говоря: моя душа, ты мне нужен любым

Антон чувствует себя неловко и до щекотки в горле неуютно, когда занимает ему отведённое место в кругу, и осторожно проходится взглядом по остальным присутствующим: нервная худенькая девушка с волосами мышиного цвета, хмурый мужик в цветастой рубашке, полная женщина со слишком неестественно рыжими волосами, и парень, лица которого не разобрать, потому что он слишком низко опустил голову. Вся публика буквально гудит от напряжения, которое пронизывает сам воздух, и Антон гадает, можно ли ему встать и выйти прямо сейчас, потому что затея кажется ему всё менее и менее удачной, если честно. Он уже почти набирается смелости на этот свой побег, но на последнее место садится как из-под земли выросший куратор, и под его взглядом энтузиазм для побега угасает. — Всем добрый день, — мягко улыбается уже немолодой, но очень ухоженный мужчина, которого Антон уже видел один раз, на предварительной консультации. Публика начинает шевелиться, и напряжение немного спадает до терпимого, Антон съезжает задницей к краю жёсткого сидения и вытягивает ноги, всем своим видом показывая, что напрягаться даже не собирается. Куратор это, естественно, моментально замечает и делает какую-то пометку в красном блокноте. Хм, чего-то такого стоило ожидать. — Что ж, если все в сборе, то, для начала, предлагаю познакомиться. Начну я, потом вы, — куратор улыбается нервной блондинке, — и так по кругу. Давайте не будем вдаваться в подробности биографии, просто назовите своё имя в комфортном варианте, и то, что вы считаете о себе самым главным. Да уж, перспективки так себе, если честно. И какого чёрта вообще понесло в дебри такие? — Меня зовут Павел, — тошнотворно мягко говорит куратор группы. — Главное во мне, пожалуй — желание помочь людям разобраться в себе. Антон единственный хлопает в ладоши, но после первого же хлопка краснеет и опускает руки на колени, чувствуя себя максимально идиотом. — Я Вероника, и я не знаю, что во мне самое главное. — Что ж, достойный ответ, смелый. Спасибо, Вероника. Дальше? — Егор, владелец сети отелей на нескольких российских курортах, — басит цветастая рубашка, и Антон больше не пытается похлопать. Мракобесие какое-то, как в американском фильме, честное слово. — Спасибо, Егор. Полную дамочку зовут Екатериной, и она очень гордится тем, что у неё трое замечательных деток, из-за которых она толком не спит последние пять лет. Очередь доходит до Антона, и он не успевает перебороть собственную дурость, потому что говорит с напускной печалью на неприспособленном для этого лице: — Меня зовут Антон, мне двадцать семь лет, и я алкоголик. И вот только теперь сидящий рядом парень рывком поднимает голову, от чего его чуть волнистые волосы вздрагивают, и Антон замирает, так и не успев улыбнуться и сказать, что пошутил, потому что его буквально прибивает к месту взглядом каких-то невозможно голубых, пронзительных глаз. Антон замирает с полуулыбкой на губах, и смотрит несколько долгих секунд, забыв о вежливости и вообще о том, где он находится. — Что ж, Антон, представитесь, когда будете готовы, — невозмутимо кивает куратор Павел, но Антон как-то не обращает на его слова внимания. Потому что голубоглазый говорит, но смотрит Антону прямо в глаза, по-совиному не моргая: — Я Арсений. И больше всего я ненавижу, когда меня называют «Сеней». — Я Антон, — повторяет Антон уже лично, направленно. — Арсений. Не «Сеня». — Это я понял, — Антон смеётся тихо, но быстро перестаёт, потому что куратор вынуждает их обратить внимание на происходящее. — Спасибо, Арсений. Что ж, начало положено. Теперь я попрошу каждого закрыть глаза, подумать хорошенько, и в трёх словах сформулировать, для чего он решил посетить терапевтическую группу. Не торопитесь, сосредоточьтесь на главном. Что говорят все остальные, Антон не слышит, да и не хочет, потому что плевать ему на всех. Всегда было плевать на чужих, но сейчас эта незаинтересованность, кажется, достигла своего предела. — Чисто, — говорит Антон, глядя в невозможно голубые глаза, и загибает пальцы на каждое слово: — по приколу пришёл.  — Найти новый смысл, — так же загибая пальцы, говорит Арсений, и голос его с каждым словом делается мягче, так, словно он улыбается, весь, кроме всё ещё спокойного рта. Но Антон эту улыбку слышит, принимает её на личный счёт, и всё никак не может оторвать глаз. Куратор что-то говорит, а потом выдаёт, одно за другим, нелепые задания для своих подопечных, пока не доходит до мудрёного «выбрать себе пару, выслушать проблему и предложить своё решение». И, конечно, Антон тут же поворачивает свой стул к Арсению, который синхронно делает то же самое, и теперь они могут смотреть друг другу в глаза, не выворачивая шеи, пока остальные заняты друг другом и своими неловкими попытками довериться незнакомцу. — Чё стряслось? — в своей коронной манере интересуется Антон, и Арсений, наконец, едва заметно растягивает губы в улыбке. — Да чёрт его разберёт. Вроде, всё в порядке: работа есть, деньги есть, возможности всякие, друзья какие-то… А жизнь пресная, понимаешь? Ну, в том смысле, что совсем, до тошноты. — Не, не понимаю, сорян. Представить могу, но понять — нет. У меня всё такое разноцветное, что иногда неплохо бы и поскучать, но некогда. Так, погоди, я должен придумать тебе совет, раз уж такое задание, верно? Арсений кивает, каким-то удручающе элегантным движением закидывает ногу на ногу, и весь будто бы превращается во внимательно выжидательный знак вопроса. — Есть у меня один план, но ты должен выполнить всё, что я скажу, иначе он не сработает. — Будет больно? — Не, будет прикольно. — Тогда, я готов. Антон улыбается хитро и хорошо, манит к себе рукой, наклоняется сам, весь подаваясь вперёд, и говорит заговорщицким, свистящим шёпотом: — Значит так, сейчас мы встаём, никому ничего не говорим, и быстро сваливаем, желательно, бегом — иначе, эффект будет не тот. На улице, сразу за углом слева, припаркована моя тачка, мы в неё садимся и я даю по газам так, словно мы с тобой, как минимум, Бонни и Клайд, скрывающиеся от сотни копов, и я гоню, не разбирая дороги… — Но всё же следишь за дорожным движением, хорошо? Я не готов умереть сегодня. Антон только кивает, незаметно для окружающих показывает кулак и разгибает пальцы по одному, давая обратный отсчёт, и, взмахнув раскрытой пятернёй, срывается с места, уронив свой стул с жёстким грохотом. Он не оборачивается, но он слышит ритмичные шаги рядом, и сердце в нём ликует разделённой шалостью, огромное и лёгкое. Сбежав по ступеням, Антон заворачивает за угол, на ходу пикает сигнализацией, и, как только Арсений захлопывает за собой пассажирскую дверцу, срывается с места. Азарт от в сущности крохотного хулиганства кипит в крови, шумит в ушах и заставляет сердце кувыркаться в груди. Сидящий рядом Арсений аккуратно пристёгивается, смотрит на Антона искоса, и улыбка его делается всё шире и шире. Он выглядит совершенно спокойным, хотя Антон сейчас ведёт машину так, словно и правда пытается оторваться от погони. — И часто ты похищаешь едва знакомых людей? — Ты у меня первый. — Жертвой киднепинга я тоже оказываюсь впервые, так что тут мы квиты. — Ты действительно, — Антон даже не думает спросить разрешения закурить, а Арсений ничего не говорит, помня, что он тут на позиции жертвы похищения, — думаешь, что все эти сборища могут починить башку? — Хм, — задумчиво говорит он, глядя на свои спокойные руки, лежащие на коленях, — хм. Антон бросает на пассажира короткий взгляд, сбрасывает скорость до максимально не криминальной, и буквально всерьёз скучает по прямому взгляду глаза в глаза. — Куда поедем? — молчать дольше нескольких минут Антону очень тяжело, и он начинает беспокоиться, словно щенок, не знающий, как порадовать хозяина, и только суматошно виляющий хвостом. — О, жертва может выбирать маршрут? — Арсений приподнимает брови и вдруг лижет щёку моментально смутившемуся Антону весёлым, кажется, слегка безумным взглядом. — Думаю, какой-нибудь большой парк будет идеальным местом. Надеюсь, у тебя в машине есть лопата, чтобы закопать мой труп. — Может быть, — на самой грани сознания Антон нервничает, но сам этого не замечает, потому что глаза у Арсения