Маяк

Предисловие

Кажется, я на несколько секунд уснул. Лёг на горячий песок и уложил руки за голову, накрыв лицо кепкой. Под шум морских волн спится замечательно. Воздух на побережье не просто радует, но ещё и очаровывает. Особенно, когда покидаешь город, в котором дымят трубы заводов и транспорта, а на окраинах жгут костры и мусор. Интересно, как ощущают себя люди, которые живут тут круглый год? Вот бы побродить по побережью зимой, поковыряться палочкой в песочке, найти бутылку с письмом, брошенную пиратом несколько сотен лет назад. В своём письме он расскажет о том, как попал на необитаемый остров и не может оттуда выбраться. На обратной стороне нарисует карту сокровищ. Я вижу эту картину: пьяный пират с чёрной длинной бородой, только что иссушивший бутылку рома до последней капли, закручивает пергамент в трубочку и помещает его в стеклянную ёмкость, закрывает пробкой. Бросает бутылку в открытое море, хотя сам и не верит в своё спасение. — Как же прекрасно тут проходит время. — Сказала нежным голосом Полина. Девушка стоит в объятьях разноцветного полотенца на фоне бескрайнего синего моря. На небе ни облачка, и по этому случаю создается иллюзия, будто там, на границе горизонта, небо соединяется с морем. Солнце было ещё высоко и не торопилось опускаться. Где-то далеко кричали чайки, кружащие небольшой стайкой над водой. Мимо меня пробежал Никита, на ходу натягивая плавки. Сейчас он был похож на лист, и дуновением ветра его несло к синему морю. А ветер тут, кстати, тёплый и приятный, дружелюбный. Он гладил моё лицо и голый торс, играл с волосами Полины, словно пытаясь их заплести в косы. — Поберегись! — Весело закричал Никита, пробегая мимо Полины. Полина смеялась и морщилась от брызг, создаваемых Никитой. У неё красивый голос, и волосы от природы волнистые. Ей завидовали все девчонки, начиная с третьего класса, поэтому она предпочла дружить со мной. Никиту мы повстречали позже, этот мальчишка учился в параллельном классе. Он был полный и прыщавый парень, скованный в себе, обиженный не только на весь свой класс, но и на школу. Это были начальные классы, в таком возрасте дети легко выявляют изгоя среди сверстников и издеваются над ним. Полина позволяла себе подшучивать только над его низким ростом, и шутки её не звучали обидно. Никита реагировал на них улыбкой, и в этом изгибе губ сияло весеннее солнце. Годами позже, Полина уже не могла смотреть на него сверху вниз — они поменялись местами. Краснеющие от смущения щёки и большие её глаза были подняты вверх, теперь она могла смотреть на Никиту только так. Я назвал Полину «подсолнухом». — Почему? — Заинтересовано спросила она. — Потому что их головушки всегда подняты и обращены к солнышку. — Ответил я не без улыбки. — Приятно. — Кратко оценил Никита с сияющими глазами. Этот парень не только обогнал нас всех ростом, но и обрёл на своей шее несколько медалей по боксу. В возрасте шестнадцати лет, мы стали сопровождать его на все турниры, и поддерживать с трибун. Он дрался в лёгком весе. Однажды, мы зашли к нему в раздевалку после боя. Его лицо было накрыто холодным полотенцем. Он сильно дрожал. Услышав нас, снял полотенце, подозвал к себе, и очень громко зарыдал. Полина даже слегка испугалась, потому что впервые слышала искренний рёв взрослеющего парня. Он не стеснялся и не боялся, что его могут услышать. В тот миг он обнимал тех, кто поверил в него, как в человека. Мы все думали о том, что если собрать всех обижающих его в одну кучу, им уже не хватит даже общих усилий, чтобы сломать его. Вопрос не в драке или мести, вопрос в мнимой и настоящей силе. Бокс был брошен вместе с последней медалью на пол ринга. Это не было неуважением. Он сам попросил микрофон и заявил о том, что более не желает продолжать драться. «За свою историю я видел сотни пар глаз. Некоторые из них закрывались раньше, чем заканчивался первый раунд. Я пришёл сюда пухлым парнем, который спотыкался на ровном коврике при пробежке, но ухожу отсюда многократным чемпионом в своём весе. Мне было важно доказать себе то, что с одной лишь верой в меня я могу достичь невероятных высот. Спорт был для меня потолком, я дрался не за первые места, но за победу в войне с собой. И я победил. Я проломил потолок, зашёл дальше