Цветок революции

Проводить время не просто рядом с Искрой, а вместе заставляло Ставрогина расцветать. Всё ещё было сложно и муторно принуждать себя работать, но, наконец завершив новый заказ после долгого перерыва, он почувствовал желание жить и творить — оставался грустно смотревший пустыми глазами монумент. Девочка помогала как могла — разминала детскими ручонками уже схватившуюся глину, заваривала чай, пока Николай был занят делом, и развлекала путавшуюся под ногами кошку собственноручно слепленной игрушкой на верёвочке. Вместе с постепенным возвращением воли к жизни появилось и беспокойство о других людях. Он не знал, в каком сейчас душевном состоянии находятся Верховенский и Кириллов, понятия не имел, что происходит с Шатовым и уж тем более с Эркелем — ответная телеграмма всё не приходила, хотя они с Искрой каждое утро караулили у дверей в ожидании почтальона. Неизвестность пугала и настораживала, но справляться с ней вдвоём было гораздо проще. Несмотря на свои слова, Пётр так и не навестил их, чем заставлял переживать Искру. Она вечно дёргала Николая, расспрашивая, в чём дело и в принципе про ситуацию с Кирилловым. Разобраться в этом было необходимо, и в один день Ставрогин встал уже с желанием увидеть кого-то за пределами четырёх стен. Сперва стоило зайти к Кириллову — после того, что высказал Ставрогину Пётр, без причины идти к нему становилось боязно. Наверняка от стыда за свои слова он так и не приходил. Искра поднялась раньше и уже что-то сосредоточенно лепила, затем обернувшись к вставшему с дивана Николаю. — Доброе утро! Мы будем сегодня работать? — тут же завелась она. — Только если вечером, — уклончиво ответил он, — сейчас у меня важное дело. — Что за дело? А мне с тобой можно? Ставрогин замялся. Разговоры, которые он собирался вести, явно не были предназначены для детских ушей, но оставлять девочку надолго одну не хотелось. — Только веди себя смирно, хорошо? Это мой давний знакомый. Ты его видела тогда, у Верховенского. Искра наморщилась, тут же вспомнив, о ком идёт речь. — Он чуть не убил Петю! — Я тебе всё обязательно объясню. Алексей хороший человек, и повод там действительно был. Не бери в голову. Сдвинув брови, девочка задумалась, затем махнула рукой. — Если он нападёт на тебя, я его ударю! — Всё будет в порядке, обещаю. Давай одеваться. Несмотря на беспокойство, Искра была рада куда-то выбраться, поэтому вихрем понеслась за курточкой; Ставрогин собирался неспеша, размышляя обо всём, что ему предстоит спросить и узнать. Он искренне надеялся, что ситуация с Шатовым разрешилась, но из-за того, что он закрылся в себе на всё это время, ни о каких новостях не было известно. Неблизкую дорогу скрашивало баловство Искры, то игравшей в салочки, то делавшей ангелочков на снегу — Ставрогин уже чувствовал себя всамделишным родителем, следившим, чтобы его чадо не покалечилось — хотя девочка сама могла покалечить кого угодно. В парадной она испуганно прижалась к нему, поднимаясь к чердаку, и у двери встала перед Ставрогиным, закрыв собой. Отворил Кириллов почти сразу же, наверняка ожидая Шатова, но заметно омрачился, не увидев его. — Здравствуй, — он опечаленно вздохнул, — и тебе привет, — он сел на корточки, обращаясь к Искре. Та что-то пробормотала. Синяки под его глазами увеличились вдвое, а и без того тощие жилистые пальцы ходили ходуном на дверной ручке. — У тебя есть чем занять ребёнка? — Ставрогин заглянул на кухню, которая, по ощущениям, только сузилась с момента его последнего визита. Алексей нервно рассмеялся, показывая Искре спальню — она недоверчиво следила за ним, никак не в силах расслабиться и ожидая подвоха. — Она у тебя очень хорошенькая, — задумчиво произнёс он. — Есть мой журнал, есть донесения её отца — Ванечка у себя некоторые хранил. Есть мячик. Что ты хочешь? — посмотрел Кириллов на девочку. — Всё, — насупилась она, — раз мне вас слушать нельзя. — Договорились, — он усадил её на короткий диван, вручив кипу листов и положив сверху мячик. — Развлекайся. Искра смотрела с недоумением от разительно спокойного тона по сравнению с первой встречей, но пододвинула всё к себе, провожая Кириллова взглядом. Тот закрыл дверь и сел рядом со Ставрогиным, подперев лицо ладонями. — Чудесный ребёнок. Жаль, что я так напугал. Он взял в руки спичечный коробок, выдвигая и задвигая его беспокойными пальцами. — Что-нибудь известно? — осторожно начал Николай. — Да если б! — воскликнул Алексей, метнув коробок обратно на стол. — Там со мной даже разговаривать не хотят. Понятия не имею, что с Ванечкой. Если они его убьют — им не поздоровится. — А ты выяснил, кто это был? — Да что выяснять? — с болью усмехнулся он. — Я уверен — Верховенский. Это был шанс узнать историю со стороны Кириллова — тот не знал, что Пётр рассказал всё Николаю ровно до его прихода. Возможно, поймай он Верховенского на лжи, выяснить, сдавал ли он Шатова, стало бы легче. — А зачем ему это делать? Почему вы поругались? Ты так и не рассказал, — Николай заинтересованно взглянул на него. Алексей умолк, сосредоточенно вращая в пальцах уже чайную ложечку — Ставрогин успел пожалеть о своём вопросе, опасаясь, что сейчас его выставят за дверь. Тем не менее, Кириллов выдохнул и начал: — Не хотел я тебе говорить, потому что с тобой связано, но слушай.

