люпин старался говорить ровно и спокойно, но Сириус услышал, как дрогнул его голос при словах о похоронах друзей. — Мне очень жаль, — лениво отозвался Блэк. — Правда? — Нет. Люпин поджал губы. По выражению его лица можно было понять, что он не был удивлён ответом Сириуса, но своего привычного негодования не продемонстрировал. — Тебе нужно остановиться, Сириус, — спокойно сказал Римус. — От этого, — он кивнул на стакан, на который Блэк иногда поглядывал, не имея возможности взять его в руки, — никому не легче. — Мне легче, — ответил парень, сжав скулы. — Правда? — изогнул бровь Римус. — Ты ведь даже не пьянеешь. Так как ты находишь своё успокоение? Это была правда. Эффект от крепкого алкоголя проходил всего за несколько минут, и только на протяжении этого времени ему становилось легче. Действительность возвращалась слишком быстро и била его с удвоенной силой в центр солнечного сплетения так, что хотелось согнуться пополам и выплюнуть все свои внутренности. — Отстань, — махнул рукой Сириус в сторону Римуса, едва не задевая его лицо пальцами. Он уклонился, но не отступил. — Как ты вообще нашёл меня? — нахмурился он, косясь на Люпина. — Пришёл на запах перегара, — бросил Римус, и Сириус хмыкнул. — Смешно, — протянул он. — У меня есть причина пить, — сказал он спустя десять секунд. Да, Сириус считал. — Мои друзья погибли, — он сморгнул пелену слёз, которая появилась, как только он заговорил о Джеймсе и Лили. — И я по ним очень скучаю. Он заметил, как Люпин сжал зубы. Его линия челюсти стала идеально ровной, а вена на виске начала пульсировать. — Они были и моими друзьями, если ты не забыл, — произнёс он медленно, почти по слогам. Зубы Сириуса клацнули. — Верно, — выдохнул он, кивая. — Выпьешь со мной тогда? — склонив голову, Блэк кивнул на стакан. Римус недовольно поморщился и тяжело вздохнул. — Хочешь превратиться в алкоголика? — Если при этом существует вероятность всё забыть? — лишённым каких-либо эмоций голосом спросил Сириус. — Да. Римус отвёл от Блэка взгляд и прокашлялся. Было видно, что ему плохо. Плохо, как и Сириусу. Но почему-то переносил он трагедию более стойко. Возможно, потому что не он винил себя в смерти Лили и Джеймса? — Ты ненавидишь меня, да? — глухо пробормотал Блэк, разглядывая профиль Люпина. Ему захотелось ссутулиться, сидя на высоком стуле, когда парень посмотрел на него. — За то, что я подозревал тебя. Уставшее лицо Люпина приняло задумчивое выражение. Он поджал губы, не отвечая, и Сириус вдруг понял, как сильно боится услышать ответ. Хотя, честно говоря, он заслуживал. Опять же. Он всё это заслужил. — Нет, — всё ещё не поворачиваясь к Сириусу, ответил Римус. — В моей жизни не так много людей, которыми я дорожу, и которые… я надеюсь, дорожат мной, чтобы ненавидеть их. Ненавидь я каждого, кто так или иначе думал обо мне плохо, я провёл бы всю свою жизнь в одиночестве. Он опустил голову, посмотрел на стакан, который отнял у Сириуса, и, сжав в руке, выпил содержимое, тут же скривившись. — Как ты это пьёшь? — выдохнул он, выпучив глаза. Увидев, что Сириус смотрит на него, находясь в полном шоке, он со стуком поставил стакан обратно. — Тем более на слушании, до того, как тебе дали сыворотку правды, я поверил в то, что ты действительно виноват в их смерти. Сириус опустил глаза. Так считали многие. И, несмотря на то, что его оправдали, он всё равно винил в том, что произошло, себя. — Так и есть, — буркнул он, — я виноват. Это я предложил, чтобы Пи… — парень запнулся, почувствовав, как ещё непроизнесённое имя предателя обожгло горло. Внутри него проснулась ненависть, которая росла с каждой секундой, пока Блэк думал о нём. — Ты не знал, — прервал его Римус, поняв, что Сириус собирался сказать. — Никто из нас не знал… — Да, но я мог бы догадаться. — Не мог бы, — покачал головой Люпин. — Никто не смог бы. Ты сделал достаточно для того, чтобы защитить Поттеров, а предательство Хвоста — не твоя вина. Блэк опустил голову на ладони, громко застонав. Даже эти слова не помогали. Вообще-то, ничего не помогало. — Думаю, сейчас не место и не время говорить о том, что случилось. И искать тех, кто виноват. Они все понесли своё наказание за то, что случилось. А тебе нужно поспать, отдохнуть, набраться сил и собраться с мыслями, Сириус. Давай, — Римус сжал локоть Блэка, потянув вверх, — пошли домой. Тебя там ждут. — Ты можешь представить, что на месте Рона мог быть я, Римус? — спросил Блэк, поддаваясь парню и поднимаясь на ноги. — Ведь это меня могли посадить в Азкабан. — Никто бы не позволил тебе оказаться на его месте, — спокойно ответил Люпин. — Рядом с тобой есть люди, которые заботятся о тебе больше, чем о себе. Тебе стоит ценить это. Блэк промолчал. Просто не нашёл слов для ответа. Или же он не хотел проговаривать вслух то, о чём думал всё это время. Он не был согласен с Римусом. — Мне жаль его, — буркнул вместо ответа Блэк. — Рона. Он не заслужил всего этого. Они с Римусом пошли к выходу из бара, минуя танцующих людей. Это было весьма гадко, наверное? То, что в месте, где люди веселились, Сириус пытался усыпить своё горе. — Мне тоже, — ответил Люпин, когда они вышли из бара. — Мне жаль каждого из нас, но… наверное, это и есть наша судьба. — Пошла она к чёрту, эта судьба! — бросил Блэк, покачнувшись на ногах. Похоже, действие алкоголя было сильнее, чем он думал. Римус повёл Сириуса дальше, собираясь отвести его домой, в спокойствие и безопасность. Только вот парень прекрасно понимал, что впереди его ждало то, от чего он так сильно хотел спрятаться всё это время. И это было не спокойствие, а разрушение. Снова. Сильнее, чем прежде. Он чувствовал, как мир рассыпается с каждым его шагом, оседая горьким пеплом на языке. И не мог остановиться, продолжая этот путь.