своих пределов, и не намерен останавливаться». Далее он поблагодарил своего тренера, команду, с которой работал, судей, своих родителей, нас и, к моему удивлению, тех, кто обзывал его. По словам Никиты, они тоже внесли свой вклад в его развитие. Потом мы гуляли по городу, уверенные в том, что сам город принадлежит нам. Полина сидела на шее бывшего чемпиона и заверяла, что для Никиты это полезно. — Пассивная, так сказать, тренировочка. Я возвращаюсь назад, в прошлое, в третий класс. Моё сердце разбивает Татьяна Викторовна, которая в одной руке держит журнал, в другой — указку. В приказном тоне, но мягко, она заявляет о том, что Антон больше со мной сидеть не будет. А кто будет? А будет новенькая, чьё имя Полина, знакомьтесь. Она поменяла школу из-за издевательств со стороны одноклассниц. Одержимые своей завистью, они налепили на волосы девочки жвачек. Полина зашла в кабинет коротко стриженной, как пацан. Возможно, поэтому у меня и получилось с ней подружиться сразу. Разумеется, Антона в её лице я не находил, но она представлялась для меня новым и неизведанным живым объектом исследования. Внешне она воспринималась как мальчик, но поведение и девчачий голосок выдавал в ней девочку. К тому же мальчики в этом возрасте гиперактивны, а она плыла по школе спокойно, как кит. Ближе к зиме её волосы спустились до плеч. Однажды я опоздал на урок. Зашёл в кабинет и сразу уловил взором Полину, которая, по всей видимости, уже успела расстроиться от моего отсутствия. Сзади неё сидели Дима и Юлия, оба держали в руках жвачки и шептались. Не успев раскрыть рот для извинений и оправданий, я дёрнулся в их сторону и успел настигнуть руку Юлии. В тот момент я не рассчитывал силы, моей задачей была защита волос Полины. Уже через час мы стояли перед столом директора, у девочки был приличных размеров синяк в зоне кисти, глаза заплаканные. Взрослый мужчина (наш директор) вздохнул и сказал, честно, как есть: — Юлия сама виновата, но и ты, — он направил свои глаза на меня, — мог спасти волосы Полины иными путями. Ты же не хочешь вырасти человеком, способным бить девушек и женщин. Из школы не выгнали, но и история не закончилась. У Юлии было много защитников. После уроков, мальчишки повалили меня на снег, но не били. Просто лепили снежки и старались попасть в лицо. Я закрывался руками. Где-то на пятидесятом снежке, попавшем в очередной раз по отбитым рукам, я заплакал. Меня обсмеяли, кто-то успел даже плюнуть в мою сторону, уверенный в том, что я ничего в ответ уже не сделаю. После ухода мальчишек, ко мне прибежала Полина и упала на меня со слезами на глазах. — Прости… это… это из-за меня они тебя обижали. — В полголоса говорила она, смотря на мои алые от холода руки. Я заболел. Температура была высокой и я слушал, как мама молится каждое утро и вечер надо мной, склонив ноги у постели. Потом она уходила на работу, я был весь день предоставлен себе и, в основном, смотрел мультики. В дверь кто-то долго стучал, у меня было мало сил, но я поднялся и, опираясь на стены коридора открыл дверь. — Привет. — Всё также тихо сказала Полина. — В школе сказали, ты заболел, и я решила навестить тебя. Она пришла ко мне в учебное время. С утра позвонила Татьяне Викторовне, сказала, что ей плохо, и завтра она принесёт от мамы записку. Увидев множество лекарств на стуле рядом с постелью, девочка спросила, как плохо я себя чувствую? — Ты пришла, и мне стало не много лучше. А так я чувствовал себя паршиво. Мне скучно лежать весь день в одиночестве. — Тогда. — Она слегка призадумалась и продолжила. — С завтрашнего дня я буду приходить к тебе после школы! — Девочка впервые сказала предложение в полный голос, и мне это понравилось. На следующий день она рассказала мне о том, что тоже больна, но это большая тайна, которую я теперь должен беречь в себе, и никому не рассказывать. Ещё маленькой, на обследовании в краевой больнице её маме сказали, что у Полиночки больное сердце, и ей лучше шагать в полноги, говорить в полголоса. Девочка не поняла метафоры, и следовала точно указаниям молодого врача. Теперь я дружил только с ней, и следил за её взрослением. В компании меня она не стала «пацанкой», напротив, хватала мою руку и таскала по магазинам выбирать ей платье. Также, молодой