Сегодня на балконе по прогнозу сигаретный дым

Делай, что должно, и будь, что будет.

      …послышался тихий треск. Каменная оболочка надломилась, поползла паутинчатыми узорами разрыва и наконец осыпалась тонкими пластинками.       Елена замерла в неверии.       Она протянула руки вперёд, и пальцы коснулись мягких перьев.

***

      По ту сторону не самых плотных стен, возведённых, как и многое в колонии впопыхах, разгорался июль. Жар не прикрытого облаками солнца плавленым золотом заливал всю обжитую территорию третью неделю подряд. Люди изнывали, вынужденные работать при любых условиях, чтобы не потерять по прихоти погоды взращенные тяжелейшим трудом посевы. И хотя благодаря реке пресной воды было в достатке, довести её до полей и распределить по всем гектарам не представлялось лёгким.       Человек, считавшийся когда-то венцом творения, вынужден вновь искать пути сосуществования с природой.       От рвения некоторых индивидов продолжать работать до упаду только за первую неделю Гейне, заведовавшая медчастью, насчитала под «чёртову дюжину» случаев тепловых и солнечных ударов. Настучав по остаткам благоразумия Уингфилду и Снайдеру, Елена расписала новый свод правил и собственноручно прибила на гвозди таблички по всей базе. Военная половина населения усмехалась при виде «заповедей», однако постепенно снижающееся количество пострадавших говорило о необходимости их соблюдения.       В конце концов пришлось даже ввести «сиесту» в целях сохранения крупиц сил.       И вот полдень.       Светило привычно наводило пекло на земле, не оставляя даже намёков на тени вне спасительных крыш. База потонула в дрёме, люди разбрелись по закрытым плотной тканью комнатам и рухнули в сон, кто где успел приземлиться. Слегка сморило даже постовых, но мужчины не могли позволить себе спать, и лишь внимание подёрнулось рябью раскалённого воздуха.       Елена поворочалась, пытаясь найти удобное положение, случайно пнула сопящего Ксено, промычавшего что-то нечленораздельное в ответ, и в итоге села на кровати, тяжело вздохнув.       Прохладная ладонь легла на покрасневшую шею и принесла немного облегчения. Гейне не ожидала, что даже прячась большую часть времени по теням, сожжёт себе полспины и плечи.       Чёртово солнце.       Чёртово отсутствие пантенола.       Стоило напрячь Симмонса (их нефтехимика), чтобы наладить необходимый синтез.       Елена сама на себя цыкнула — опять заразилась трудоголизмом от Хьюстона.       Однако сон всё не шёл.       Девушка почесала зудящую шею — под ногтями остались кусочки отмершей кожи. Сидеть дальше без дела было решительно невозможно, иначе жара имела все шансы выплавить её мозги из черепной коробки. Она встала, позвоночник жалобно хрустнул, однако решимость поработать меньше не стала.       Сегодня у Елены важная миссия.       Лаборатория встретила приятной прохладой. Пришлось немного задержаться в комнате для подготовки: слишком хорошо было держать руки в воде. Однако, вымывшись по плечи и ополоснув лицо, пришлось нацепить на себя не самый тонкий рабочий халат и плотные перчатки. У них не было ни времени, ни ресурсов, чтобы ткать что-то тонкое, а тем более одноразовое.       Заплетя волосы в косу и закрепив её на голове «бубликом» с помощью острых спиц, Елена аккуратно раскрыла журнал исследований, сшитый из толстых листов коричневатой бумаги.       Дата, время, имя проводящего и перечень объектов — типичная форма заполнения документации. Нудно, но необходимо для отслеживания прогресса.       Гейне сверилась с предыдущими данными и выписала необходимые — ещё не испробованные — растворы.       Полчаса расчетов, измерений, переливаний и смешиваний… и вот пять подписанных колб стоит на столе, пять стеклянных подносов тяготят руки девушки и пять окаменевших ласточек ещё лежат в коробке. Расставив ёмкости, биолог присела на корточки рядом той самой коробкой и начала с придирчивостью скупого ювелира отбирать птичек, ведь одной из них, возможно, суждено стать бриллиантом их исследований.       Все испытания на людях начинаются с испытаний на животных, и этот приоритет не изменится никогда.       Выбрав самых целых, а ласточек было очень мало — найти их спустя тысячелетия было очень тяжело, поэтому каждый образец ценился на вес золота, девушка разложила их по подносам. Можно было начинать, но она почему-то не могла двинуться с места.       Гейне скрестила руки на груди и запрокинула голову, уставившись в плохо замазанный побелкой потолок. С каждым разом становилось всё труднее продолжать попытки. Чем больше отсеивалось вариантов, тем слабее была надежда на то, что хоть что-то сработает. И всё же это считалось определённой честью — из всех именно ей поручили заниматься таким важным исследованием.       Доверенное лицо лидера.       Как же.       Елена чертыхнулась — сожженная кожа от движений только больше зазудела.       Она вздохнула и было собралась начать, но за спиной послышалось эхо шагов. Секундами позже у входа в лабораторию остановились двое.       — Доктор Гри́горов, мистер Риверс, — Елена кивнула, предупреждая их приветствие.       Биохимик и аналитик соответственно качнули головами.       — Доктор Елена, — Григоров на кошачий манер довольно прищурился. — Как отрадно видеть вас за работой. Хотя вы и нарушаете вами же введённый порядок отдыха.       