***

Она нашла его ранним утром. Сириус лежал на диване в гостиной, прикрывая ладонью глаза, будто пытаясь спасти их от солнечного света. Здесь царил полумрак, поддерживаемый камином, тепло от которого согревало каждого, кто оказывался поблизости. Но тем не менее плеч Гермионы коснулся холод, который появился словно бы из ниоткуда. Он постучал её по плечу, и девушка развернулась, проверить, не стоял ли сзади кто-то реальный. Моргнув, она вгляделась во тьму, которая осталась ждать её на лестнице. Никого. Это просто её фантазия. Грейнджер вновь посмотрела на фигуру Сириуса. Казалось, он прекратил дышать, и Гермиона решила, что парень действительно спит. Она с особой осторожностью подошла к дивану, не желая тревожить его. Девушка не видела Сириуса около недели. Он сбежал сразу после похорон Поттеров, и никто понятия не имел, куда он делся. Регулус пытался найти его, позволяя Гермионе оставаться под крышей вместе с Гарри, который больше, чем кто-либо нуждался во внимании и заботе. Грейнджер пыталась дать ему это. Заполнить ту брешь, которая осталась после смерти Лили. Хотя она трезво понимала, что никогда в жизни ей не удастся заменить мальчику родную мать. Гермиона подцепила пальцами покрывало, собираясь укрыть им Блэка, но она остановила себя за миг до того, как он дёрнулся и убрал руку от лица. Грейнджер застыла над Сириусом, не решаясь пошевелиться. Она смотрела на него, не моргая, сверху вниз, пока он лежал с закрытыми глазами. По тому, как часто вздымалась его грудная клетка, можно было понять, что он не спал. — Сириус?.. — позвала она его едва громко. Он даже не пошевелился. Только в мерцающем свете девушка могла заметить, что веки его дрожали. Он словно сдерживал себя от того, чтобы открыть глаза и взглянуть на неё. Она вновь попыталась укрыть его, но Блэк поднял руку, чтобы оттолкнуть от себя её ладонь. — Оставь это, — буркнул он сонным и хриплым голосом. — Не нужно. — Я просто… — Грейнджер запнулась, когда он открыл наконец-то глаза, но тут же отвернулся, не смотря на неё. — Ты в порядке? — тихо спросила девушка, комкая в ладонях мягкое покрывало. — В полном, — отмахнулся Блэк. — Не видно? Гермиона сглотнула слюну, превратившуюся в кисель. Что-то дёрнулось прямо посреди горла. А затем всё затихло. Полностью. Даже успокаивающий звук догорающих поленьев утих, будто кто-то пригладил жаркий огонь голой рукой. Грейнджер переступила с ноги на ногу, а затем присела на край дивана, своим бедром касаясь бедра Сириуса. Она не заметила, и вряд ли это заметил даже сам парень, но, как только она его коснулась, он отодвинулся. Просто для того, чтобы между ними образовалось пространство. Всего в несколько сантиметров. — Мы волновались, — выдохнула Грейнджер. — Где ты был? Он не ответил. Так и продолжал смотреть куда-то в сторону, не поворачивая к Гермионе голову. — Ответь же мне! — тон её голоса стал выше. На секунду ей показалось, что она могла разбудить Гарри, но спустя несколько секунд тишина не исчезла. Дом так и оставался быть немым. И только Гермиона пыталась это разрушить. — Не важно, — Блэк говорил так, будто ему было лень даже рот открывать. Он слегка сместился, вновь касаясь её. Только теперь он не отодвигался. Гермиона успела заметить, когда Блэк поворачивался, каким нездоровым он выглядел: слишком бледная кожа, которая приобрела скорее болезненный оттенок, а не привычный, приятный, слегка сверкающий; красные глаза, которые смотрели в пространство тяжёлым взглядом; сухие, искусанные губы. Сириус напоминал одну из худших версий себя. По тому, как он смотрел, лежал, говорил, можно было понять, что парень устал. Очень. Очень устал. Казалось, он не спал всё то время, пока они его не могли найти. А ещё… что-то в его взгляде было такое, чего Гермиона никогда прежде не видела. Более того, даже не подозревала, что сможет увидеть когда-нибудь. — Кто тебя нашёл? — Римус, — ответил Блэк на выдохе. Хорошо. Это была неплохая новость. Гермиона знала о том, что в ту ночь Сириус пришёл к Люпину, подозревая его в предательстве, но она не думала, что Люпин сможет так быстро отпустить это. Хотя, наверное, после смерти лучших друзей приоритеты их изменились. Они сами изменились, и Люпин продемонстрировал это, когда решил найти, а потом привести Сириуса домой. — Гарри, — прошептала Грейнджер не потому, что боялась говорить громко, а потому что её голос подводил её, дрожа, как только она заводила разговор о крестнике. — Кажется, он привык ко мне. Он больше не плачет так много, как раньше. Гермиона говорила это с надеждой на то, что новости о Гарри смогут отвлечь Сириуса от его мыслей, в которые он так сильно погружался, морща лоб и хмуря чёрные брови. Но в ответ парень выдал только: — Понятно. И холод опять прошёлся по шее длинными тонкими пальцами, оставляя следы изо льда на нежной коже. Грейнджер повела плечами, впиваясь взглядом в профиль Сириуса. Да чёрт возьми! Почему он вёл себя… так? Нет, Гермиона, конечно, понимала, что он сейчас проживает свой худший период жизни, горюя по Джеймсу и Лили, но она ведь хотела ему помочь. Утешить. Понять. Даже понимать не пришлось бы, потому что она на собственной коже почувствовала, что это такое. Когда тебя лишают людей, которые были с тобой с самого детства; которые прошли с тобой столько всего; которые стали неотъемлемой частью твоей жизни. Да, Гермиона