девушке нравились украшения на голову в виде бантиков или милых ушек разных лесных жителей. Она умело пользовалась косметикой, прекрасно сочетала одежду, в которой выходила из дома, её походка и парфюм становились всё более, и более женственными. Иногда я не понимал, почему она решила дружить со мной. Мы закончили десятый класс и перешли в одиннадцатый. В начале сентября Полина напомнила, что выпускники танцуют вальс, и она бы рада танцевать с Никитой, но на роль вальс-партнёра хочет поставить именно меня. В моём горле возник ком, поэтому я кивнул ей согласием. На первых репетициях мне было страшно её касаться. Я боялся того, что всякий раз, могу больно наступить ей на ногу, или неаккуратно поднять при поддержке и уронить. Тогда рыжеволосая хореограф — Алёна Васильевна попросила остаться нашу пару. Она хотела поработать с нами лично. У неё, кстати, тоже волнистые волосы. Учебный год пролетел, как птица мимо окна. Я вёл её за руку, и мне хотелось быть сразу в двух местах — рядом с ней, и подальше от неё, чтобы одновременно смотреть на всю её грациозность, и держать в руках такую красоту, вальсируя. Когда всё закончилось, она утонула переносицей в моей шее, пиджак и рубашка стали влажными. Полина не любила показывать слёзы посторонним, поэтому я укрыл её рукой. Она плакала долго, я не успокаивал её, потому что со слезами она пропускала через нас обоих совместно пройденные девять лет. Девушка боялась, что теперь наши дороги разойдутся, но я взял её за плечи, помог ей вытереть слёзы и, глядя в глаза, сказал: — Полин, я готов поехать учится вместе с тобой. В один город и одно учебное заведение. Тут же на моей шее повис Никитос: — Итак, куда едем подавать документы после вручения аттестатов? Девушка была счастлива. Не успев стереть до конца с лица горечь, она вновь расплакалась, но уже слезами счастья, и в этот раз не пряталась. Мы все смеялись, обнявшись втроём. Я слышу этот смех по сей час, лёжа на золотистом песке. Мы приехали сюда праздновать, ведь лето подходит к концу, и нас всех приняли в одну группу. Никита плывёт до буйков, не оборачиваясь на нас. Полина смеётся, смотря ему вслед. Круг солнца резко падает за горизонт, а морской песок и шум воды сменяется твёрдой постелью и стуком колёс, проходящего мимо грузового состава. Подбородок дрожит, тёмная ночь мутнеет ещё сильнее от выступающих наружу слёз. Это был сон о далёком прошлом, которым я живу до сих пор.

***

1 Глава

Она смотрела на меня серьёзно и с интересом. Её возраст крутился между двадцати трёх — двадцати пяти лет. Коричневые волосы, стрижка под каре. Тонкие брови над большими глазами, выразительные нос и губы. Подбородок прятался под серым шарфиком, чёрное пальто. За её головой, в окне трамвая, смешивались краски, постоянно меняющегося вида. Кругом были развешаны объявления и приглашения на весёлые мероприятия, юмористические вечера и музыкальные концерты. Я подумал, что в пальто сейчас холодно, ведь на улице дует ледяной ветер. Девушка встала, подошла ко мне и спросила: — Можно я посижу рядом с вами? — Поднимаю глаза. — Просто посижу. Не желая знакомить её даже со своим голосом, я кивнул. Можно, но только если просто посидеть. Я не придал этому никакого значения, и не чувствовал рядом ничьего присутствия. Мы ехали так не долго. На следующей остановке в трамвай зашла целая толпа народа, похожая на молодое, уставшее и ненавидящее всё, племя — студенты и школьники. Среди них, разумеется, были и работающие люди или же, просто гуляющие по городу счастливчики. Я уступил своё место женщине. Ехать далеко, на самую окраину города. Мне вдруг вспомнились школьные годы, когда мы с Никитой в старших классах занимались на турниках. Я держусь за верхнюю опору, и предлагаю самому себе подтянуться. Хотя подтянуться будет легко, отвечаю себе же, а ты попробуй планку или уголок, слабо? Нет, не слабо, просто люди не так поймут. Как же сильно наши желания зависят от людей. Просто ужас, какой-то. Однако, я подумал, что будь он (Никита) рядом, я бы и солнышко сделал на этом шесте горизонтальном, и не подумал бы не об одной заднице, сидящей на пассажирских креслах. С ним было всё возможно. Весь путь девушка, постриженная под каре, смотрела, то на меня, то в окно. Теперь