Загорелое худощавое лицо, испещренное паутиной морщин, сначала докучало ей во время учёбы, а затем уже и после получения степени. И вот теперь они с бывшим профессором — вынужденные коллеги, какая ирония жизни. Елена иногда мечтала о том, чтобы в злополучный день Григорова не оказалось на конференции или он хотя бы не слышал предупреждения сохранять сознание.       Рот Гейне треснул нервной улыбкой.       — Не волнуйтесь, я прощу себе его несоблюдение так же, как прощу его вам. На этот раз.       Григоров примирительно поднял руки ладонями вперёд.       — Понял, не трогаю.       Елена закатила глаза и едва удержалась от того, чтобы цыкнуть (этим бы она только скопировала его привычный маньеризм). Мужчина скрылся в подсобке, явно намереваясь опять занять стоящую там лежанку. Самое прохладное место на базе часто становилось объектом притязаний на отдых всего научного общества колонии (военному подразделению о его существовании просто никто не рассказал).       Риверс — гиперболический график в теле юноши, чьи вычислительные способности стремились к бесконечности, а социальная адаптация — к нулю, неловко кивнул девушке вместо приветствия и ушёл в угловую секцию заниматься своими делами. В отличие от бывшего профессора, к Майлзу Гейне не испытывала негативных чувств. Наоборот, порой она почти по-матерински заботилась, отгоняя от парня излишнее внимание и не давая случиться «перегрузкам», от которых тому становилось только хуже.       И всё же даже молчаливое мельтешение на периферии зрения раздражало.       Гейне едва не потёрла зудевшие от испарений глаза, однако делать это в грубых перчатках, на которых могли остаться микрокапли растворителей, было бы фатальной ошибкой.       — Как же не хватает барьерного инвентаря… Если в ближайшее время они не насинтезируют мне прозрачной пластмассы на лабораторные очки, заработаю себе ожог роговицы и уйду к чертям в отставку.       Конечно, ни о какой отставке не могло идти и речи.       Как и об изобилии материалов ближайший год минимум.       Как и о нормальных средствах связи, отсутствии переработок, полном наборе гигиенических принадлежностей, необходимом количестве медикаментов и многом другом.       Елена цыкнула.       Ей крайне не нравилось, когда день начинался так, будто ты не просто встал с левой ноги, а сделал на ней сальто.       Несколько вдохов-выдохов, призванных помочь собраться, не особо подействовали, и приступить к работе всё равно не получалось. А надо было. Потому что за этими пятью растворами шло ещё пять, и ещё пять, и ещё пять…       Но почти суеверный страх сковал тело.       Что-то пойдёт не так.       Не зря солнце выжигало землю последние дни. Не зря.       Елена перекрестилась — вдруг хтоническая сущность впервые за долгие годы её жизни всё же поможет.       — Ну, с богом.       Лёгким движением перевернулись песочные часы с римской V на обеих половинках, нарисованной таким образом, что вместе узор образовывал X. В каждой пятиминутке Ксено нашёл место своему логотипу.       — Так, не отвлекаться, — девушка хлопнула по столу пару раз и достала песочные часы поменьше для более точного расчёта.       Первая проба мелкими каплями разбилась о голову каменной ласточки.       Тридцать секунд. Нет реакции. Остаток раствора распределился по всему тельцу.       Ещё тридцать секунд. Нет реакции.       Первая проба — отрицательна.       Вторая проба — отрицательна.       Третья проба — отрицательна.       Четвёртая проба — отрицательна.       Перед последней попыткой в этом заходе учёная промокнула предплечьем вспотевший лоб и взялась, было, за последний сосуд…       …в мелких осколках неизвестного минерала постепенно просыпалась ласточка.       Грубые перчатки стянулись с рук практически одним отточенным лабораторными годами движением, а нежное существо оказалось на трясущихся ладонях.       Гейне на мгновение скосила глаза на бирку, как будто сама не подписывала её пару минут назад.       Ниталь. Ниталь.       Ответом всё это время был простейший раствор для травления.       Ум впервые сыграл с учёными настолько злобную шутку. Всегда в поисках недостижимых истин, они начали пробовать самые сложные варианты первыми. Поэтому испытания стартовали не раньше того, как колония хоть немного «встала на ноги» — нужны были ингредиенты, стабильные условия и запас провизии и места на возможных новых членов сообщества (всё же лидеры в лице Ксено и Елены всегда старались позитивно настраивать всех насчёт результатов исследований).       — Бритва Оккама, чёртова бритва Оккама, — одними губами пролепетала Гейне, в трясущихся руках лелея маленькое тельце.       Счастье нахлынуло высокой морской волной, окатив с ног до головы и заполнив солёной водой каждую клетку существа.       Ответ найден. Они столь многое теперь сумеют сделать!       С рабочей силой прогресс пойдёт куда быстрее, с новыми умами откроются горизонты развития. Наконец появится возможность восстановить и культурную часть, обретя людей из сферы искусства. Пару лет — и можно будет говорить о возрождении городов. Десяток–другой — всего человечества!       Вот Ксено обрадуется.       Конечно, ещё пара тестов, испытаний на окаменевших людях, регулирование процессов и прочие прелести возобновления привычных систем.       Но дело ведь за малым, правда?       Правда же?       Девушка набрала было воздуха, чтобы позвать Григорова и Риверса и показать им первое чудо нового света…