этого такие голубые, что мурашки по коже. — Может быть, я не для убийства тебя похитил. — Хм… Изнасилование? — Не, я за секс по согласию. — Выкуп? Тут провал, господин похититель, у меня совершенно нет никаких родственничков, и вообще — никого, кто ради меня будет напрягаться и собирать деньги. Антону вдруг кажется, что это признание куда глубже и откровеннее, чем все нелепые сценарные реплики до этого, но как на такое реагировать, он понятия не имеет, хотя бы потому, что Арсений — нечто такое, чему просто нет сравнения во всём богатом жизненном опыте. — Мне не нужен выкуп, — Антон уверенно мотает головой и торопливо тушит окурок в забитой почти до отказа пепельнице. — Я страшно богатый и без этого. — Ого, правда? — Конечно, посмотри, в какой крутой тачке мы едем, а вот мои ролексы, — Антон показывает собственное тощее запястье, на котором красуется только несколько разношёрстных браслетов, и никаких ролексов. — Заценил? — И правда, — Арсений кивает так, словно искренне удивлен, но Антону кажется, что как-то поспешно он убирает руки в карманы, словно насильно сам себя удерживает от прикосновения. — В таком случае, для чего ты меня похитил? — Просто так. Ради приключения. Ты же хотел новый смысл — ну так вот, вдруг он в чём-то таком. — Каком? — Дурацком, — Антон подбирает, как ему кажется, наиболее подходящее слово, а невозможно голубоглазый Арсений понимает его идеально правильно и согласно кивает. — Никогда в жизни не делал ничего дурацкого. — О, — Антон улыбается как с рекламного плаката, — добро пожаловать в мой дивный мир. Может, ты и пожалеешь, но тебе понравится. Антон только теперь обращает внимание на то, что направляется к трассе, ведущей из города, хотя никакого чёткого плана у него не было. Впрочем, скоро начнёт темнеть, и, наверное, очередное приключение стоит отложить на следующий раз… если он вообще случится. — Раз ты не собираешься меня убивать, — тихо говорит Арсений и улыбается как-то очень странно, словно улыбка на его лице нарисована, хоть и очень качественно, — то с меня ужин. Что думаешь? — Думаю, что это супер идея — я ужасно голодный. Впрочем, я всегда голодный. — Неудивительно — с таким ростом и характером ты, наверняка, тратишь очень много энергии. Выбирай, где мы будем есть. Антон выбирает первый попавшийся ресторан из небольшого списка знакомых, тихо ворчит на схватившие их пробки и неторопливо курит, чуть опустив стекло на своей дверце, чтобы дым быстрее уходил. Арсений нравится ему с каждой секундой всё больше, и хрен его пойми, в каком именно смысле: с классификациями у него всегда было так себе. — Серьёзно? — Антон весело смотрит на принесённую официантом тарелку, стоящую перед своим случайным знакомцем. — Ты что, птичка? — Чик-чирик, — Арсений смешно сводит глаза к переносице на пару мгновений, а потом смотрит на Антона так серьёзно, словно тот может покрутить пальцем у виска и обозвать придурком. Но Антон только смеётся, звонко и искренне, потому что что-то в Арсении есть такое, что откликается в его душе приятной низкочастотной вибрацией, от звучания которой делается очень уютно и очень радостно. — Часто ходишь на всякие такие группы? — Года три уже, - спокойно отвечает Арсений, без особого рвения ковыряясь в содержимом своей тарелки, пока Антон не просто ест, а восхитительно вкусно жрёт. — То в одну, то в другую… Не знаю, зачем мне это, если честно. Не помогает нихрена, но я всё равно хожу. — Ого, три года! Это очень долго. — Немало. Очень Антону хочется спросить, что так сильно Арсения беспокоит в собственных мозгах, но подобный вопрос кажется слишком личным, и, наверное, для чего-то подобного ещё рановато. — А ты? — А я же говорил — чисто по приколу пошёл. Мой лучший друг говорит, что я… как это слово, блин, вечно забываю… инфантильный, вот. Если честно, меня это не парит, но Дима считает, что мне повзрослеть не дают какие-то сдвиги в мозгах, и их надо чинить, чтобы… ну чтобы, вероятно, быть полноценным членом общества, какого не стыдно показать хорошим людям. Антон опять смеётся, потому что со стороны всё это звучит очень глупо и