знала это чувство очень хорошо. Она проживала его не впервые. Гарри. Потом Рон. Они оставили её. Один из них умер, второй — пожертвовал собой, чтобы история не повторилась. И они оставили её с этой неизвестностью и туманностью, которые так сильно пугали девушку. Она только недавно поняла, что больше всего на свете боялась неизвестности и одиночества. Одиночество в неизвестности? Да, это подходило. — Послушай, — робко произнесла Грейнджер. Она протянула руку, чтобы коснуться его ладони, которую он сжал в кулак, как только девушка прошлась по его костяшкам кончиками собственных пальцев, — я могу выслушать тебя, ладно? Только не закрывайся, пожалуйста. Я очень волнуюсь. Очень, Сириус. Я понимаю, что творится в твоей душе, но я могу помочь. Я хочу помочь. Джеймс, он был твоим лучшим другом, и ты… — Надо же… — хмыкнул Блэк, перебивая её. — Твоего друга упекли в Азкабан, а ты волнуешься обо мне, — внезапно он поднял глаза, встречаясь в ней взглядом. — Наверное, я должен чувствовать благодарность, да? Гермиона открыла рот, собираясь что-то ответить, но не нашла для этого слов, пока Сириус рассматривал её будто под лупой. Изучая, оценивая. — Сириус, я не… — Хочешь помочь — оставь меня в покое, пожалуйста, — устало выдохнул он. Он судорожно сжал руки в кулаки. — Уйди. Я хочу побыть один. — Что? Казалось, её вопрос эхом отбился от стен дома и ударил прямо в грудь. — Ты слышала. Слышала, да, но понимать не хотела. Ладно. Ладно. Может, это было правильно. Он только вернулся. Ему нужно время. Она произнесёт слова поддержки, которые заготовила заранее, уже днём, когда Сириусу станет чуть легче. Грейнджер поднялась на ноги, бросая мягкий плед на спинку дивана, не пытаясь вновь укрыть им Блэка. Он снова закрыл глаза, тяжело вздыхая. Лицо его будто исказила судорога, когда девушка посмотрела на него ещё раз, прежде чем развернуться и направиться к лестнице. Наверное, в чём-то Сириус был прав. Она действительно была странной, пытаясь успокоить его, не думая о собственном урагане, который беспощадно терзал её душу. Разрывал её на кусочки, когда тянул в разные стороны. Каждый раз, когда она вспоминала о том, что произошло с Поттерами, что произошло с Марлин, что произошло с Роном, она чувствовала вину, которая пыталась её полностью поглотить, точно чёрная бездна. За то, что Гермиона сыграла такую роль в их судьбах. Девушка не хотела всего этого. Меньше всего на свете ей хотелось быть причиной чьих-то страданий. Но так получилось, что люди страдали. И по большой части из-за неё. Может, Уизли и говорил ей, что он ни о чём не жалеет, но Грейнджер не могла смириться с тем, что друг решился пожертвовать собой ради счастливого будущего. Оно не могло быть счастливым полностью, когда девушка почти всё время думала о судьбе парня. Она не могла быть счастливой, зная, что где-то в холодной тёмной камере находится её лучший друг, которого, возможно, ежедневно пытают дементоры, высасывая его счастливые воспоминания. Их у Рона было немало, он был счастливым человеком в прошлом, в конце концов. Но кто знал, сколько этим монстрам понадобится времени для того, чтобы дойти до дна и полностью опустошить её друга. Пожалуйста, будь сильным, Рон. — Гермиона! — напряжённый голос Сириуса стал цепями, которые сковали её тело, не позволяя двигаться. Она резко замерла на месте, так и не дойдя до лестницы. Гермиона медленно повернулась к Блэку, отметив, что он поменял положение и теперь не лежал, а сидел на диване, рассматривая её почти в упор, чуть склонив голову в излюбленной манере. Она качнула головой, задавая про себя вопрос, что понадобилось парню. Сириус ещё несколько секунд молча глядел на неё, и под этим его взглядом, пытливым, пристальным, Грейнджер стало неуютно. Ей захотелось отойти чуть в сторону, спрятаться в тени, чтобы не чувствовать себя вещью, которую почему-то внезапно решили оценить. Как тогда, в зале заседания, где сотни глаз изучали её, пытаясь пробраться внутрь её головы, чтобы узнать ещё больше информации. Никому из них не удалось, а вот у Сириуса, похоже, это получалось. У него всегда получалось делать всё лучше других, когда дело касалось её. — Ты ведь всё знала, правда? — без каких-либо эмоций в голосе. Так непривычно. Почти спокойно и размеренно, словно пробовал на вкус каждое слово, прежде чем озвучить его. Ей показалось, что она провалилась под лёд. Так холодно и страшно стало в один миг. Всего миг. И она даже не пыталась всплыть, чтобы спастись с помощью воздуха. — Что? — под ложечкой неприятно засосало, по шее стекла капля пота, несмотря на то, что кожа покрылась мурашками, словно девушка стояла на ветру. — Я видел твои глаза той ночью, Гермиона, — несмотря на то, что он говорил спокойно, даже его поза кричала ей о том, что грядёт что-то страшное. Вот так резко. Вот так больно. Вот так невыносимо. — В них не было удивления. Ты знала. На шею повесили огромный камень, который не позволял девушке сойти с места. Она словно приросла к полу. Дышала через раз, пока Блэк сверлил её взглядом пустых глаз. Абсолютно пустых, потому что Гермиона, как бы ни старалась, не могла увидеть в них ни-че-го. — Сириус, я… — Я просто хочу услышать ответ, — устало покачав головой, сказал Сириус, делая акцент на этом слове. Как будто это было так просто. — Только ответ на мой вопрос. Скажи мне. Он знал