— Стой, — гулом металлических пластин раздался голос отца из самых глубин её памяти.

      Словно кто-то вонзил длинную ледяную спицу в спинной мозг.       Птица слабо трепыхнулась, раньше самой Еленики поняв что-то, и пальцы сомкнулись вокруг слабого существа мягкой клеткой. Гейне легко зажала в сгибе пальцев клюв ласточки, не перекрывая ноздри, чтобы избежать лишних звуков и укусов.       Что? Что так резко остановило её?       Что не так?       Воспоминания сменялись перед глазами подобно диапозитивам в проекторе. Она искала то самое, подсветившееся красным и дёрнувшее за спусковой крючок. Секунды, показавшиеся мучительными часами, спустя нужный слайд показался во всей красе на белом полотне.       Чертежи продвинутого оружия.       Елена видела чертежи продвинутого оружия на столе у Ксено.       Первый самострел Снайдер собрал при появлении сплавов в распоряжении колонии. Первый выстрел прозвучал ещё до её пробуждения из каменного плена. Первой жертвой стала куропатка, выпорхнувшая из высокой травы.       До первой человеческой жертвы от пули нового мира оставалось два года.       Тело бросило то в жар, то в холод. Ужас, сродни хтоническому, расползся по сосудам.       В песочных часах подходила последняя минута.

— Готова ли ты продолжить этот цикл?