очень смешно, но Арсений кивает как-то слишком серьёзно, словно принимает к сведению новую информацию. — И чем по жизни занимается почти двухметровый инфантил? — Организовываю всякие пафосные вечеринки для богатеньких тусеров. Публика они так себе, если честно, все эти бесконечные звёзды ютубов и тиктоков, но работа мне нравится. Недавно вот мутил вечеринку в честь дня рождения Ивлеевой, костюмированный бал в стиле нео-готик-панк. Было ужасно зрелищно, все остались довольны, а я теперь могу месяца два вообще ничего не делать. Сказка! — Ого, — говорит Арсений, лениво пережёвывая кусочек наверняка остывшего мяса. — Я, кажется, видел какие-то фотки… Так это ты всё придумал? — Скорее, просто нашёл и собрал в одну кучу людей, которые придумали, оформили, распиарили и красиво сфоткали итог. Мне самому ни в жизнь бы мозгов не хватило на такие штуки безумные. — То есть, ты — кукловод. — Типа того. Ну, а что о тебе? — Служу, — говорит Арсений, и в его тихом голосе вдруг проскальзывает отчётливая, трепетная гордость, — в театре. Очень сильно хочу в кино попасть, но пока получается только в эпизодах помелькать. Впрочем, всякий путь начинается с маленьких шагов. Антон даже рот раскрывает от удивления, и смотрит на своего неожиданного знакомца в новом свете: представляет того на сцене в каком-нибудь историческом костюме. Картинка в воображении получается ладной и очень органичной. — Ого, вау, правда? Это так круто! Меня всегда восхищали по-настоящему творческие люди… И что? Тебе не хватает смысла во всём этом? Арсений пожимает плечами и тихо кладёт вилку рядом с так и не опустевшей до конца тарелкой. — Да вроде и хватает… наверное, брешь где-то не там. Не знаю, Антон, если бы я всё понимал, то уже давно нашёл бы решение. — Пригласишь на спектакль? — Ты выглядишь так, — Арсений опять улыбается как-то странно, как деревенский дурачок, — словно не очень сильно любишь классику. А мы сейчас играем только такое… — Ну и пофигу, я же на тебя приду смотреть, а не оценивать режиссёрское виденье произведения. — Завтра даём «Вишнёвый сад», послезавтра — «Идиота». Я там князь Мышкин, между прочим. Антон как-то кое-как вспоминает хоть что-то о давно и из-под палки прочитанном произведении, но смекает, что Мышкин этот, кажется, главный персонаж, а значит, роль у Арсения большая и можно его долго рассматривать из зрительного зала. — Послезавтра я как раз совершенно свободен. — Правда? О, тогда я оставлю тебе контрамарку на входе. Начало в семь, но ты лучше немного пораньше приходи. Арсений отмахивается от попыток Антона заплатить напополам, потому что он обещал отблагодарить за похищение, и Антон, немало этим смущённый, уговаривает хотя бы подвезти до дома. — Оставишь мне свой номер? — Антон спрашивает чуть более громко, чем хотел, и коротко прикусывает губу от волнения, потому что, наверное, это как-то немного странно — просить номер у парня, который хоть и заплатил только что за тебя в ресторане, но всё ещё совершенно неясно, чем мотивировал свои поступки. — О, конечно. От сердца отлегает с головокружительной скоростью, и Антон записывает номер в записную книжку, обозначая контакт лаконичным «Арс», и пишет в любимом мессенджере короткое сообщение, содержащее только эмоджи, весело показывающий язык. — Я, — говорит Арсений, когда уже открывает пассажирскую дверцу, — был очень рад с тобой познакомиться. И до сих пор рад. Возможно, сегодня был самый интересный и самый весёлый мой день за последние несколько лет. — То ли ещё будет, — смущённо отвечает Антон, и долго ещё курит, глядя вслед скрывшемуся за углом высокого здания Арсению. Антон возвращается домой, дав себе немного покататься по городу, чтобы привести мысли в порядок, хотя сам понять не может, что именно его выбивает из колеи. Но да, ему нравится то, что он чувствует, пусть и не спешит именовать свои ощущения. Вообще, в целом — ярлыки и общепринятые рамки никогда его не прельщали, куда более важным казалось собственное ощущение и впечатление. Антон возвращается домой, и в маленьком зеркале в прихожей долго рассматривает свою дурашливую