ответ. Знал. Догадался обо всём ещё раньше. Возможно, из-за этого и не появлялся в доме так долго. Но, видимо, хотел, чтобы ему стало ещё больнее, ещё невыносимее, услышав признание самой Гермионы. — Скажи, чёрт возьми! — рявкнул он хриплым голосом, словно по щелчку пальцев оголяя настоящие чувства, и Гермиона подпрыгнула на месте от неожиданности, крепко зажмурившись. Она не хотела открывать глаза, боясь увидеть то, что, она знала, способно было убить её. Разочарование и опустошение в глазах парня. Из-за неё. — Гермиона. Мне не легче, когда ты молчишь. Абсолютно, блять, не легче! — Сириус… — она медленно открыла глаза, натыкаясь на его взгляд. Такой колючий, точно стальной клинок, что ей показалось, будто он вонзил его в неё, остриём касаясь сердца, но не продвигаясь дальше. Ждал. Ждал момента, когда сможет насквозь проткнуть её. Чтобы вместе с кровью из неё полилась правда, которая была такой же тёмно-алой, густой, липкой. Кончик языка от которой начинало жечь. — Я прошу тебя, — она сделала шаг навстречу, освобождаясь от цепей. Чтобы быть ближе, но, кажется, это была ошибка, — выслушай меня. — Почему ты не сказала мне? — прищурившись, спросил он. — Почему не сказала о том, что они должны погибнуть? Это был её кошмар. Ещё один. Она боялась этого момента. — Ты всё знала. Больше не звучало, как вопрос. Факт. Утвердительно. Больно. Смертельно. — Я не могла, — всхлипнула она, приложив руку к груди. Чувствуя, как там разрастается дыра, которая расширялась с каждым новым болезненным вдохом. В его глазах переливалось знание, мерцая огненными бликами, от которых Грейнджер не могла отвести глаз. Боже, не надо. Пожалуйста. Он фыркнул, прикрыл глаза и поддался вперёд, опустив локти на колени, зарываясь пальцами в растрёпанные волосы. — Послушай, — слова, которые она говорила, отдавались частыми ударами молота внутри головы. Она могла их посчитать. Раз, два, три, четыре… — Это не моё решение. То есть… — девушка облизнула пересохшие губы, — не совсем моё. Но я действительно не могла рассказать. Никто из нас не мог, потому что… Она остановила себя, заметив, как Сириус яростно мотает головой в разные стороны. Будто не хотел слышать и принимать того, что вырывалось изо рта Гермионы. — Это ведь было так легко, — медленно произнёс он, не поднимая глаз. — Просто сказать. — Нет, Сириус, нет, ведь… — Но ты не сказала. — Я… — Промолчала. Он не слушал её. Даже не пытался услышать, освобождая свою боль наружу. Отпуская её. Очень медленно. Можно было подумать, что он получал от этого какое-то странное удовольствие, но… не тогда, когда его руки опустились, а взгляд впился в Гермиону. В его глазах, в которых так часто можно было увидеть отражение звёзд ночного неба, поселилась тьма. Беспросветная. Нерушимая. И, кажется, вечная. Сириус знал, что этот момент настанет. Всё то время, что он скрывался в магловских барах, напиваясь и пытаясь забыться, правда ни на секунду не оставляла его. Даже в пьяном угаре голова разрывалась от очень трезвых и оттого невыносимых мыслей. Она знала. Знала. Знала абсолютно всё. Была на шаг впереди всё время, но не попыталась спасти их, когда это нужно было. Из-за этого парень не хотел возвращаться домой, ведь прекрасно понимал, что здесь все его подозрения оправдаются. Он тянул время, не желая быть разрушенным, но… наверное, этого невозможно было избежать. Он не хотел этого, когда она вышла к нему, шагая тихо, боясь разбудить. Он не спал, но не желал видеть её, хотел дать себе ещё немного времени, чтобы собраться с мыслями и, возможно, найти какое-то оправдание для девушки. Не получалось. Не находил. Потом всё случилось само собой. Она что-то говорила о заботе и волнении. О том, что переживает, а он… не верил. Ни единому слову не верил. И когда Гермиона развернулась, чтобы уйти наверх, хватило всего секунды, чтобы он понял. Он не сможет простить. Не было смысла оттягивать этот момент. Хотелось поскорее разобраться в том, что заставляло парня страдать. Как наивно. Сириус думал, что после будет легче. Это было почти смешно. Разве после этих слов страданий станет меньше? — Я хочу, чтобы ты понял меня, Сириус, — её голос срывался и казался разбитым стеклом. — Я не хочу тебя понимать, — покачал он головой, сжав руки в кулаки. — Но ты должен меня выслушать, — почти мольба. В голосе и глазах. — И слушать я тебя тоже не хочу! — Блэк вновь сорвался на крик, чувствуя, как самообладание превращается в пыль в его ладонях, которыми он пытался удержать его. Парень подорвался на ноги, заметив, как отступила при этом на шаг Гермиона. — И, знаешь, наверное, никогда не захочу, потому что у тебя было много времени для того, чтобы рассказать мне всё! Её нижняя губа дрожала. Хорошо. Путь херово будет не только ему. — Я никогда не давил на тебя. Никогда не пытался узнать, что произойдёт в будущем, но, чёрт возьми, я даже представить не мог, что своим враньём ты причинишь мне столько боли. — Я никогда не врала тебе, Сириус! — выкрикнула Гермиона, поддавшись вперёд. — Всё намного сложнее, чем ты думаешь. Я не могла рассказать тебе об этом, потому что… у меня не было выбора. Думаешь, я счастлива, зная, что Лили и Джеймс погибли? — Я думаю, — медленно произнёс Блэк, — что тебе всё равно. Плевать на всех и на всё. Грейнджер задохнулась, услышав эти слова. Мерлин, это было невыносимо. — Ты не знаешь