***

В своём стремлении достичь совершенства Кириллов преуспевал не так, как ему хотелось бы — если вредными привычками он не страдал, то люди всё ещё волновали его сильнее, чем следовало. Нельзя было даже сказать, что он печатался для себя — скорее хотелось донести собственные идеи, пытаясь сделать из других хотя бы подобие высших людей. Беспокойство за состояние всех прочих могло обернуться привязанностью, а, может, и того хуже — влюблённостью. Решения этой проблемы он не видел до тех пор, пока оно не пришло к нему само в лице Верховенского. На той их встрече он выглядел необычайно бледным для себя — выступая на вечерах, Пётр лучился жизнью, сейчас же будто что-то высасывало из него силы день за днём. Он дрожал и цеплялся за Кириллова, пытаясь одним взглядом высказать всё, что заняло бы множество слов. — Лёш, помоги мне, — бормотал он, всматриваясь в чужие спокойные глаза, — мне очень надо отвлечься, понимаешь? Про его неравнодушие к Ставрогину не знал только слепой — а Кириллов, невольно следивший за всем, знал ещё и больше, чем нужно было. — Ты… ты научишься держать себя в узде… Хочешь же быть абсолютно свободным? После этого у тебя не возникнет привязанности ни к кому, ты будешь пользоваться людьми, как угодно, думать только о своих интересах… Ты решишь, это грязно, но разве не нужно испачкаться, чтобы затем отмыться от всего полностью?.. Верховенский выбрал его за похожесть на Ставрогина — насколько они оба были отстранены от людей и чужды этому миру, настолько сильно Пётр хотел обладать хоть крупицей их невозмутимости. Их встречи продолжались регулярно — Кириллов сам ходил к нему, не желая пускать людей в свою уединённую обитель, чтобы не связывать в ней ничего с другими. Верховенский старался изо всех сил держать хотя бы его подле себя, но чувства к Ставрогину не отпускали — разрываясь на два фронта, он постоянно был на взводе и чуть ли не в перманентной истерике, понимая, что не нужен ни на одном из них. Если Николай так и оставался безразличным к его чувствам, то Алексей философски относился ко всему, ища только свою выгоду — попробовать отринуть всё человеческое и удовольствие от него, проверить, способен ли он не привязываться к людям. Мысль о том, что в случае неудачи Верховенского придётся убить, чтобы тот не узнал о его слабости, не покидала. Поражение пришло, откуда не ждали — в один день, разыскивая Петра, Алексей забрёл в типографию, надеясь найти его там, но вместо этого обнаружил Шатова — хмурого, всклокоченного, по локоть испачканного в краске, но смотревшего с необъяснимой заинтересованностью. Лёд тронулся — познакомившись, они виделись всё чаще, и Верховенский ушёл на второй план. Кириллов бичевал себя за симпатию, но ничего не мог с ней сделать, каждый раз глядя на смущённую улыбку Ивана и его грубые узловатые руки. Весь он был соткан из противоречий, неуловимо напоминая Кириллову самого себя — священник в революционной типографии, мощное, крепкое тело в сочетании с ранимой душой, религиозность и инициатива в проявлении чувств, которая, тем не менее, скоро прекратилась. После первого поцелуя Кириллов понял, что рвать с Петром нужно сейчас — из этой затеи не вышло ничего, его слабость не только не спряталась, но обнажилась, и пока её прикрывали объятия Шатова, Алексей чувствовал себя в безопасности. Впрочем, сказать самостоятельно ему не удалось — невовремя вернувшийся в типографию за экземплярами стихов Верховенский застал его мягко целующим ладонь Ивана. Из истерики Петра, бросившегося с кулаками, Шатов узнал об их с Кирилловым связи слишком рано и внезапно; даже то, что Алексей защитил его от бешенства Верховенского, не помогло ему оттаять до конца. Объяснения только усугубили ситуацию — приняв к сведению, что Кириллов в тех отношениях использовал Верховенского для своей внутренней цели, Иван замкнулся, и его доверие пошатнулось. Теперь уже Кириллов, ненавидя себя за раскрытую душу, которую отвергли, упорно бегал за ним, как Верховенский за Ставрогиным — даже то, что после окончательного разрыва