улыбку. — Братан, — говорит он вышедшему встретить Люку, и наклоняется, чтобы погладить пушистую спинку. — Ох, я такого чувака встретил сегодня! У него глаза такие голубущие, что до сих пор не верится, что это настоящий цвет, а не линзы. А я присматривался — никаких линз. Ну, то есть, не зря я на эту группу припёрся, хоть всё обернулось совсем не так, как планировалось. Кот, конечно, ничего не отвечает, но смотрит на хозяина одобрительно, как старший. Если честно, все в этом мире Антона старше, сколько бы лет ему ни было — такой уж он человек. Совсем немного Антону требуется времени для того, чтобы легко сдаться самому себе и взять в руку телефон, чтобы открыть диалог в мессенджере, в котором пока только одно сообщение. «Привет», — легкомысленно пишет он, не стараясь подобрать каких-нибудь особенных слов. И принимается ждать ответа: минуту, две, три… «И снова привет», — Арсений пишет это очень долго, словно вот он слова подбирает, пишет, стирает и снова пишет, наконец, остановившись на приемлемом для себя варианте. «Что делаешь?», — Антон вытряхивает переполненную пепельницу и садится на широкий подоконник, приоткрыв окно. «Смотрю «Сталкера», уже, наверное, раз в сотый». Антон оперативно гуглит, читает краткое описание фильма, и приходит к неутешительному выводу, что подобное кино совсем не для него. Но говорить это кажется некорректным, поэтому он просто фоткает своего кота, который с аппетитом жуёт, наконец, полученный корм, и прикрепляет фотографию к сообщению: «Ты угостил ужином меня, а я — своего братана». «Красивый кот», — решает Арсений, и Антон передаёт это Люку. «Он передаёт тебе «спасибо», хоть и с набитым ртом». Арсений отвечает не сразу, наверное, увлекшись странным фильмом, и Антон даже немного укоряет самого себя за то, что отвлекает. «Ладно, смотри свой фильм, Арс. Я просто не успел сказать тебе, что тоже очень рад знакомству». «Я просто не заметил, как телефон сел, и долго искал зарядку». Потом, почти сразу за этим, Арсений пишет «Но я, пожалуй, пойду спать — слишком много впечатлений для одного дня», и в ответ на неловкое пожелание спокойной ночи присылает эмоджи-полумесяц. «Не хочешь где-нибудь пообедать?» — самому себе сдаётся Антон в 15:06 следующего дня, и взволнованно кусает губы, потому что не уверен, что не перегибает сейчас. Всё же они едва знакомы, к тому же, ну, оба парни, а значит, подобная жажда общения может, как минимум, показаться странной. Но Арсений, если честно, и сам до того странный. «Я не голодный», — пишет он в 15:21, — «но могу составить компанию, если только тебе комфортно в обществе молчаливого овоща: настроение у меня сегодня такое себе». Что-то в широкой груди Антона тоненько незнакомо щемит, когда он читает это, но глупая улыбка невольно лезет на лицо, потому что даже в дурном настроении Арсений не против пообщаться. Арсений и правда выглядит очень тихим и меланхоличным, когда садится в припаркованную у его дома машину, только слабо улыбается и приветственно взмахивает рукой. Так, словно и эти небольшие движения даются ему с трудом, но он всё равно ради Антона старается. — Случилось чего? — Нет. Не обращай внимания, у меня так бывает иногда. — Ясно. Мне тебя повеселить, или заткнуться? Только учти, я молчать вообще не мастер. Арсений только улыбается осторожно и как-то неоднозначно кивает, и Антону сложно этот кивок расшифровать, так что приходится просто принять мудрое решение плыть по течению. — У тебя есть девушка? — А что? — Ну… мне интересно просто. — Нет. А у тебя? — И у меня. Арсению говорить явно непросто — Антон чувствует это кожей — и каждое слово выходит с едва различимым вздохом. Но всё равно, даже так, он не молчит, отвечает и даже задаёт свои вопросы! И бог его знает, почему Антон, обычно вообще не нуждающийся в том, чтобы его внимательно слушали, сейчас так благодарно радуется этим крохотным подвигам. В небольшом светлом помещении ресторанчика Арсений заказывает себе только американо без молока, откидывается на спинку стула, и слепо смотрит в окно, а Антон — вот чудеса! — не чувствуя из-за этого по-настоящему сильной