всего, — тихо ответила она. — Ты понятия не имеешь, что случилось бы, если бы я тебе рассказала. Если бы я попыталась что-то изменить. — Ты не поверишь, — горько улыбнулся Сириус улыбкой, в которой Гермиона не увидела ни капли искренних эмоций. — Но мне тоже теперь плевать. Потому что ничего больше не имеет значения. Ей хотелось всё рассказать. О Дамблдоре, о его запрете, о расплате за спасённые жизни, о том, что она даже слова не могла произнести о будущем. Но Гермиона знала, что это всё бесполезно. Он бы всё равно её не понял. Грейнджер проследила взглядом за тем, как Сириус сделал несколько шагов в сторону, подходя к камину и опираясь на него, опустив голову. — Знаешь, мне кажется, не война разрушила мою жизнь, — он поднял на неё взгляд, запуская цепную реакцию из взрывов в её груди. Девушке захотелось согнуться и закашляться, чтобы выплюнуть это чувство, которое разъедало внутренности, кости, душу. Нет, он не мог сказать то, что она так отчётливо видела в его глазах. — А ты. Сказал. — Ты стала тем самым разрушением, в которое я до сих пор не хочу верить, но ты даже не пытаешься оправдаться, чтобы мне стало хоть немного легче. Потому что она не собиралась оправдываться, нет. Гермиона прекрасно понимала причину, по которой Сириус обвинял её. Она хотела объясниться, только он уже не хотел её слушать. В этом была разница. — Я этого не хотела, — глаза начало жечь, как только слова сорвались с языка. — Но я не могла ничего исправить. И рассказать тоже не могла. Ложь-правда. Она могла бы попытаться спасти Поттеров, но не решилась рискнуть Гарри. У неё всегда на первом месте был крестник. Но её приоритеты были непонятны Сириусу, в поддержке которого она так нуждалась. Блэк истерично засмеялся, глядя на тлеющие угли в камине. Гермиона попыталась не вздрогнуть от этого звука, который показался ей громом, разбившим тишину. — В этом измеряется твоя любовь ко мне, о которой ты говорила, да? — спросил он сквозь зубы, резко прекратив смеяться. — Во лжи? Она проглотила ответ. Он верил в то, что она врала ему всё это время. Но разве могла она сама назвать себя лгуньей? Да, наверное, отчасти. — Чья любовь тогда настоящая, если я всё это время старался защищать тебя, а ты… просто растоптала меня. Кто?! — Сириус, ты же знаешь, что я люблю тебя. Не признание. Приговор, который она сама себе вынесла, позволив себе любить его. — Я был открыт для тебя. Всегда, — он словно даже и не услышал её слов. Или пытался не заострять на них своё внимание. — Ты знала, что творилось в моей душе и голове, но, как оказалось, я совершенно не знаю тебя. И даже сейчас, когда я это понял, — он отступил на шаг от камина, поднимая руку на уровень груди и тыча в неё пальцем, — вот тут всё ещё живёт то, что заставило меня полюбить тебя. Всё ещё, понимаешь?! Несмотря ни на что. Даже после всего, что произошло, я почему-то не могу избавиться от этого чувства. Её ноги подкосились, когда до неё дошёл смысл его слов. Мерлин. Разве должны были подобные слова причинять столько боли? Разве должны были они стальными клинками впиваться в её сердце, заставляя его кровоточить? — Просто не могу прекратить любить. Она сделала шаг к нему. Ещё шаг. Шаг. Она остановилась до того, как он дёрнул рукой, не позволив ей подойти достаточно близко, чтобы коснуться его. — Стой, где стоишь, — выплюнул он, скривившись. — Прикоснёшься ко мне, и я клянусь, любовь и ненависть к тебе разорвёт меня на куски. Замерла на месте, когда его слова будто окатили ледяной водой. Поёжилась и всхлипнула. Горячая слеза скатилась по щеке и в уголок губ, чтобы девушка ощутила всю соль, всю горечь слов Сириуса на вкус. Любовь и ненависть. Сейчас они находились на чашах весов, и Гермиона видела, наблюдая за парнем, что ненависть с большой разницей перевешивала. — Больше всего на свете я хочу, чтобы это прекратилось, — продолжал говорить он, проследив за траекторией, по которой скатилась вторая слеза. Выдохнул. Сморщился. Отвёл взгляд, больше не смотря на её лицо. — И я хочу, чтобы ты ушла. Сейчас же. Моргнула с надеждой, что развернувшаяся перед ней картина исчезнет. Не. Исчезла. Сириус так же стоял перед ней, оголяя израненную душу, но не позволял девушке исцелить её. Надо же, какая ирония, она, Гермиона, больше всего боявшаяся остаться в одиночестве, отдав так много ради победы и будущего с родными людьми, потеряла всех. Они уходили, глядя ей в глаза. И неважно, умирали они или просто отталкивали её. Эта игра оказалась намного сложнее, чем казалась в самом начале, и именно поэтому Грейнджер проиграла всем, кому только могла. Она развернулась, собираясь подняться наверх. Вряд ли это получится, потому что ноги совсем её не держали, подкашиваясь. Она готова была разрыдаться прямо сейчас, в эту секунду, на глазах у Сириуса, чтобы он увидел, что ей тоже плохо, что она тоже страдает. Что она не переживает всё происходящее со спокойной маской на лице. Но она не смогла. — Гермиона, — окликнул он её, когда она уже оставила позади себя половину ступенек. Грейнджер, сжимая рукой перила, повернула к нему голову. Сириус не смотрел на неё, говорил будто сам с собой, глядя в пустоту: — Я говорю о том, что хочу, чтобы ты насовсем ушла, понимаешь? Я не вынесу, если ты останешься. Клянусь Мерлином, если я буду видеть тебя ежедневно после всего, я сойду с ума. Да, он убеждал себя