      Руки и ноги отяжелели, как если бы кто-то заковал их в деревянные колодки. Елена с трудом сглотнула радостный выкрик, задушенный в зародыше, и тот оцарапал пересохшее горло.       Ну же, давай, открой рот и сообщи коллегам об открытии. Помоги возродить человечество. Ты же этого так хотела.       Но ничто в ней не двигалось.       Крошечное птичье сердце трепыхалось в стремительно мокнущих от холодного пота ладонях. Своего пульса девушка не слышала.       Как тогда. В камне.       Сознание вернулось вспышкой: яркой и болезненной, едва не расколовшей голову надвое. Мысли понеслись селевым потоком с вершины рассудка.       Если её открытие сможет действительно оживить людей, то какая судьба их ждёт? Вернее, частью какого плана они станут? Колония увеличится, необходимость в ресурсах возрастёт, настанет день расширения территорий… На которых теоретически могут оказаться другие «очнувшиеся» люди. Каким образом будет происходить взаимодействие? Не произойдёт ли типичного конфликта за ресурсы?       А если и не внешняя угроза, то как их глава справится с новыми поселенцами?       Ответ был прост и открыт, подобно ласточке на ладони.       Силой.       Утопический горизонт будущего, о котором они с Хьюстоном по вечерам размышляли перед сном, перемещаясь в идеалистическое детство, полное мечтаний, подёрнулся ржавчиной реальности. Елена вдруг поняла, что флёр обещаний о «безоблачном завтра» отвлёк её от одного очень важного факта. Ни дружба со спецотрядом под руководством Стэнли, ни бесконечная поддержка планов Ксено по восстановлению человечества, ни ностальгия по временам до катаклизма не отменяли того, что форма правления в колонии буквально была военизированной диктатурой.       С ярко выраженным авторитарным лидером, властью военной «верхушки» в виде нескольких командиров и полным отсутствием оппозиции.       И именно из-за последнего пункта всё и казалось — и было — пока слишком радостным. Почти незаметным. Потому что пока всех устраивало положение, пока вместе выживать было легче, пока военные были кем угодно (патрульными, охотниками, строителями и даже аграрниками), но не солдатами. Однако переключатель всегда оставался у судьбы в костлявых руках и грозился щёлкнуть в любой момент.       И вот эта пограничность состояния заставила волосы встать дыбом.       За спиной послышался громкий лязг — Елена из последних сил сдержалась, чтобы не вскрикнуть, и только крупно вздрогнула. Источником оказалась металлическая пластина, случайно задетая Риверсом и полетевшая от того на пол. Юноша запричитал под нос, убирая бардак, а Гейне, вырванная из оцепенения, свистяще выдохнула и прижала руки ближе к груди в попытке спрятать открытие.       Взгляд метнулся вниз — на гладкие, блестящие в холодном лабораторном свете пёрышки.       — О чём я вообще думала…       В ушах гудело. Она зажмурилась до цветных пятен перед глазами, пытаясь успокоиться, однако мысленная сель всё не останавливалась, снося любые сколь либо положительные идеи.       Жестокая правда: человечество тяготеет к насилию, сколько бы этапов развития ни прошло. От боли не спрячешься, пока работают рецепторы, от страха смерти — пока умирают другие вокруг. И пока существуют два этих простых понятия, людям всегда будет что отбирать, чем шантажировать и что ставить на кон.       Насилие — это цикл, начатый задолго до окаменения и ожидающий своего продолжения в тени миллиардов каменных изваяний.       Клетка, сплетённая из разногласий, обид, клятв, преданности и предательств, которую мы наследуем от предыдущих поколений и передаём следующим.       И если не Ксено… Если ей всё же удастся его убедить сменить курс хотя бы на несколько градусов, пусть даже придётся положить на это собственную жизнь… Кто-то иной всё равно запустит маховик. Всегда найдутся свои белые и красные, верующие и атеисты, монархисты и демократы, и прочие, прочие, прочие. О чём говорить, если и пацифисты тоже воюют.       Даже если в мире останется всего одна монета, у неё всё равно будет две стороны.       Сломать колесо подобных масштабов было просто невозможно силами одной Гейне. Единственный шанс вырваться из-под его подавляющей власти — выйти из порочной цепочки повторяющихся событий. Не быть частью конфликта изначально. Однако ты не можешь позволить себе подобной роскоши, пока элементарно существуешь в обществе. Пока существуешь ты и хотя бы один ещё человек.

Неужели отец тоже столкнулся с этим парадоксом? Неужели то, что он совершил, и было его решением неразрешимой проблемы? Неужели у самого края пропасти он всё же сумел оглянуться?

О, как бы Елена хотела его об этом спросить. Может ей, невольно повторяющей — цикл за циклом — его судьбу, было бы легче дышать в новом мире.