неловкости, делает приличный заказ, и болтает даже с набитым ртом: — Я не смотрел этого твоего «сталкера», знаешь, мне трудно воспринимать такие серьёзные фильмы. Но я представил, как ты его смотришь, и мне стало интересно. Димка вот — это мой лучший друг — он всегда говорит, что я внутри слишком ребёнок, чтобы долго сосредотачиваться на чём-то действительно сложном, и я склонен с ним согласиться, так что тебе придётся всё мне объяснить, если я всё-таки посмотрю. — Тебе будет скучно, — шелестит Арсений, крохотными глотками отпивая крепкий кофе, не поднимая на собеседника своих восхитительно голубых глаз. — Нервничаешь перед спектаклем? Арсений как-то странно вздрагивает от этого вопроса, садится прямее, нехотя расправляет плечи. — Скорее, вхожу в роль. Мне Мышкин очень нравится, хотя он странный, конечно, и какой-то жалкий, что ли. — Ты не жалкий, — вдруг угадав, к чему Арсений ведёт, жарким шёпотом спорит Антон, и смотрит, строго нахмурившись. — Непонятный — это да, но не жалкий. Ты очень интересный. — Боюсь, тебе предстоят большие разочарования, — опять этой своей нарисованной улыбкой улыбается Арсений, но глаза его остаются грустными. — Обойдёшься. Поспорим? — На что? — На поцелуй, — сам себя не слыша, вдруг говорит Антон, и сжимает в пальцах вилку с такой силой, что та, кажется, слегка гнётся. Зато Арсений на это, наконец, смотрит ему прямо в глаза. — Но это нечестная ставка. — Отчего же? — От того, что целоваться придётся в любом случае, кто бы ни выиграл. — В том-то и прикол, — удушливо краснея, выговаривает Антон, по-мальчишески храбрясь. — Ну что, ты в деле? Арсения, кажется, перспектива поцелуев с парнем ничуть не смущает, и Антон едва сдерживает ликующий стон. — Нужно обговорить сроки, иначе ничего не выйдет. — Окей. Как быстро ты рассчитываешь меня разочаровать? — Думаю, ещё пары встреч тебе с головой хватит. — Не считая спектакля? — Конечно. На сцене я буду блистать. — Принято, — Антон протягивает руку и мягко пожимает прохладную безвольную ладонь. — Клянусь быть очень честным, и сказать, как есть. После заключения этого авантюрного в высшей мере пари Арсений опять затихает и замедляется, но Антону думается вдруг, что рядом с ним странному тихоне комфортно и спокойно быть таким, как есть и не притворяться. Поэтому он сам потихоньку трещит обо всём подряд, но не пытается растормошить, да и ответов особо не ждёт, просто сам наслаждается странным этим обществом, а потом, уже не задавая вопросов, просто отвозит молчаливого Арсения домой. — Привет коту, — едва слышно говорит тот, вместо прощания. — Его Люк зовут. — Привет Люку тогда. Антон не спит почти до утра, ворочается в постели, сбивая простыни, чем возмущает пытающегося пристроиться в тепле кота, но наутро всё равно чувствует себя бодрым и полным энергии. — Привет, братан, пошли завтракать. Пока кофемашина наполняет любимую чашку с изображением Снуп Дога крепким кофе, а кот с удовольствием чавкает кормом, Антон прикуривает первую утреннюю сигарету, и вдруг говорит: — Вот же я влюбился, а. Прямо вот по уши, брат, аж сердце бьётся, как шальное. Он тебе понравится, когда я вас познакомлю. Он, конечно, явно слегка того, но просто офигеть, какой. Я в шоке. Кот смотрит на хозяина, оторвавшись от миски, и тихо мяукает — кажется, одобрительно. Немало смущаясь, Антон покупает в цветочной лавке огромный букет каких-то непонятных ромашек в крафтовой бумаге, и чуть заикается, называя своё имя в билетной кассе театра. Наверное, надо было заранее подумать головой, и надеть что-то посерьёзнее спортивного костюма — среди нарядной и степенной публики он чувствует себя дворовым гопником, но в руке греется заветный билетик в первый ряд, и от тепла этого все тревоги куда-то улетучиваются. Арсений на сцене выглядит просто невероятно органично. И вроде бы он всё тот же, на нём даже грима особо нет, но всё равно какой-то он другой. Осмысленный, что ли, что ли - очень живой. Антон изо всех сил следит за повествованием, но то и дело отпускается на мысленные влюблённые стоны, потому что, чёрт его побери, Арсений хорош просто до