в этом. Хотел поверить в слова, которые так легко смог произнести. Почему так легко? Почему так легко просил исчезнуть ту, которая заставляла жить? Кто из них в этой истории был лгуном? Хотел ли он жить? «Скажешь, если будет больно?» — всплыло из сознания воспоминание. Мне больно, Гермиона. Очень больно. Он не стал её слушать. Не стал бы, даже если бы она начала всё объяснять. Слишком поздно. У них больше не было этого чёртового времени, чтобы объясняться. Оно победило, уложило на лопатки каждого из них, заставив давиться последствиями своих решений. Он больше не контролировал себя, когда одним движением обрушил на столик, что стоял возле него, всю свою боль, опрокидывая его. Не контролировал себя, освобождая ярость и гнев, когда гостиная начала разрушаться под силой его ударов. Не контролировал, когда из горла вырвался громкий крик. Он не боялся, что Гермиона услышит. Пусть слышит. Пусть. Пусть знает, что её молчание уничтожило в нём последнюю крупинку надежды на счастье. Мерлин, Блэк готов был запустить Обливиэйт себе в голову, чтобы забыть самое прекрасное и самое ужасное, что было в его жизни. Да он согласился бы даже на Аваду, если бы был уверен в том, что, умерев, сможет избавиться от этого гадкого чувства. Неполноценности. Словно кто-то взял и когтистыми лапами выдрал из него огромный кусок залитого кровью сердца. Наверное, это было ещё одной его ошибкой: решение отдать часть собственной души Гермионе, заставив себя потеряться в сладостном чувстве, которое позже приобрело терпко-горький привкус, выжигая остатки того, что он позволил ей забрать себе.

***

24 декабря 1981 года. Солнечные лучи касались её лица, проникая в дом сквозь окна. Гарри, сидя на своём детском стульчике, весело покачивал ножками, наблюдая за солнечным зайчиком, который уже долгое время привлекал внимание мальчика. Он совершенно не был заинтересован в детских книгах, купленными Гермионой специально для него, находя игры со своей метлой или красками для рисования более интересными. О, в этом доме было много красок, как и картин, написанных в светлых тонах. Все стены были увешаны ими, и Гермиона часто, конечно, только после того, как Гарри засыпал в своей кроватке, рассматривала их, проходя вдоль длинных коридоров. Обычно на картинах были изображены пейзажи или что-то абстрактное. В них каждый мог увидеть что-то близкое себе как отображение собственного восприятия. Но особенно сильно Грейнджер нравился один портрет. Его невозможно было не заметить со всех углов гостиной, одну из стен которой он и украшал. Это был парень. Темноволосый и сероглазый. Чуть надменный вид, но в то же время теплота во взгляде. До невозможного красивый. Регулус. Гермионе нравилось рассматривать его, ища что-то такое на портрете, чего она не смогла отыскать в живом человеке. Да, определённо на нём он выглядел куда более открыто, чем в реальной жизни. Хотя, возможно, всё дело было в художнике. Но в какой-то момент она просто не смогла смотреть на него больше нескольких секунд. Просто потому, что черты его лица плавно, точно мазки краски, перетекали в другие, более жёсткие. Волосы становились чуть длиннее. А серые глаза, которые по цвету походили на лёд, обретали более тёмный оттенок, заставляя проводить прямую ассоциацию со штормовым небом. Тем не менее Грейнджер не собиралась прятать его. В конце концов, это была лишь игра её разума. Из ладошки крестника выпал маленький мячик, который он любил бросать в стены, страшно радуясь тому, что он отлетает от них и возвращается прямо в руки. Должно быть, для полуторогодовалого ребёнка в этом и заключалась вся суть волшебства. Гарри весело засмеялся, найдя в этом что-то забавное, и Гермиона улыбнулась ему нежной улыбкой, когда он нашёл взглядом ярких зелёных глаз её глаза. Она повернулась к окну, рассматривая вид за ним. Жаль, конечно, что в этом году на Рождество не выпал снег. Гермиона надеялась провести с мальчиком целый день, играя в разные детские игры, которые могли бы разбавить их будни. Но в этом регионе это не редкость, странно было ожидать от погоды подарка в виде мягкого снега, когда средняя температура здесь никогда не опускалась ниже нуля. Гермиона помнила, как удивилась подобной погоде, когда они поселились тут чуть больше месяца тому назад. Она привыкла к более суровому климату Британии. Но не стоило жаловаться на погоду, когда она позволяла девушке гулять по улочкам нового для себя города, в который она влюблялась всё сильнее с каждым новым днём. Они даже ёлку не ставили. Нет, Гермиона, конечно, пыталась, но пытливый ум Гарри заставлял его снимать самые яркие игрушки и с восторгом рассматривать их. В итоге у них был специальный ящик с разбитыми украшениями и дважды опрокинутая ёлка. Если бы Гермиона могла пользоваться своей магией, она бы обратилась к ней, чтобы заколдовать рождественское дерево. Но пока у неё ничего не получалось, то из символов главного зимнего праздника у них были только рождественские венки, которые девушка повесила так высоко, чтобы крестник не смог их достать, и пирог, который она готовила трижды, пытаясь угадать с рецептом — он ну никак не получался. От раздумий её отвлёк внезапный стук в окно. Гермиона опустила глаза, тут же заметив сову, что держала в клюве конверт. Открыв окно, она забрала у птицы письмо, погладив её, а затем птица взмыла