      Вспомнив родителя, девушка мысленно нащупала путеводную нить. Только вот в какую сторону она вела? К выходу из лабиринта? Или к центру, к самому Минотавру?       Елена вдруг осознала пугающе простую мысль: уже существовало одно состояние, в котором человечество не могло уничтожать ни себя, ни других.       Окаменение.       Ни боли. Ни насилия.       Ни смерти.       Лишь миг отсутствия для тех, кто уснул.              Попавшая ей буквально в руки власть пугала. От одного решения сейчас зависела судьба всего «ожившего» населения и огромной, поражающе огромной части окаменевших людей.       Так ли ощущает себя Ксено, отдавая приказы…?       Ласточка, почувствовав перемену настроения пленительницы, завозилась и болезненно укусила в мягкую кожу между пальцев. Мгновенно разбуженная, учёная едва ли не в тон птице пискнула и вздёрнулась всем телом, задевая плохо отёсанный край стола. Несостоявшаяся беглянка мгновенно была возвращена в клетку ладоней, теперь осознанно крепкую и — уже — приговаривающую.       Разум прояснился рывком с последними вибрациями возмущённого стеклянного подноса. Что-то предпринимать было уже поздно: в проёме подсобки показалось любопытствующее лицо.       — Что у тебя там стряслось?       Голос Григорова, сухой, словно скрип половиц, прорезал разом загустевший воздух. Гейне спасло только то, что она стояла к нему спиной, а профессору по неведомой причине не захотелось подходить. Руки прижались к груди до красных пятен на коже, пытаясь раствориться вместе с птицей в теле, лишь бы спрятать.       — Не рассчитала немного… Ай-яй. Больно как.       Причитания звучали почти правдиво. Ласточка тихо попискивала, пытаясь ухватиться сжатым между фаланг клювом за что-нибудь, и приходилось маскировать звуки голосом.       — Помощь нужна?       — Справлюсь сама, спасибо, — шикнула эмоциональнее, чем нужно, так и не повернувшись.       Она не видела этого, но чётко знала: недоверие вперемешку с каплей задетой гордыни сгустилось в морщинках у острых глаз Григорова. Взгляд вонзался в спину сотней холодных игл.       — Как знаешь, доктор Елена. Всё сама да сама, одна за всех, и никто ей не нужен, — проскрипел учёный. — Не удивляйся потом, что опять свалишься от всего, что набрала в свои загребущие руки.       — Прямо как вы перед защитой третьей докторской, профессор? Если соберётесь снова провернуть трюк со сном по часу в день, предупредите меня заранее, буду готовить программу по реабилитации после микроинсульта. Или мы в этот раз пойдем на повышение ставок и дождёмся полноценного?       — Тц. Язва. И в кого такая?       — Поищите ответ в зеркале и, прошу, перестаньте меня отвлекать.       Обмен колкостями прошёл привычно. Так, что никто из коллег, будь они здесь, не заметил бы её взмокшей шеи. Давящее ощущение в затылке исчезло вместе с удаляющимся ворчанием Григорова. Он, должно быть, вернулся в глубины комнаты, что Елена могла только предполагать: зрение на мгновение потухло, словно кто-то разбил лампочку. Вернувшись через секунду, она с удивлением обнаружила, что всё ещё стоит на ногах, а не лежит с разбитым о ближайший угол стола виском.       А хотелось бы.       Она выкроила себе критически важные секунды на принятие решения. Секунды до того, как смешанная с подозрением догадка созреет в голове профессора, а природное любопытство заставит Риверса отвлечься от своей работы и подойти посмотреть на её опыты.       Время путами виселицы вгрызается в горло, и ей нечем дышать.       Ответа, как и во всех дилеммах драматического жанра, было всего два. Обязательно противоположных друг другу. Раскрыв находку, Елена предаст всю ту часть человечества, что не желает быть использованными. Предаст отца. Утаив открытие, она предаст Ксено. Её милого, умного и упёртого Ксено…       Когда они только познакомились, Ксено носил белый, будто мел для записей, лабораторный халат. На пальцах его то и дело оставались отпечатки после лекций, и он шутливо пачкал ей щеки, рисуя на них маленькую «х», оставляя тонкий сухой кальциевый запах на поверхности кожи до конца дня. А она всё смеялась-смеялась-смеялась.       Сейчас всё в нём: от темной кожи плаща до крестообразного шрама на лбу — чёрное. Нефтяное и вязкое, чернильно замаранное, словно все те десятки чертежей. Его пальцы пахнут порохом, и он оставляет на Елене следы, даже не касаясь.       Она пропиталась им, как препарат мозга с течением времени пропитывается формалином до глубоких тканей, и упустила то, чего должна была испугаться гораздо раньше.       Елена тихо невесело хмыкает.       Нет, она его не предаст.       Она уже предала.       Задолго до осознания. Просто не изменяя себе. Просто ставя голову впереди сердца там, где от неё меньше всего ожидают.       Во рту горчит привкус желчи.       Принятое ещё минуты назад решение наконец формируется в действие.       