слёз. Интересно, увлечённый своей ролью, он заметил, что Антон пришёл и смотрит на него, не отрываясь, то и дело делая по несколько фотографий на телефон? Как-то спектакль заканчивается слишком быстро — хотя по факту длился почти полтора часа — и Антон промаргивается, когда все актёры выходят на сцену. Он, повинуясь горячему порыву, подрывается с места и протягивает Арсению свой букет, и тот смотрит так, словно не может срастить у себя в голове цветы и Антона. Но принимает, присев у края сцены, и на миг его горячие пальцы касаются ладоней Антона, и оба вздрагивают от этого маленького прикосновения. — Ты лучший, — проникновенно говорит Антон так, чтобы это слышали все, и Арсений, наконец, улыбается широко и совсем не кукольно. Антон находит инстаграм Арсения, убив на это чуть ли не полчаса — сайт театра, фамилии актёров, просмотр доброго десятка фанаккаунтов — и выкладывает несколько фото с полной восторгов подписью. Арсений реагирует на упоминание моментально, и пишет в директ, что очень рад Антону понравиться. Но не успевает он придумать никакого ответа, говорящего о его особенных чувствах, как в сообщения тут же прилетает отметка в публикации Арсения. На единственной фотографии нет ничего, кроме ромашек, а подпись гласит «иногда встретишь такого зрителя, что понимаешь — всё, что ты делаешь не напрасно. Спасибо, что пришёл». Антон смотрит на эту подпись очень долго, на автомате оставляя под фото лайк, и улыбается так сильно, что сжимается горло. «Как настроение? Устал?» «После спектакля я всегда чувствую какую-то ужасную апатию, от которой даже уснуть не могу». Антон думает всего несколько секунд, а потом берёт упирающегося Люка на руки, делает быструю фотку, и отправляет её, подписав: «Привет, это Люк. Мой братан только о тебе и говорит, так что я уже с ума схожу от любопытства. Если тебе, например, всё равно, где не спать, то он с удовольствием за тобой заедет и привезёт ко мне — сам я на улицу идти не хочу». Антон кусает губы в ожидании ответа, и не знает, что в нескольких километрах от него точно так же кусает губы Арсений, не зная, как лучше отреагировать. Но потом всё же выбирает (забегая вперёд — самый верный) вариант, потому что просто соглашается на встречу. С самого первого мгновения Антон был уверен, что быть впечатлённым Арсением больше, чем уже есть, просто невозможно, но осознание собственных чувств вывело восхищение на новый уровень, казалось бы — запредельный. Но вот сейчас Антон взволнованно курит, стоя у своей машины, в ожидании встречи, и сердце в нём делает такое головокружительное сальто, что сигарета выпадает из пальцев. Арсений (теперь Антон знает и это) Сергеевич Попов медленно идёт к нему, облачённый в пижаму, расстёгнутую ветровку и не зашнурованные кеды, а в руках его покоится пузатая винная бутылка. — Привет, — Антон едва удерживается от того, чтобы обнять. — Привет. Извини, было лень переодеваться. — Супер, то, что надо, просто идеально. Садись, Люк очень ждёт. Вообще-то, Люк — та ещё задница и любит вредничать, не даваться в руки и даже иногда шипеть, но, только заслышав гостя, он выходит в прихожую и тут же начинает тереться о пижамные штаны, а потом и вовсе даёт взять себя на руки и мурчит так громко, что Антон даже немного ревнует. — Я же говорил, что он хочет с тобой познакомиться. Арсений, едва успевший скинуть ветровку, гладит кота, что-то тихо ему говоря, и даже забывает вежливо смутиться, дождаться приглашения: идёт на кухню, усаживается на диван. Хотя, кто их там разберёт — может, Люк уже пригласил. — Ну и как тебе, — с напускным спокойствием (сгорая изнутри от волнения) спрашивает Антон, откупоривая бутылку вина, — быть рядом с двумя в тебя влюблёнными парнями? — Что? — переспрашивает Арсений. — Мяу? — переспрашивает Люк, и не крутит пальцем у виска исключительно по физиологическим причинам. — Что? — передразнивает Антон, но руки его мелко подрагивают, когда он наливает вино в два стакана из икеа. — Я… — Люк, говорю, — тараторит Антон, ставя вино на стол, открывая окно и садясь напротив, — никогда так ни на кого не реагировал. Не