её взгляд был совершенно равнодушным. Я закрываю на несколько секунд глаза и вот: мои щёки гладит тёплый морской ветер, ноги освобождаются от меховых сапог и угождают в зыбучесть тёплого, ещё нетоптаного песочка. Смех Полины и Никиты, крик чаек, бездонное синее небо. Полина берёт меня за руку, нет, не Полина. Открываю глаза. Эта самая девушка держит меня за руку, слегка подёргивая. Другой рукой протягивает сложенный пополам маленький лист. — Позвони мне, пожалуйста. — Она говорит не громко, но я услышал. Мне как раз выходить. На сей раз я не киваю, и не говорю ничего, просто беру листок и бережно держу его в руке. Двери трамвая смыкаются за моей спиной, а дальше, как в слайд-шоу: внутри головы взрывается граната, руки судорожно ловят её остатки, ноги косятся, словно я катаюсь на льду. Плохо, видимо, катаюсь. Падаю лицом в снег, хотя хотелось бы в тёплое море.

***

Алиса сидела совсем рядом, и я испытывал к ней чувства. То была белая арка и пахло цветущими растениями. Городской сад в весеннюю пору особенно красив. Она не скрывала улыбки, смотря куда-то вдаль, прищуриваясь. Блестели её рыжие волосы на закате солнца и помада. Алиса всегда была тайной, которой я хотел обладать, но не имел желания разгадывать, — возможно, — это и была моя главная ошибка. Я смотрю на неё. Нежное овальное лицо, красивый аккуратный нос, маленькие щёки, угловатые губы. Её глаза иной раз меняли цвет. В них можно было долго вглядываться и видеть там серый и зелёный оттенки. Никто, даже она сама, так и не смогли определить настоящий цвет этих глаз. Важнее было другое — они были живыми, естественными. Такие глаза были способны уничтожать зло и разоблачать преступников. Её взгляд не был тяжёлым, отчего, общение с ней глаза в глаза давалось легко. Я часто обращал внимание на положение её губ — оно было таким, будто лёгкая улыбка застыла на её лице. — Так и будем тут сидеть? — Спросила она. От неё слегка пахло пóтом, смешанным с женским сладким парфюмом. На хрупкой шее присутствовала влага, а также на лбу и скулах. Я подул ей на плечи, она улыбнулась чуть шире. — А куда ты хочешь? — Спросил я её. — К тебе на колени. — В игривой манере сказала она, и присела. Она была одета в клетчатое (красное и белое) платье на чёрных лямках, с открытыми плечами. — Умеешь танцевать? — Спросила она меня, взглянув совершенно безмятежно. — Смотря что? — Решил уточнить я. — Ну, вальс? — Я кивком ответил, нет. — Бачата? Танго? Хороводы хоть водить умеешь? — Вообще ничего танцевать не умею. Её глаза увеличились в размерах от возмущения, она слегка ударила меня: — Тогда зачем я это всё сейчас перечисляла? Именно за это я и был в неё очень сильно влюблён — она крайне эмоциональна — следовательно, жива чуть больше, чем все остальные, включая и меня. Слова Алисы часто подчёркивались жестами и эмоциями. Она была со мной крайне искренней. — Может, в чайную? — Предложил ей я. Она согласилась с особым энтузиазмом. — Тогда отчаливаем. Мы сели на «Орлёнка», я — за руль, она — на багажник сзади. Алиса не держалась за сам багажник, ей нравилось обнимать меня обеими руками и голову прижимать к моей спине. Кручу педали, колёса крутятся, мы едем по солнечному малолюдному бульвару, выворачиваем на площадь и, прямиком к чайной. На площади тусовалось много народа, особенно влюблённых пар разных возрастов. Алисе хотелось, чтобы мы тоже были похожими на пару, поэтому она не теряла возможности держать меня за руку или, например, положить свою голову мне на плечо. Она всегда смотрела на пары постарше очень внимательно, а потом переводила многозначительный взгляд на меня. Я никогда его не понимал, и не старался угадывать. Обтягиваю раму велосипеда и столб железной цепью, замыкаю замок. Она лёгким движением нежной руки забирает ключ из моих рук. — А то вдруг сбежишь от меня Уедешь. — Объясняет она мне. — Так, снять замок — процесс не самый быстрый. — В суде расскажешь, мальчик. — У неё возникает прокурорский взгляд. — Тебя арестуют. — Кто? — с живым интересом спрашиваю её я. — Полиция… разбитых сердец. — Она была серьёзной не долго, потому что сейчас заливалась в смехе. Я тоже улыбаюсь, смотря на неё. В один миг её глаза засияли. Послышались взрывы, и все на площади подняли головы. Кто-то