Шатов остался без денег и Алексей вынудил его перебраться к себе, не помогло. Теперь они хоть и были рядом всё время, но только травили друг другу душу — Кириллов без конца уходил на длительные прогулки, отсылал Шатова и всерьёз планировал покончить с собой уже бесповоротно, коря себя за то, что дал взрасти слабости и привязанности. Иван же искренне не понимал его мотивов, чем раздражал ещё больше. Огня добавило знакомство Шатова со Ставрогиным — встретив настоящее безразличие к окружающим, не преследующее никакой корыстной цели, тот увидел в Николае лучшую версию Кириллова. Алексей не выказывал ему своей ревности — только молча уходил из дома по ночам, размышляя над собственной никчёмностью. Зависти к Ставрогину не было — он и без того понимал, что где-то является просто бледной копией, но искренне верил, что с исполнением своего замысла перевернёт всё с ног на голову. Шатов был уверен — Николай замечал его болезненное внимание, но здесь с ним снова соперничал Верховенский — теперь уже в неистовстве пытавшийся сохранить своё влияние хоть где-то. Пришлось уступить — в состоянии помешательства Пётр мог причинить вред, не моргнув и глазом. Ставрогин не выбирал ни одного из них — и если Шатову было к кому идти, то Верховенский, такой общительный, но при этом такой одинокий, пугал своей обречённостью. За неимением желаемого Иван вновь притёрся к Кириллову, а тот был и рад его принять, параллельно терзая себя за бесхребетность — божественное начало внутри как будто потерялось, но желание приблизиться к нему лишь пряталось на задворках сознания, прикрываемое туманящей голову влюблённостью. Разговоры о суициде были самыми ненавистными для Ивана — хоть он и пытался давить свои чувства, но в таких случаях он приходил в бешенство, угрожая пойти следом за Кирилловым, если тот не перестанет нести «свой атеистический бред». Идея издевательски пропадала из мыслей и появлялась в самый неподходящий момент, призывно мерцая отблеском света на дуле револьвера. Иван спрятал его подальше от Алексея, но тот всё равно знал, куда. Стоило их отношениям хоть немного устаканиться — теперь они уже не скрывали своей привязанности друг к другу —, а Шатову — получить новую работу, как его задержали прямо в типографии, из ниоткуда вытащив контрреволюционные листовки. Клятвы и мольбы не помогли, и Алексей вновь остался один, уже с раной, которую создал и разбередил сам, по глупости поддавшись чувствам. Оружие у него было, повод появился тоже, но момент откладывался всё дальше, вскрылась новая слабость — липкий и животный страх. С которым ему теперь никто не мог помочь.

***

— Веришь, нет, думал сегодня застрелиться, — криво улыбнулся Кириллов, заканчивая рассказ. — Да такая девочка у тебя, что пугать не хочется. — Ты думаешь, Шатов не вернётся? — Ставрогин говорил медленно, переваривая все сведения, что успел получить. — В такое неспокойное время оттуда не возвращаются, — он постучал пальцами по столу. — Да и плевать, если вернётся. Я ему не нужен. — Ты ошибаешься. Тех, кто не нужен, ласково не называют. — Он и не делал этого. — При мне — делал. — Я уверен, это только чтобы позлить тебя. — Кириллов, ты фантазируешь о плохом, чтобы было легче пережить расставание, — Николай, скосив взгляд, смотрел в тусклое от грязи окно. — Вы оба знаете, что нужны друг другу. Я убеждён, сейчас он думает о тебе. — Мысли не вернут его ко мне, — глаза Алексея были на мокром месте. — Он не хочет, чтобы я умирал, а я хочу. — Никому не будет лучше, если ты умрёшь. Представь, что за Ромео и Джульетта получится, если он вернётся и увидит твой труп в луже крови? — Я об этом уже не узнаю. Тихую и без того напряжённую атмосферу нарушили удары по входной двери такой силы, что, казалось, сейчас она вылетит с петель. Кириллов вскочил со стула, побледнев. — За мной тоже пришли? — Пойдём, буду тебя отбивать, — нервно засмеялся Ставрогин. Стоило только отодвинуть щеколду, как вломился истерично плакавший Верховенский, крепко схватив под руки Шатова. Тот не мог даже держать голову