Элегия серых дней

       В этом мире она называла себя Адой. Забавное имечко. Верующих оно могло напугать, однако лично для неё оно не имело никакого религиозного смысла, как, собственно, и сами религии, которые она считала лишь жалкой попыткой прикрыть всеобщий внутренний вакуум. Да и саму себя она считала лишь ничтожным созданием, зачем-то вынужденном прозябать в этом невероятно скучном, шаблонном, полном пустых и лицемерных формальностей внешнем мире.        Ада ненавидела формальности. Ей претило бесконечное однообразие человеческого существования. Ей всегда хотелось чего-то нового, хоть какой-то чистой капли в грязном и неприметном озере мира. А для того, чтобы достичь нового, она сочла лучшим выходом отказаться от старого, избавившись, по ее мнению, хотя бы от минимальной части общественных шаблонов.       Ее жизнь во внешнем мире стала хуже. По крайней мере, так сказал бы всякий, кто узнал бы о том, что она сделала. Но она больше не слушала опостылевшее окружение, она жила собственной жизнью, ища путь к свободе. Долгий, тяжёлый, болезненный путь к настоящей свободе, а не её эфемерной замене, которой в основной своей части довольствовались люди.        Она прошлая — лишь затерявшаяся в бесконечности серых дней фигура, но Ада — свободная личность. Может, не сейчас, может, через несколько лет, но она обязательно станет таковой. И ей совсем не страшно.        Обрывки слов доносятся с прошлых станций... Корабль запущен, путешествие началось.* ***              Это место можно было даже назвать приятным — аккуратно расставленные ряды столов, мягкие диваны, расслабляющая спокойная музыка и запах еды, разыгрывающий аппетит. Людей уже не так много, ведь скоро закрытие. Когда-то ей самой нравилось подобное, и она приходила сюда в компании друзей, где они все вместе предавались иллюзорному праздному веселью, думая, что в этом, собственно, и есть жизнь. Когда-то. Но сейчас она здесь лишь временно обеспечивала своё выживание.       Очередной рабочий день подходил к концу. Осталось обслужить последних посетителей, привести в порядок помещение, разобраться со счетами, и можно будет идти домой.       Приблизившись к единственному занятому столу, она словила на себе неоднозначные взгляды двоих неприятных с виду, уже явно подвыпивших мужчин: один — лет сорока — в нарочито стильном костюме, с поддельными часами какого-то известного бренда, тщательно прилизанными волосами, но при этом с абсолютно пустым выражением одутловатого лица; второй — кажется, чуть помладше — в вычурной рубашке, с дорогой электроникой в руках и туповато-жадным взглядом, впившимися в меню. Отвращение комком подступило к горлу от одного лишь их вида, но показывать этого, конечно, не следовало — пришлось натянуть фальшиво милую улыбочку и вежливо спросить, что желают посетители, на всякий случай напомнив, что скоро закрытие.        — Что ж, симпатяшка... — Старший из гостей похабно ухмыльнулся, при этом быстро перелистывал меню своими толстыми грязными пальцами. — Чего мы желаем, значит, спрашиваешь. Ну, главное блюдо уже перед нами — И они оба залились мерзким квакающим смехом.        Она с трудом, но сохранила формально вежливое выражение лица, только на всякий случай попятившись на несколько шагов и приготовившись позвать охранника на случай, если они начнут делать что-то неприемлемое. При этом внутри у неё в очередной раз закипала ненависть. Пока искра слабая, умело подавляемая, но готовая в любой момент вспыхнуть.       Не вызвав никакой реакции, провокаторы, к счастью, успокоились и, заказав самые, как им казалось, изысканные блюда, принялись за свои гадкие разговоры. Такие пустые, шаблонные, одинаковые — она встречала подобных людей постоянно и выполняла свою работу уже машинально, не обращая внимания на бесцветные лица посетителей, словно смешавшиеся в одну серую массу. Обычно они вызывали у неё либо полнейшее равнодушие, либо отвращение, либо жуткое раздражение. В данном случае второе и третье слились воедино. ***       В воздухе пахло сыростью. Она пропитала собой каждый уголок этого города, въелась буквально в каждый клочок земли, в каждую веточку, в каждый кирпичик здания. Холодная, склизкая, липкая... Грубыми стежками она насквозь прошила эти улицы, словно подчеркнув их бесконечную серость.        Стояла темнота. Громоздкие, неуклюжие, местами полуразрушенные здания утопали в ней и казались ужасными монстрами, слившимися с мраком, чтобы незаметно напасть. А впрочем, отчасти они и были монстрами. Воплощениями бессмысленного существования, какое по большей части влачили их жители.        