поверишь, но он вообще не ручной. — А, ты об этом… — Нет, я не об этом. Антон мысленно даёт себе по щам и запрещает ломать комедию, потому что раз уж начал, то надо идти до конца. — Я о том, что ты уже проиграл — я знаю это заранее. Я так очарован, что не разочаруюсь, что ты ни делай, ясно? Ты проиграл, а значит… — Дай хоть выпить сначала, — просит Арсений (Арсений в пижаме!), но улыбка его делается не вымученной, искренней и какой-то невероятно смущённой. — Мои скорости намного ниже твоих. — Окей, сорян. Я и правда очень тороплю события. Удивительно наблюдать, как человек расцветает на глазах: вся его усталость и апатия исчезают, а глаза — невероятно голубые — наполняются каким-то изумительным светом. И да, улыбается Арсений так, что Джоконда может нервно покурить в уголке, — Антон чуть за сердце не хватается. — Да нет, просто говоришь слишком быстро. Первые несколько глотков проходят в молчании — выжидательном и густом, — а потом Арсений ставит стакан на стол и просто наблюдает, как Антон прикуривает. — Ну вот и что ты мне предлагаешь? С пепельницей целоваться? Антон краснеет вспышкой, тут же тушит сигарету в пепельнице, запивает вином и смотрит жалобно и взволнованно одновременно. — Могу зубы почистить. — Ничего, и так сойдёт. Всё это до того странно и до того хорошо, что Антон улыбается, прижмурив глаза, а ещё — тупит безбожно, потому что ничего не предпринимает. Но и Арсений — оживший, отмерший, — только гладит кота, и ждёт. — Ай, чёрт, я так волнуюсь, что совсем ничего не соображаю. С этими словами Антон встаёт рывком, и, конечно же, задевает рукой свой стакан, в последний момент его ловит, расплескав совсем немного, и, путаясь в собственных ногах, забирается на диван рядом, садится, подогнув колени. — У тебя не руки, а крылья. Руки-крылья. — Извини, я запутался, кто кого целовать должен, кажется, мы это не обсудили… Арсений просто поднимает руку, кладёт её на горячий лохматый затылок, запускает пальцы в волосы цвета переспелой ржи, и тянет к себе с тихим «да какая разница?». И, чёрт возьми, Арсений целуется так хорошо, так правильно — и-д-е-а-л-ь-н-о — что Антон жмётся к нему, невольно сгоняя пригревшегося кота с его коленей, и занимает это место сам. Хотя, стоит признать, что компактный Люк умещался там куда проще, если учесть ещё и то, что Антон напрочь лишён какой бы то ни было грации. Арсений целуется восхитительно хорошо, совсем не робко и чуть пьяно, у него мягкий юркий язык, обещающий новый мир, полный чудных открытий и впечатлений, и Антон забывает обо всём на свете, включая собственное имя, просто наслаждаясь процессом. Бедняга Люк, не меньше дурня хозяина влюблённый, возмущённо сопит, и бессовестно забирается обратно, правда, теперь на колени Антону, но вежливо отворачивается, утыкаясь носиком Арсению в живот. — Вот об этом, — тихо смято говорит Антон, когда в поцелуе появляется вынужденная пауза, призванная дать каждому отдышаться, — я тебе говорил. Не знаю, кто из нас в тебя влюблён сильнее. Но я — дольше, так что у меня есть фора. — Вряд ли я так же буду целовать твоего кота. — Это меня радует, — Антон неловко смеётся, уложив руку на пушистом боку, — он пока ещё маленький для такого. И вообще, ты мой, ясно? — Оу, уже так? — Ещё и не так. Учти, я ужасный собственник, и хрен я от тебя отступлюсь. Я в жизни так не влюблялся! Арсений принимает всё сказанное без малейшего недовольства или неловкости, просто гладит по горячей щеке, а потом целует снова, чуть медленнее и спокойнее: всё же между ними Люк спать пытается. — Вот и не верь после этого в силу групповой психотерапии. Надо будет им хороший отзыв написать. — Пожалуй, что так. Но возвращаться туда мне как-то больше не хочется: гештальт закрыт. — Смысл найден? — Очень хочется верить, что так, душа моя. И в эту ночь, впервые за долгие утомительно никакие годы, Арсений засыпает с глупой, влюблённой улыбкой на губах, одной рукой обнимая Антона, а другой поглаживая растянувшегося между их животами Люка, с которым ещё предстоит договариваться о личном пространстве, хотя бы на несколько часов в сутки. OWARI