прямо от всей прослеживавшейся в его теле усталости. Подбородок оброс жёсткой светлой щетиной, а из-под закатанных рукавов цвели синяки. — Ванечка, Ванечка!.. — Кириллов пулей подхватил его, стискивая в объятиях, затем переводя безумный взгляд на Петра. — Это… Это ты его избил?! — Идиот! Ты остолоп последний, Кириллов! — закричал Верховенский. — Я его и пальцем не тронул, с ним это в каталажке сделали! — Но почему он здесь? — Ставрогин переводил взгляд с него на Ивана и обратно. — Потому что я его вытащил, я! А вы с порога меня обвинили во всех смертных грехах! Кириллов, в исступлении целуя измождённое лицо Шатова, поднял глаза. — Как?! — Он принёс им свои стихи и донесения, что я печатал, — подал хриплый голос Иван. — Сказал, что я работал на чекистов. А на тех листовках вовсе не было оттиска моей типографии. Он наконец нашёл в себе силы подняться и устало привалился к стене, расчёсывая повреждённые руки. Ошарашенный Алексей, всё ещё не осознавая до конца, шагнул вперёд и заключил Верховенского в объятия. — Петь… — Я уже понял, я лезу в чужие отношения, всем мешаю и в принципе плохой человек, но можно же поверить, когда я делаю что-то хорошее?.. Верховенский зарыдал, уткнувшись лицом в плечо Кириллова. Всё его тело била крупная дрожь, а кружевная рубашка — испачкана в чернилах и грязи. — Я не мог не думать на тебя, пойми… — Кириллов нашарил и крепко стиснул ослабевшую ладонь Ивана, уже уставшего даже стоять. — Это я виноват, что ты на меня думал, — всхлипнул Верховенский. — Я волей-неволей всё сделал, чтобы казаться помешанным… Ставрогин прижался щекой к его макушке, осторожно высвободил из объятий Кириллова — тот отступил, взяв Шатова за плечи и еле сдерживаясь, чтобы не начать снова целовать его прилюдно. Иван поцеловал сам, прихватывая исцарапанными руками за подбородок. Пётр молча стиснул кулаки, опуская голову. — Ты всё сделал правильно, Петенька, — Николай погладил его по затылку, продолжая говорить так, будто без этого Верховенский ни за что не поверит, — поступил по гражданскому долгу. Ты настоящий товарищ. — Мне надо извиниться перед тобой, — пробормотал Кириллов. — Я неверно подумал. — Да что уже… — Пётр махнул рукой. — Сделанного не воротишь. Достали вы меня все, — заворчал он, утирая слёзы, — себе дороже с вами водиться. — Не горячись. Теперь уже точно всё хорошо, — стиснул его руку Николай. Кириллов и Шатов ушли на кухню — Ставрогин принял это за необходимость оставить их наедине и позвал Искру, собираясь уходить. Та крайне обрадовалась, увидев Верховенского, и тут же бросилась ему на шею. — Почему ты не приходил? — Я был занят очень важным делом, — хмуро улыбнулся он, — таким важным, что меня чуть не обвинили во всём сразу. — Коля грустил! — А это от меня не зависит. От меня в принципе ничего не зависит. — Петь, ну перестань, — Ставрогин приобнял его, и они вместе с Искрой вышли из квартиры, — мы тебе очень благодарны. — Шатов, как меня увидел там, убить готов был. Я еле объяснил, что помогать пришёл. Понятно, какие у всех обо мне мысли. — Никто не считает тебя злобным. Просто так сложились обстоятельства. Снег тихо скрипел под ногами, разбавляя неловкие паузы. — Всё складывается и падает только на меня. Хорошо хоть телеграмма от Лизы пришла, вернётся со дня на день. — Что? — в унисон спросили Николай с Искрой. — Когда? — Утром сегодня, а что? — А то, что теперь нам надо домой как можно быстрее, и ты идёшь с нами! Несмотря на то, что ему это нужно не было, Верховенский нёсся впереди всех, подбадривая. Следом бежала Искра и затем запыхавшийся Ставрогин, путаясь в пальто. Как только они добрались до почтового ящика, Николай нервно пошарился там рукой, с замиранием сердца вытаскивая телеграмму. — Есть! — вздрогнул он, всей душой надеясь, что известие о смерти получить ему не суждено. — Дата вчерашняя, — ткнул пальцем Верховенский, — Хрен знает, зачем они столько тянули с тем, чтобы почтальону отдать. Николай пробежался по строчкам и медленно сполз на снег, не веря своим глазам. «ЗАВТРА ДОМОЙ тчк ЦЕЛУЮ ЕВГЕНИЙ».