запускал салюты, было очень красиво наблюдать яркие огоньки в летнем вечере. Алиса вновь не упустила возможность соединить наши ладони. Мы стояли так чуть больше минуты, а затем она спросила: — Интересно, какой повод? — Свадьба. — Ответил я, понимая, что повод ей знаком. На площади располагался также ЗАГС около которого стояло достаточно много людей. Я взял её руку твёрже и повёл в чайную. В этом маленьком помещении всё было идеально. Уличное освещение прекрасно балансировало с электрическим. Здесь были низкие столы, а вместо стульев — кресла, и на столах этих лежали томики стихов русских поэтов. Алиса просила читать ей, что-нибудь пока мы ожидаем наши чашечки с чаем или кофе. Ещё тут было великолепно-чистые окна, на чьих подоконниках стояли цветочки. Стены в этой чайной обклеены обоями кофейного цвета, — и это успокаивало. Чуть позже я подумал, что директор вложил в это здание не только финансы, но и душу. Тут всё содействовало для разговоров обнажающих сердца собеседников. Сейчас мы были тут единственными посетителями. К нам подошла молодая девушка и спросила, что мы будем пить и есть. — Мы будем два чёрных чая с лимоном. Ещё я буду кекс с вишенкой и… ты будешь, что-нибудь? — Спрашивает она, и я кивком отвечаю что нет (только чай). Девушка повторно озвучивает наш заказ и уходит. Алиса смотрит ей вслед, и я чувствую эту самую ревность. Для тех, кто не понял, объясню. Если бы нас подошёл обслуживать парень, Алиса слова не произнесла бы, показывая, что она вся такая маленькая и беззащитная девушка, находящаяся рядом с сильным парнем чуть старше неё, способным позаботиться о заказе. Так было всегда, с первого дня нашего знакомства. Девушка вернулась с подносом также быстро, как и ушла. — Приятного чаепития. — Мерси. — Отвечаю ей я, улыбаясь своей коронной улыбкой. В этот миг Алиса разожгла огонь в своих глазах, и угрожающе направила на меня мини-вилку. Мы пьём чай, сидя друг напротив друга, она разглядывает чайную так, будто находится тут впервые. Рыжие волосы скользят по тонким плечам, она не просто пьёт чай, но смакует, и отвечает на мой вопросительный взгляд: — Искусство пития. — Поднимает чашку вверх: «за твоё здоровье, мальчик». Поддерживаю тост с благодарностью, тоже приподнимая чашечку. Алиса видит, что моя левая рука лежит на столе — это, разумеется, становится очевидным поводом взять её. Она кладёт свою горячую ладонь мне на предплечье. — Я всё детство провела с бабушкой и дедушкой в деревне. С этих слов она начинает рассказывать историю своего детства. Ей было очень скучно расти в деревне, и она всякий раз смотрела вдаль поля, мечтая узнать, что там происходит за горизонтом? Алиса рассказывала с удовольствием о своих фантазиях. Ей казалось, что за линией горизонта всё самое-самое интересное, ведь именно оттуда поднималось солнце в серебряном рассвете, за него же и опускалось в медном закате. Она думала, что именно за горизонтом солнце рассказывает остальным звёздам и планетам о её деревне. Потом она стала старше и за ней приехали родители. В её жизни случились сразу два события, покорившие и разбившие девочке сердце: она была вынуждена прощаться с дедушкой и бабушкой до следующего лета, но впереди её ждало путешествие за ту самую черту горизонта. — Я всю дорогу не могла успокоиться, представляешь? Семь лет я была простой деревенской девочкой, ходившей в церковь, помогающей убирать снег дедушке и лепить пирожки — бабушке. Кстати, пеку я очень даже ничего, — похвасталась она, и лицо её стало довольным самой собой, — поэтому испеку тебе, пирог, как-нибудь. Какой ты любишь? Далее она рассказала про квартиру на седьмом этаже и вид из квартиры на огромный город. Из окна были видны пути трамвая, на который она садилась, чтоб доехать в школу, несколько десятков магазинов на тему продуктов, одежды и прочей бытовухи. Ещё она видела совсем небольшой скверик. Этот вид к концу учебного года тоже надоел, и ей вновь стало интересно, что там дальше за следующей чертой горизонта. — Узнала? — Нет. А ты сам интересуешься, что там? За горизонтом. — Уточнила она. — Нет. Меня интересует иной горизонт. — Какой? — Который отделяет жизнь от смерти. Алиса не на шутку задумалась, и даже взволновалась, смотря на меня слегка испуганно. Для