в воздух, оставляя Грейнджер с новостями, которые принесла. Для девушки эти письма были чем-то вроде глотка свежего воздуха. Иногда она отсчитывала дни, с нетерпением ожидая четвергов, в которые уже знакомая сова приносила ей белоснежные конверты, подписанные аккуратным мелким почерком. Гермиона оглянулась через плечо, убедившись, что Гарри в порядке, и разрезала конверт специальным ножом. Обычно письма были не особо большими, но в этот раз оно было куда более длинным. «Гермиона, Надеюсь, твои дела в порядке. Если задашься вопросом о моих делах, то сразу же отвечу, что, да, я в норме. Вообще-то, здесь все почти в норме. Извини, за всё время я так и не спросил, нравится ли тебе жить в Сан-Джиминьяно. Как тебе, кстати? Согласись, город неимоверный. Я бы с радостью отправился туда ещё раз. Уверен, так и будет, когда Марлин станет лучше. Она, к слову, идёт на поправку. Ты ведь знаешь, что её состояние резко ухудшилось, когда она узнала о Поттерах и остальных, но сейчас ей явно лучше. Галлюцинации уже почти не беспокоят её, а если такое и случается, то крайне редко. И в чувство она стала приходить намного быстрее. Надеюсь, я скоро смогу забрать её из Мунго. Она всё ещё не узнаёт меня, но, мне кажется, это произойдёт совсем скоро. Она, кстати, очень рада, что вы с Гарри живёте в доме её родителей. Как я и говорил тебе, когда давал ключ и помогал трансгрессировать, она бы поступила точно так же. Не стану вдаваться в подробности насчёт того, что происходит сейчас в Министерстве. Я уверен, что ты не утратила способность читать и узнаёшь все новости из Пророка самостоятельно. Массовые заключения, суды, некоторых приговорили к поцелую дементора. Ко мне не приходили, можешь не волноваться. Благо, они не знают об этом недоразумении у меня на руке. Хотя, как мне известно, Игорь Каркаров назвал моё имя, когда его допрашивали в суде. Дамблдор сумел отстоять моё честное имя. Кто бы сомневался, правда? Как Гарри? Думаю, с ним всё хорошо, потому что я даже представить не могу, что с ним было бы, если бы он остался в Британии. Никто в этом доме не годится на роль няньки. Ты для него лучшая защита. Честно говоря, я был почти удивлён, когда Сириус без каких-либо уговоров позволил тебе забрать его с собой. Но причину, по которой он сделал это, братец так и не назвал. Кстати, даже с учётом того, что ты никогда не спрашиваешь, отвечу, что с ним тоже всё в порядке. Ну, в том порядке, что он хотя бы не сбегает из дома, как делал это сразу после твоего ухода. Пьёт себе в одиночестве, опустошая бар, и иногда играет на гитаре такие грустные песни, что мне порой повеситься хочется. Мне кажется, ничего странного. Люпин часто приходит к нам. Но на него, как и на меня, Сириус не обращает почти никакого внимания. Возможно, это пройдёт, возможно, нет. Я, как и обещал, не буду спрашивать тебя о причине вашего расставания, хотя и считаю его, мягко говоря, худшим вашим решением. Ты обещала, что расскажешь, когда придёт время. А я, честно говоря, верю тебе. Просто... наверное, вам обоим нужно время, чтобы понять, что вы самые настоящие идио Ах, да, чуть не забыл. Ты спрашивала о картинах. Их написала Марлин. Портрет тоже. Ты знала, что она невероятная художница? Ответь на это письмо. Сова прилетит завтра и заберёт твой ответ. Счастливого Рождества, Гермиона. P.S. Сириус приготовил для Гарри подарок на Рождество. Он придёт через несколько дней на магловскую почту, не забудь забрать. Понятия не имею, почему именно на магловскую, но ему так захотелось». Гермиона перечитала письмо несколько раз. Дошло до того, что она почти выучила его на память, а затем спрятала в небольшой комод, что стоял возле старого пианино. Там она хранила все письма от Регулуса, иногда перечитывая их. Она почти никогда не анализировала содержание этих писем сразу же. Иногда ей нужно было несколько дней, чтобы понять и осознать то, что писал Регулус. Он рассказывал почти всю правду, не боясь сообщать ей, что Сириус находится «в полном дерьме». Она даже себе не признавалась, что её это волнует, но спустя время понимала, что он в этом состоянии только из-за неё. И каждый раз убеждала себя в том, что поступила правильно, когда ушла из его дома. Сириус был прав тогда — они бы не выдержали. Сошли бы с ума вместе от осознания того, сколько боли причинили друг другу. Спустя время она поняла, что поступила неправильно, когда так и не смогла объяснить ему всё. Он выстроил в своей голове картину, которую Грейнджер могла бы разрушить, но у неё не хватило сил тогда на это. Не хватило, когда серый взгляд полнился горем и ненавистью. И, честно говоря, она не была уверена, что смогла бы найти правильные слова для того, чтобы всё объяснить ему даже сейчас. Слишком мало времени. Слишком много чувств, чтобы описать их просто словами. Она всё ещё волновалась о нём. И любила, кажется, ещё сильнее. Если такое вообще было возможно, потому что ей всё время казалось, что её любовь к нему уже достигла своего апогея. Нет. Девушка всё ещё чувствовала ту непреодолимую обиду, которая смешивалась с печалью, создавая весьма депрессивный коктейль, который каждый раз обжигал нутро, как только она делала очередной глоток. И Гермиона могла бы упиваться им, утопая в своей грусти и печали, если бы не одно «но». Гарри. Она не могла позволить себе быть слезливой тряпкой возле