Соперник, друг, любовник, брат по разуму и много кто ещё.

      Он нёс весну в рюкзаке, не меньше. Солнечные лучи запутались в океане голубых волос, ломких, нездоровых. Носки кед пинали пыльные камни. Жара была совсем неапрельская. Юнги на ходу стягивает кожаную куртку, обвязывает за рукава на бёдрах, пару раз роняет BL-наушник на сухой асфальт, потрескавшейся, как чьи-то губы без бальзама. Витает в облаках, что-то там себе фантазирует, представляет... Мотает головой, роняя копну голубой чёлки на глаза. Смешной какой-то, несуразный. Как вообще его, такого «сам себе на уме» в баскетбольную команду взяли? Чёрт знает. Кстати об этом – пора бы поторопиться, если есть желание увидеть Чонгука. Эти мышцы, красная форма с белыми вставками и номером. Малиновые пряди от пота мокрые, будто его из лейки поливали, м-да... Большие глаза – чудеса и достояние. Широкая улыбка, как у ребёнка – смерть и покаяние, для Юнги, естественно.       Он проводит пальцами по чёрным, железным прутьям ворот школы. Шумно даже около тяжёлых, металлических дверей в спортзал, после открытия которых в глаза бросаются хаотично двигающиеся фигуры по полю. Красный - белый, белый - красный. Честно, Юнги бы эти ноги, подкаченные, красивые, статные, целовал всю оставшуюся ему вечность. Чон Чонгук – это огненные закаты, войны параллельных миров, сны сумасшедшего. Он кажется слишком далёким от всего, что находится здесь рядом и имеет текстуры. Чонгук вне правил и мыслей, и это его: «Хей, маленький хён!» и «Снова ногти красишь? Ужас какой.» Юнги выводит из колеи, заставляет любить жизнь и ненавидеть скоротечность времени. Чонгук с каждым днём взрослеет, меняется, и они, конечно не могут вечно вот так себя вести.       После игры, вытирая полотенцем пот с лица, Чон одним ухом слушает поздравления, а вторым ловит "сигналы из космоса", ибо он уж точно не земной мальчик. Юнги его терпеть не может. Чонгук для него всё : соперник, друг, любовник, брат по разуму и много кто ещё.       — С очередной победой, че.       — С очередным проигрышем, хён, — мелкий обнажает клыки, щурит глазки, дотрагивается до плеча.       Очаровательный пиздец.       — Я даже не играл, — глаза в потолок.       — Бедненький Мин Юнги сломал пальчик - такая жалость. И да, вся твоя команда – дерьмо. Играть не умеют. Я их всех одним движением раком поста...       Чонгук на секунду вздрагивает, поводит плечом, оголённым пятиугольным. Оленьи глаза, губы бантиком, растерянность в каждом сантиметре его тела. Раскаты грома в совокупности с блеском молнии - это, конечно, страшно. Да, Чон Чонгук, бояться грозы - это совершенно нормально. Но вернувшаяся на лицо маска безразличия и надменности рушит жизни. Одну уж точно.       Не надо провожать его до дома. Просто не надо. Жильё Юнги в метрах двадцати от школы. Везучий, гад. Поднимается с постели за десять минут до звонка, медленно бредёт по утрам, разглядывая давно надоевшие домики скучного района. Зелёного, как тоска. Чонгук же здесь проигрывает, и, наверное, это его самое позорное поражение. Его семья в шикарном двухэтажном доме со своим садиком и розовыми кустами живёт без забот за городом. До туда автобусы в это время не ходят. Чонгук скорее сделает себе харакири, чем согласится на родительскую просьбу нанять ему водителя. Мальчишка слишком любит лес и поляну, через которые каждый день можно пробираться, лицезрея их очарование. Ещё не стоит исключать тот факт, что лучший друг давненько заделался провожатым. Он каждый день сей маршрут проделывает, а Чонгук каждый день кричит. Пусть орёт. Юнги нравится его голос.       Золотые поля особенно контрастируют с грозовым, тёмно-синим небом, что, словно покрывалом, укрывает весь земной шар. Кажется, будто стандартная картинка с рабочего стола на компе, вдруг воплотилась в реальность, и она перед ними. И пахнет свежестью мелкого дождя, сухостью трав и дезодорантом Чонгука. Юнги после смерти мечтает о таком рае. Господи, пожалуйста...       — Я не дойду.       Чонгук, словно совсем мальчишка, в этих своих красных шортах до колен, падает в высокую траву, складывает руки на груди и прикрывает глаза. Капли дождя оставляют прозрачные родинки на его лице. Чудно. Юнги задевает носком конверса его плечо.       — Встань.       — И что мне за это будет?       Приоткрытые уставшие воистину глаза, цвета грозового неба, глядят слишком равнодушно. Хён садится на корточки, голову в бок, чёлку на глаз, улыбка кошачья активирована. В атаку.       — Когда мы доберёмся до твоего дома, я запру нас в комнате, встану на колени и использую влажность своего рта и вместительность глотки на полную. Я покажу тебе звёзды, — усмешка, показал зубы, —            Чонгук-а.       