неё, как для человека церковного всё и так было ясно. Рай и ад. Бог и дьявол. Вечная радость и вечные муки. Она так и сказала мне. — Послушай, я понимаю тебя, но мне эта идея кажется провальной. — Почему? — Да потому что третьего не дано. Почему я не могу выбрать самозабвение? Отсутствие всяких частиц, носящих информацию обо мне в этом пространстве? Допустим даже, что я весь такой святоша предстаю перед Богом и меня оправдывают, указывают на прямую дорожку в рай, а я отказываюсь. Что тогда? Что, если я сам предпочту нигде не быть? Разве я не имею на это право? Я вижу, что Алису обижают мои слова и мне срочно нужно разруливать ситуацию. Я говорю ей. — Ладно, чтобы ты правильно поняла меня, давай мы попробуем воссоздать атмосферу. Встань, пожалуйста. — Я попросил её закрыть глаза ладонями. — Что видишь? — Ничего. — А теперь открой глаза, что видишь? Она открывает глаза и видит, как я ем её пирожное с довольной улыбкой. Алиса бросается бороться за своё лакомство, но я не уступаю. Мы оба забываем о недавнем разговоре, его как-будто и не было, и такой расклад меня устраивает. Стены этой чайной будут хранить наши улыбки, смех, беззаботность и разговоры до тех пор, пока их (стены) на развалят тяжёлой кувалдой. Пускай этого никогда не случится. Мы оплатили наш заказ, выписали благодарность девушке, обслуживающей нас и ушли. На улице стало чуть прохладнее, чем днём. Благо со мной была лёгкая кофта, и я отдал её Алисе. Она тут же укуталась в неё с удовольствием. — А тебе не холодно? — Спросила она меня с заботливым взглядом. Меня заворожило осознание того, что мы стоим около любимой чайной, перед нами большая и уже малолюдная площадь, огоньки уличных гирлянд и вывесок, деревья, в листве которых прятались белочки, чистое и мирное небо над головой. Мне семнадцать, ей шестнадцать, и я вполне осознаю, что у меня столько всего впереди, и я столько всего имею. Полной грудью я вдыхаю юность, не успевая устать от насыщенного дня. Как же красиво вокруг. Я смотрю на Алису и говорю, что не успеваю замерзать, и ей не о чем беспокоится. Мы садимся на велосипед и едем. Узкие улочки города, многоэтажки и магазины на углу кварталов, микрорайоны. Она обнимает меня сзади, а я смотрю на небо, в котором по одной зажигаются звёзды. Что-то подобное возгорается и внутри меня. Набор разных чувств, с которыми борется разум. Я дал себе обещание не проиграть сердцу, и я не проиграю. Через несколько минут мы оказываемся под фонарным светом, около её дома. Она тянется поцеловать меня, но я отстраняюсь от неё. — Алиса. Нам не стоит этого делать. — Почему? Разве мы не прекрасно провели время? — Я слышу, как её голос ломается. Так ломается пианино, в руках неумелого музыканта, лишённого слуха. — Я не буду тянуть, и скажу, как есть. Моё нутро стало очень тяжёлым, брови сошлись в серьёзности и скорби. Мне никогда не хотелось приходить к этому диалогу, но видимо нам его не избежать, он должен был случиться рано или поздно. — Алиса. Я тебя очень люблю, это видит твой Бог, если Он есть. Просто… понимаешь, любовь не подразумевает власти, а я хочу владеть тобой, но ты не вещь, не птица, которую можно посадить в клетку. Мне очень хочется быть с тобой каждый день моей жизни, но я всё больше начал замечать, что, если я допускаю себе воспринимать тебя, как возлюбленную, то мне хочется всё время подстраивать тебя под себя — это не правильно, Алиса. Я ничего не могу с собой поделать. Ты понимаешь? — Если честно, нет. — Глаза её влажнели и краснели, а щёки делили солёные полосы слёз. В тот момент я проклинал всех русских писателей за то, что так мало слов они придумали для того, чтобы описывать чувства. — Прошу, не плачь. Тебе нужен другой, не я. Со мной ты не почувствуешь себя свободной, а это очень важный фактор в любовных отношениях. В конце концов, ты не моя дочь, чтоб я тебя воспитывал такой, какой хотел бы я тебя видеть. Не расстраивайся, дорогая. Пройдёт время, и ты поблагодаришь меня за то, что я сделал это сейчас. Поверь. Просто поверь мне. Её начало трясти. Она пыталась что-то сказать, но долгое время всхлипывала и, в конце концов, закрыла лицо руками. Я сказал себе: пора. Алиса осталась плакать в свете фонаря, а я уехал в холодную тьму безлюдных дворов.