него в тот момент, когда он нуждался в человеке, который должен был заботиться о нём. Грейнджер повернулась к мальчику, заметив на его лице сияющую улыбку. И на сердце сразу стало теплее. Он сам был солнечным зайчиком, который мог растопить любой лёд и согреть любую душу, даже самую холодную. И лишь глядя на то, как этот малыш улыбался своим мыслям и учился радоваться мелочам, которые были так важны в их жизни, Гермиона понимала, что всё это было не зря. Пусть её сердце было разбито в дребезги, пусть оно продолжало кровоточить, но она была спокойна, зная, что Гарри, — тот, который должен был страдать, живя с Дурслями, — счастлив. Ей хотелось дарить ему это счастье в невероятно больших количествах. Чтобы каждый, кто пожертвовал собой ради этого момента, улыбался, убедившись, что его жертва не напрасна. — Хочешь погулять? — спросила Грейнджер, наклоняясь к малышу ближе. — Да! — весело вскрикнул он, ещё сильнее закачав ножками. Вот ради этого она и решилась на всё. Чтобы улыбка и взгляд крестника горели так ярко. Они гуляли не так долго. Хоть снега и не было, а солнце ярко светило над их головами, заставляя щуриться, на улице было довольно прохладно. Гарри, спотыкаясь, бегал вокруг Гермионы, а она пыталась его поймать, слишком наиграно вздыхая, когда якобы у неё это не получалось. Мальчик в такие моменты смеялся ещё более заливисто. Сан-Джиминьяно был потрясающим городом с великолепной архитектурой и весьма интересной историей. Недалеко от их дома находился парк, где Гермиона и Гарри гуляли. Все соседи, которые жили неподалёку от дома МакКиннонов, часто наблюдали за ними. Некоторые, с которыми Гермиона уже даже успела познакомиться, решили для себя, что Гарри является её сыном. А она, зная об этом, не спешила разрушать этот миф. Грейнджер на секунду отвернулась, разглядывая улицу, на которой они жили. Все дома были почти одинаковыми, покрытыми красной черепицей. Её дом, точнее, дом Марлин, был чуть больше, чем остальные. Как только они прибыли сюда, в голову Гермионы пробралась мысль, что Одри и Марлин вложили в это место огромное количество сил и любви. Оно выглядело, как маленький кусочек рая на земле. Девушка не могла дождаться весны, чтобы посмотреть на то, как всё станет ещё более прекрасным. А ещё во дворе дома росли большие кусты роз. Несмотря на то, что она никогда не любила эти цветы, Гермиона почему-то чувствовала в себе острое желание заботиться о них. Она повернулась на радостный смех Гарри, который бежал к ней, сияя улыбкой. — Что случилось? — она присела на корточки, чтобы быть ближе к крестнику. Он что-то пролепетал, чего Гермиона не сумела понять, а затем почти по слогам проговорил: — Там пёс. Пошли смотреть. — Где пёс? — в игровой манере спросила Грейнджер, касаясь пальцами носика Гарри. — Мама, ну пошли, — протянул Гарри, потянув её за ворот пальто. — Что? — на выдохе произнесла она. — Что, Гарри? — Там. Там пёс, — щебетал малыш, указывая пальчиком вдаль по улице. Гермиона, казалось, его не слышала. Подхватив крестника на руки, она сильно обняла его, чувствуя, как узел, который не позволял ей свободно дышать столько времени, вдруг начал развязываться. Он. Назвал. Её. Мамой. Впору было бы расплакаться. — Мама, смотри, смотри! — вновь закричал крестник, с восторгом смотря в сторону. Гермиона посмотрела туда же, но не заметила ничего, кроме мелькнувшего чёрного пятна, которое скрылось где-то меж деревьев. Она выдохнула. Показалось. Сейчас это неважно, в принципе, потому что, кажется, именно в эту минуту Грейнджер пришла к выводу, что, может быть, она ошибалась, когда думала, что её мир разрушился? Что от него остался лишь пепел, когда он догорел, уничтоженный огнём. Потому что она думала, что место, в котором она оказалась, способно излечить её. Способно заставить поверить в то, что она всё ещё существовала. Жила, дышала, ходила, чувствовала. Любила, в конце концов. Так много кого любила. И это не чувствовалось, как конец. Скорее остановка, передышка. Нужно было остановиться, чтобы перевести дух и осознать всё, что произошло. Гермиона чувствовала глубоко внутри себя, что она… сможет продолжать бороться за будущее, даже если она понятия не имела, что её ждёт впереди. Потому что вот это было бы правильно. Ей просто нужно время. Совсем немного времени, чтобы решить, что для неё важно. А затем она вновь начнёт бороться за себя и за тех, кого любит. Ей станет легче. Когда-нибудь обязательно. Гермиона верила в это, смотря в детские глаза невероятного зелёного цвета, которые смотрели на неё так, словно их обладатель понимал, что с ней происходило. Это будто был не маленький мальчик, а старый друг, которого ей так не хватало всё это время. Он пытался её утешить, улыбаясь самой светлой улыбкой на свете и повторяя тихое «мама». И, наверное, она должна бы проснуться, правда? Но она не просыпалась, убеждаясь в реальности этого момента. Она должна быть сильной. Гермиона не собиралась сдаваться этому миру, который ломал её всё сильнее с каждым новым разом, а она продолжала стоять на ногах. Ради тех, кому это важно было. Потому что, если не она, тогда кто? И Грейнджер собиралась. Потому что одиночество, потерянность и уныние покрылись плотной дымкой, когда ручки Гарри обхватили её шею, и мальчик обнял её, опуская свою голову ей на грудь. И жизнь больше не казалась испытанием.