Порывы холодного ветра неприятно покалывали лицо и раскачивали узловатые ветви деревьев, отчего те задавались гнетущим скрипом, нарушавшим абсолютную, чуть ли не кладбищенскую тишину. Этот город не жил ночью, он засыпал вместе с его жителями, прячась от выедающей его пустоты за уютным покрывалом мрака. Не было даже фонарей. Точнее они, конечно, были, но в основной своей массе не работали, тихонько дремля у обочин дорог — и кто-то даже жаловался, но эти жалобы никого не интересовали. В этом городе всем давно было друг на друга плевать.        Впрочем, она уже прекрасно знала этот путь, до дома оставалось не так много. Вот она уже шла по небольшому лесочку, в такое время абсолютно голому и неприметному, вот слева от него в мутно-жёлтом свете единственного фонаря уже показалось старое облезлое кирпичное здание, сплошь исписанное вандалами. Ещё немного, последний подъезд...        Но... Внезапно она почувствовала, как ее крепко схватили чьи-то сильные руки — одна пара рук грубо стиснула ее талию, словно ломая кости, а вторая стремительно принялась стягивать одежду.        — Ну вот мы и снова встретились, симпатяшка, — произнёс уже знакомый мерзкий голос, и она совсем близко ощутила это зловонное дыхание.        Сердце отчаянно забилось, отдаваясь в голове раздражающей пульсацией, все внутренности словно сжались в одну пружину от одного только осознания того, что должно было сейчас случиться. Она была беззащитна. Совершенно слаба и беззащитна перед двумя сильными, полными грязи и похоти мужчинами, в городе, где все думали только о себе.        Она судорожно попыталась сопротивляться, вырваться из их цепкой хватки, но только причинила себе боль, что такими же мелкими и скользкими, как городская сырость, движениями начала наполнять её тело, смешиваясь с паническим ужасом и унижением. Мужчины же лишь заливались всё тем же булькающим смехом. Метания жертвы забавляли их.        Но внезапно сильный порыв холодного ветра ударил в лицо, отдавшись зловещим скрипом и хрустом ломающихся веток — а может, и костей; странно, но почему-то у Ады возникли именно такие ассоциации. Громкий, протяжный, ревущий треск...        — Ада! — Руки мерзавцев внезапно отпустили жертву, а незнакомый голос со стороны леса окликнул ее по имени. Причём имени тому самому, которое она предпочитала. Ада. Да, в этот момент она точно была Адой.        Наблюдая, как огромное дерево с гулким хрустом падает на головы двоих ошарашенных насильников, дробя их кости, превращая их внутренности в вязкую кровавую кашу, что стремительно растекается по холодной земле, смешиваясь с полотном общей сырости. Раздавило, словно насекомых. Кажется, несчастный случай. Но часто ли столь огромные деревья падают просто так?       В ее горле застыл немой крик. Все тело сковало судорожное ощущение начинающейся истерики, и она сжалась в отчаянии, чтобы просто не припасть к земле, завопив или разрыдавшись.       Она видела смерть? То, что стало с этими людьми, пусть и до крайности отвратительными ей, — это конец? Ее спасение — это чья-то гибель? От этих мыслей все внутри скрутило ещё сильнее, и она крепче стиснула кулаки, впиваясь ногтями в кожу.       — Ада, все хорошо. — В тусклом свете того единственного фонаря Ада с трудом смогла разглядеть фигуру незнакомца, который ее окликнул. Высокий человек, облачённый в чёрный плащ с капюшоном, полы которого мягко развевались на ветру, стоял среди разбегающихся рядов деревьев и, кажется, внимательно наблюдал за ней. Ада не понимала, кто он, и подходить ближе после того, что с ней чуть не произошло несколько секунд назад, не решалась, но почему-то ей казалось, будто от него исходила сила. Он делился с ней этой силой. Живительной моральной силой, что успокаивала панический страх, что заполняла глубокую пустоту. Что делало просто «ее» Адой. Откуда такие ощущения?       Незнакомец резким движением стянул с себя капюшон, и, приглядевшись получше, Ада внезапно чуть не вскрикнула... вопль застыл у неё в горле, вырвавшись лишь почти беззвучным стоном. Даже не из-за вид двух окровавленных, изуродованных упавшим деревом трупов. Она просто увидела лицо этого человека. А точнее его отсутствие.       Его голова было обрамлена густыми, кажется, тёмными волосами, и в целом выглядел он как человек. Только лица не было. Лишь пустая кожа, напоминающая плоскую гипсовую маску. При этом Ада отчётливо ощущала, как он, даже не имея глаз, внимательно наблюдает за ней…