***

Я очнулся с замёрзшим лицом. Видимо, мне было настолько больно, что я непроизвольно плакал, и вся эта влага замёрзла. Мне было очень холодно, но идти оставалось не так уж много, и я резко встал, осознавая, что вот-вот оно произойдёт. Всё вокруг качалось, как в детстве, после долгих покатушек на качелях. Ещё я снял рюкзак и сразу проверил его внутренности. Верёвка на месте, на остальное — всё равно. Засеменил в сторону лесочка, раскинувшегося в пару километров. За ним есть деревенька, а в деревеньке ветхий заброшенный дом, в котором мы часто собирались с Никитой и Полиной. Более того, там их руками и гвоздями выцарапаны наши имена на одной из стен. Они это делали будучи живыми, горячими, разговорчивыми и улыбчивыми. Снег хрустит под ногами, деревья вокруг. Я боялся в юности ходить тут по вечерам. Мне всё время казалось, что из-за каждого дерева на меня кто-то смотрит, как на жертву. Позже Никита объяснил мне, что никогда нельзя так даже думать. Любой, кто хочет тебе навредить, автоматически должен стать для тебя жертвой, и уже на этих условиях сражайся за жизнь. Пройдя лес наполовину я устал, и даже присел на снежок. Пар изо рта идёт, как дым из печки. Вокруг всё такое кристальное и белое, тихое. С ветки дерева, под которым я сидел, сорвался снег и прямо мне на голову. Жизнь до последнего пыталась подшутить надо мной, и я решил ответить ей злой шуткой. Не много отдохнув я продолжил путь, смотря себе под ноги — так и не заметил, как добрёл до деревеньки. Далее, меня словно за шиворот тащили в тот старый дом. Я оглянул его ещё издалека и в разбитых окнах на миг увидел детские лица Полины и Никиты — это слегка обрадовало. Вокруг дома всё также располагались руины железного забора. Сам же дом уже косился набок, будто желая прилечь и уснуть. Навсегда, предположим. Я зашёл внутрь и боялся поднять глаз, потому что внутри пусто, разглядывать нечего. Этот дом отражал сейчас всего меня, как снаружи, так и внутри. Медлить было не за чем, но я искал причину остаться. Закинул верёвку за верхние балки потолка, завязал в крепкий узел, снизу верёвки связал удавку. И это всё? Нет! Без лишних вопросов, трус. Просто сделай и всё. Горизонт. Что там про горизонт и, что там за горизонтом? Я встал на стул, и понял, что причин оставаться нет. Вспомнил узкие улочки, дедушкин велосипед, весенний тёплый ветер и чувство это вспомнил, когда она обнимала меня, сидя на багажнике. И небо тогда купалось в сумерках, а я в чувствах и беззаботных снах. Я хотел исправить себя и спрятать лицо в её рыжих волосах, пахнущих пóтом и сладким парфюмом. Я хотел любить и быть любимым. Хотел Никиту сделать крёстным, а Полину крёстной. Построить дом, посадить берёзу, свозить нас всех на море и… стул пошатнулся, а вместе с ним и я