Руки не дрожат. Всё в теле, наоборот, удивительно собирается в единую точку. Она не просит прощения у маленького существа — это кажется абсурдно бесполезным даже для её чувствительной натуры. Иронично-жестоким и нечестным.       Голова в правой, трепещущее тельце в левой.       Выдохнув, Елена поворачивает сжатые кулаки в противоположные стороны.       Тихий щелчок.       Так удивительно тихо.       Стоило бы что-то написать в журнал проведения исследований.       «От пробуждения до утилизации первого удачного образца зафиксировано 3 минуты 27 секунд активности. Проводящая опыт Гейне Е.Д. сочла себя вправе самостоятельно решить судьбу отсутствующей по не требующим объяснения причинам части человечества.»       Но она этого не запишет. Конечно же, не запишет.       В журнале лишь окажется сухое: «Проба №4 — отрицательный результат.»       Руки всё ещё не дрожат, когда она перекладывает почти невесомое тельце в карман халата и прикрывает тканевым клапаном. Когда перьевая ручка оставляет привычно ровную роспись в журнале. Когда набирает из ящика пару совсем невосстановимых осколков от ласточек и кладёт их в поддон для четвертой пробы рядом с корочками, отпавшими от птицы.       Даже голос не подводит, когда Елена зовёт коллег. Подошедшим Риверсу и Григорову объясняет лишь короткое:       — При проведении исследований с образцами ласточек не используйте ниталь. Оказывает разрушительное действие, — она даже показательно чуть трясёт остатками в подтверждение своих слов (и умелой фальсификации). — А достать их тяжело, сами знаете. Мне надоело по лесам в земле копаться в бесплодных попытках, и без того иных целей поиска много.       Даже почти получается буднично слегка устало улыбнуться, что вполне убеждает Риверса в правдивости её суждений. Молодой человек лишь кивает доводам и удаляется обратно в свою часть лаборатории, чтобы продолжить расчеты. Однако профессор, проработавший с ней годы, что-то да замечает.       Конечно же, из всех именно он замечает.       Григоров подлавливает ученую уже у выхода, когда Елена, закончившая с постобработкой рабочей зоны и инвентаря, вытаскивает спицы из причёски. Халат с бесценным грузом, неаккуратно сложенный, висит на одной из рук.       — Гейне.       — М-м?       — Тебе нехорошо? Выглядишь заторможенной.       Голова даже не поворачивается в его сторону, только слегка дёргается от не свойственной озабоченности в обычно сухом тоне.       Елена чешет шею. Под ногтями остаются чешуйки отмершей кожи.       Она же обгорела недавно. Точно. По ту сторону дверей же солнцепёк, не прекращающийся уже третью неделю. Точно. Где-то там, наверное, всё ещё спит Ксено. Точно. В кармане халата всё ещё то, что не более получаса назад называлось ласточкой.       Точно.       Елена оторопело моргает. Отчего-то подташнивает.       — Устала. Просто очень устала.       Внутри неё так тихо, так оглушающе тихо. Будто всё, что было живое, разом умерло и осыпалось прахом, пропустив стадию гниения.       Губы вновь надтрескивают кривоватой усмешкой:       — Надо всё же соблюдать собственные предписания об отдыхе. А то, кажется, и меня солнце по макушке огрело.       Но профессор почему-то не улыбается ей в ответ и даже не отпускает очередную колкость. Лишь смотрит, долго и свинцово-тяжело, словно подвергая рентгенографии. В конце концов, Григоров с нажимом трёт лицо ладонью, то ли действительно поверив, то ли решив сделать вид, что поддался.       — Елена.       Не доктор даже. И не по фамилии.       — Да?       — Ты же знаешь, что, хоть мы и собачимся постоянно, ты можешь прийти ко мне с любой проблемой?       Научный руководитель и его лучшая протеже. Часы совместной крайне продуктивной работы, перевязанные лентами бесконечных споров и притирок характеров. Григоров однажды, изрядно выпив коньяка на одном из мероприятий «NASA» по поводу очередного выгодного контракта от правительства, признался, что взял Гейне под своё крыло только в память о работе с её отцом. Конечно, потом захмелевший серб добавил, что в итоге не разочарован этим решением и признает умения подручной, даже несмотря на «колючий норов», но от ощущения холодных рук призрака, уже легших на плечи, Елену в тот вечер уже ничего не избавило.       Тень ли она отца или отражение?       — Да. Но я справлюсь сама, спасибо.       Слова выпадают из губ совсем невпопад и рассыпаются где-то между их ног по полу. Она уже это говорила сегодня, да? Кажется, да.       Григоров только устало качает головой, и в глазах сереет либо усталое разочарование, либо горечь. Мужчина похлопывает девичье плечо сухой, испещренной тонкими шрамами экспедиций, ладонью и повторяет: она может прийти к нему по любому поводу, даже если ситуация будет казаться патовой.       Гейне хмурится и невпопад кивает.