Чонгук-а верещит, закрывает лицо руками, барахтает ногами в разные стороны и в итоге, замерев, сквозь пальцы подглядывает за эмоциями на лице своего соперника, друга, любовника, брата по разуму и много кого ещё. Юнги невыносимый, и Чонгук не в силах его вынести, и первый об этом знает. Придурок полный. Ну зачем так делать? Чонгук чувствует себя уверенным парнем без комплексов и всяких там сдвигов по фазе ровно до того момента, пока Мин Юнги не откроет рот. Блядский такой рот, стоит заметить.       Ветер забирается под футболку Юнги, вызывая мурашки, его передёргивает прилично так. Он хватается за чужие тёплые ладони, шершавые - идеальные, тянет на себя, то есть вверх, слушает недовольство, внимает каждый досадный выдох. До того как вдалеке начинают вырастать крыши частных домиков, дождь терпеливо ждал, но как только Чонгук довольно ухмыльнулся, с неба на них упал весь гнев Всевышнего или кого там... Чёрт знает. Это было ужасно. Их давило к земле, в попытке смешать с вселенской грязью размытых дорог; продавить сквозь слои почвы в ад. Юнги тянул Чонгука за майку, тот высоко смеялся, путаясь в уставших ногах, чуть ли не приземляясь коленями в лужи. Они дома. Шум ливня заметно приглушается. В комнате Чонгука мрачновато, и даже если открыть шторы тёмно-зелёные - лучше не станет, ибо на улице ад. Хоть строй ковчег и уплывай на нём в лучший мир, прихватив с собой кота и немного сладостей. Пахнет мужским одеколоном и пылью. Юнги пожирает чёрный виноград, лежащий в мисочке на прикроватной тумбе ручной работы. Чонгук её знатно попортил ножичком и фломастерами за семнадцать лет проживания в комнате мальчика. Кровать мягкая, удобная. Юнги нравится.       — Ну что, даже за закрытыми дверями будем строить из себя непонятно кого? — глаза в пол, голос требует ответа.       Юнги на подобные мелочи не растрачивается, медленно встаёт, щёлкая на зубах мелкие виноградовые косточки. Лбом ко лбу. Чонгук выше, мощнее, коренастее, но под напором маленького хёна пятится назад, вжимается поясницей в стол, где обычно делает уроки. Ресницы подрагивают, он весь в ожидании, так скажем.       — Ну? Ты долго ещё будешь возиться?       Юнги смеётся в тёплую шею, продолжая целовать родинки, неровности и шрамик на щеке, обязательно. У Чонгука солёная кожа, взгляд в потолок и нервный тик в ноге. Юнги вдыхает полной грудью запах терпких духов, наверняка отцовских, и опускается на колени, проводя ладонью вдоль торса, попадая пальцем в ямку пупка сквозь красную майку с номером «2». Поцелуй в тазобедренную, языком проводимая линия по синей веточке вен у лобка. Безумие полное. У Чонгука член твердеет от поцелуев по ляжкам. Юнги не знает умиляться или умирать, ибо это невозможно выносить. Он уже представляет свою надгробную плиту, на которой выбито навечно: «скончался из-за того, что Чон Чонгук слишком чувствительный мальчик». Очаровательно. Он слышит шумное дыхание сверху. Заглатывает член, царапает бедро, заставляет содрогаться и открыть широко рот. Шум дождя усиливается, комната мрачнеет, стояк крепнет, руки трясутся, а Юнги давит ладонью на собственную ширинку, пока держит орган за щекой.       — Поаккуратнее с брекетами, хён.       — Не в первый раз. Знаю.       У Юнги не язык, а дар богов. У Чонгука не голос, а ангельские песни. Старший с колен поднимается, спускает джинсы, игнорируя взгляд чужой по поводу отсутствия белья, и прижимается в плотную к телу, дрожащему горячему, почти что побывавшему в пучине удовольствий. Чонгук лезет почти что на стол, хватается за плечи, худые, дистрофичные. Целует за ухом, сжимает чужую талию коленками, трётся бесстыдно о бедро. У Юнги перед глазами серые очертания комнаты идут кругом, он наваливается на того, кто закатывает глаза, стонет и ёрзает спиной по столешнице. Меж тел нет и доли миллиметра, ноги Чонгука, словно ловушка, Юнги в ней погибнет, как мышь в погоне за лёгким сыром. Несколько грубых толчков и у Чонгука последний крик, опускается занавес. Каждый, кто был на сцене получает незабываемый оргазм, Юнги в том числе.       После грозы, на следующий день, всегда свежо, прохладно и неблагоприятно для Юнги. За чёрными металлическими воротами ошивается малиновая макушка в толстовке с эмблемой школы. Мин бредёт туда. Целует, обнимает, лапает за ягодицы и отшатывается назад. Небо сегодня голубое, как волосы Юнги. Неподалёку слышатся голоса друзей по интересам, совсем скоро они окажутся здесь; нужно держать имидж.       — Тебе не стоит смотреть на меня сверху вниз.       — Ну тогда надень каблуки, хён.       Касание бедра мизинцем. Никто ничего не замечает. Нет, правда. Они совершенно не друзья, не любовники и не братья по разуму. Вообще нет.