***

      Оторопь разжала тиски вокруг её головы только в примитивной котельной, выстроенной на другом конце их базового городка. Как туда дошла и открыла затвор печи — не помнила, но вот ярко оранжевые отсветы, пляшущие на стальных формах, болезненно ударили по сетчаткам глаз, разбудив. В сердце жара языки пламени уже жадно облизывали скинутый минутой ранее свёрток, превращая в пепел и ткань, и то, что было в ней спрятано.       В воздухе висела адовая духота.       Проморгавшись — частица золы, вредничая, залетела прямо под веко, — Гейне похлопала себя по карманам штанов. В правом обнаружилась пара-другая сигарет. Им со Снайдером пока было откровенно лениво сесть и сделать себе по портсигару или хотя бы склеить примитивный коробок, поэтому свежескрученные запасы приходилось таскать как придётся (впрочем, они и не жаловались). Елена поднесла тонкий бумажный кончик к огню, слегка засунув кисть к внутренностям печи. Стихия, кажется, недовольная тем, что от неё пытаются прикурить, остро лизнула тыл кисти, оставив слабый ожог, однако всё равно подпалила цилиндр.       Ученая, чертыхнувшись, встряхнула несколько раз подбитой конечностью, пытаясь смахнуть жгучее ощущение с кожи.       Захотелось озлобленно рассмеяться, но на это эмоциональных сил, высушенных этим полуднем, не осталось вообще. Внутри копошился только непознаваемый эрзац чувств, не дававший ответов вообще ни на один всплывший вопрос.       (Не)иронично вдруг запахло жареным.       Едва не закатив глаза от абсурдности, Елена тяжело втянула в себя сигаретный дым, только бы заглушить аромат. Желание залезть в котельную печь да так там и остаться рядом с пернатой товаркой по несчастью росло с каждым мгновением. Мир сузился до исчезающего в ядре пламени тельца. Подташнивать начинало всё сильнее.       Похоронить первую ласточку хоть с небольшой почестью не представлялось возможности по той же причине, по которой нельзя было выпустить. Обнаружение останков сулило Гейне огромные проблемы и следующее за ними возобновление опытов по депетрификации. Да и если бы она захотела закопать птицу где-нибудь далеко за территорией, перед отправлением в «экспедицию» тельце необходимо где-то спрятать, а значит, шансы быть обнаруженным на базе, полной армейских ищеек, кратно повышались. Реши она отпустить живую птицу — та бы, полетав по округе, всё равно вернулась, привлеченная полями у человеческого поселения, над которыми всегда вилось много насекомых. И тогда зоркие глаза Снайдера точно бы заметили чёрно-белое несоответствие пейзажа. И опять — пиши пропало.       Было бы проще, не давай судьба вообще выбора.       Если бы только ниталь — средство решения большей части их проблем — обнаружил кто-то другой, тот же Григоров. В этом тоже чувствовалось некоторое отчаяние, но просто не то, которое сам себе неподвижным валуном кладёшь на грудь.       Елена попыталась втянуть ещё дыма, только фитиль всё никак не попадал в губы — руки, наконец, затрясло так, будто прямо под ней был эпицентр девятибалльного землетрясения.       Недокуренная сигарета улетела в беснующуюся рыжину, и створка печи закрылась с громким скрипом несмазанных петель. С поверхности исцарапанного металла отражение смотрело в ответ прищурившись и утопая в сероватом дыму.       Елена Троянская, успевшая спалить яблоко раздора до того, как оно попало в руки к Парису.       Она всё думала о собственном лицемерии.       Ведь там, среди миллиардов статуй, наверняка были и те, кто с радостью согласился не только окунуться в идеалистическое видение Ксено, но и с радостью лечь костьми ради его «совершенного мира». О, их было бы много, Елена не сомневалась. Люди в критические времена часто нуждались в непогрешимой фигуре лидера, который бы направил и сам всё за них решил (и это — отличная стратегия выживания, одна из самых рабочих, данных человечеству его изменчивой натурой). И, отказывая им в этой возможности, Гейне по факту держала их уже в плену собственных убеждений. И плен этот ощущался весьма физическим.       Но Елена не могла доверить Ксено судьбу человечества пока, просто не могла. Судьбу колонии, где (почти) все присутствующие были только рады идти за ним, а если и возникали сбои, то всё ещё хватало сил одной её на бескровное регулирование конфликтов, ещё готова была. Группу людей больше, где обязательно начнутся притязания на власть и территории, — нет.       Да и окончательным решением назвать сокрытие правды можно было с большим трудом. Лишь отсрочка, похожая на тонкую стеклянную стену, присутствующую больше номинально, нежели для действительной преграды. В любой момент кто-то из присутствующих мог заметить несоответствие и разбить её с пугающей простотой.       Но пока… пока это был выбор. Панический и почти драматичный, но полностью её выбор, впервые за время от пробуждения.       А воля…       «Воля сделает любой выбор правильным.» Так, кажется, говорила своим стальным тоном мать.       Тень сиротливо сжималась под пятками в совсем уж маленькие серые лужицы, избегая настойчивого внимания зенитного солнца. Светило укоризненно смотрело ей прямо в макушку. Елена чувствовала себя болезненно перегревшейся, словно на второй день гриппа, мутить начинало всё сильнее и сильнее. Зрение вело, ноги вслед за ним — тоже.       Впереди, в накрывавшей поселение тишине «сиесты», виднелись первые загнанные в землю сваи очередного грандиозного проекта Уингфилда. Какое-то монструозно нелепое здание с башнями и открытыми переходами без перил. Замок? Так он это назвал?       Очень в стиле Ксено, определённо.       Зачем она вообще здесь? Она ведь с такой лёгкостью предала его идеалы? Она ведь сюда совсем не вписывается?       Глаза щипало от капель пота, не задерживаемых даже бровями.       Добредя до их временного домика почти вслепую, Гейне едва ли не ввалилась внутрь, принося на покрасневшей коже уличный жар. Хьюстон всё ещё дремал, отвернувшись к стене, и Гейне, еле стянув с себя вымокшую насквозь одежду, рухнула на кровать рядом спиной к спине.       Что-то внутри рвалось растрясти, разбудить Ксено. Разрыдаться у него на груди, признаться, захлебываясь слезами, сказать, что подвела, что предала, что не хотела, чтобы их отношения стояли на распутье идеалов. Но пришлось лишь прикусить щёку и зажмуриться посильнее, прогоняя порыв.       Мать говорила: «У мягкого сердца всегда должен быть жёсткий характер, иначе оно рано или поздно будет раздавлено.» Елена годами ковала в себе клеть из упрямства, принципов и непримиримости, способную выдержать любые нападки судьбы. И это был первый раз в жизни, когда она почти пожалела о том, насколько крепким оказалось плетение.       Ксено, что-то почувствовав, заворочался и хриплым от ещё не ушедшего до конца сна голосом спросил, зевая:       — Где… Уах–… Где была?       Елена лишь притворилась, что не услышала, и зажмурила посильнее глаза, почти сразу после этого впадая заполошный обморочный сон всё же полученного теплового удара.       Вот бы она вообще никогда не проснулась от окаменения.

***

      Её сломит через неделю.       Начнётся всё с лёгкой ряби в глазах.       Прямо посреди обыкновенного перекура градом польются так и не выплаканные слёзы. Грудную клетку с неслышным хрустом сдавит, а в горле встанет ком всего пережитого и перечувствованного за последние месяцы.       Её вывернет рёбрами наружу в уродливом отчаянии. Собственный голос завоет подстреленным зверем, и она захлебнется воздухом. Все искривлённые воспоминания, болезненные до тошноты, поднимет невидимым крюком прямо к глотке.       Отец, мать, учителя, окаменевшие друзья и Ксено, особенно Ксено, смешаются в один осуждающий взгляд. В ушах будет звенеть писк телефона, разбудивший посреди ночи за четырнадцать лет до конца света.       «Ты — лучшее из того, что я создал.»       Диафрагму сведёт болезненной судорогой. Она захрипит, хватаясь за стену в невозможности глотнуть воздуха. Ей захочется, чтобы та глыба, положенная её же руками на грудь, наконец раздавила полностью и прекратила мучения.       Кто-то найдёт её. Кто-то схватит и затащит в крепкие объятия, не давая ей расцарапать собственную грудь. В чью-то одежду она вцепится с такой силой, что черная лаковая кожа захрустит под ногтями. Она заплачет, измученная жарой и постоянными мыслями, и уткнется лицом в чью-то грудь, всё ещё воя.       Кто-то осядет прямо вместе с ней на землю и будет мерно укачивать, выдавая свой опыт в подобных эпизодах. Она почувствует себя тяжёлой, смоляной и измаранной лицемерием, но даже об этом не сможет сказать. Тихие повторяющиеся движения постепенно вернут ей утраченное ощущение времени и ритм дыхания, и тогда скулёж постепенно заменится сначала всхлипами, а потом уже и просто рваными вздохами.       Кто-то поддерживающе похлопает её по плечу, и то отзовётся болью так и не зажившего солнечного ожога. Чей-то голос хрипловато от прокуренности что-то скажет, отдаваясь вибрациями грудной клетки под её ладонями, но расслышать не получится. Всё смешается в тягучую кашу. Панический спазм резко отпустит разом все мышцы, и она буквально расплывется поверх чужого тела.       Она отключится в чьих-то руках, убаюканная знакомым запахом табака и навалившейся после приступа мертвецкой усталостью.       Кто-то положит подбородок на её макушку и дождётся, пока даже самые мелкие судороги в пальцах, сжимающих кожу его костюма, не сойдут на нет.

"""

      Через полмесяца от этого случая Гейне, теряющая терпение с каждым днём всё больше, начнет свою первую длительную экспедицию, не сказав никому на сколько — времени и километров вглубь леса — на самом деле собирается уйти. Перебравшись резко наверх по карте, она соорудит себе примитивное жилище — единственное действительно личное пространство, к которому она не подпустит ни Ксено, ни воспоминания. Через некоторое время эта лачуга обустроится в вышку наблюдения, сколоченную прямо вкруг ствола исполинской сосны, и станет известна в колонии как «северная база», где Елена и будет пропадать неделями на вылазках.       Возвращаясь каждый раз либо сама, либо в компании Снайдера, которого Уингфилд будет периодически посылать за ней (если сильно задержится вне его поля зрения), Елена с каждым разом будет видеть всё более и более возвышающийся над рукотворной долиной замок — венец архитектурных изысканий Ксено. Каждый раз будет слегка подташнивать от взгляда на башни, даже несмотря на то, что одну из них учёный отдаст полностью в её распоряжение, пытаясь привязать к этому месту сильнее, чтобы не уходила.       Елена начнёт курить всё больше и больше, сидя на балконе и будто пытаясь выдышать вместе с дымом всю накопившуюся боль. Всё чаще к ней начнёт присоединиться Стэнли, заходящий после дежурств.       Сезоны сменятся.       Планета продолжит движение.       Что-то в ней безвозвратно рассыплется прахом, но Елена будет смотреть в небо, по которому не будут летать ласточки, и думать, что сделала то, что должно.       А там уже… будь, что будет.