«Нельзя» и «можно»

Каждый в мире одинок,

и каждый печален, и если мы знаем,

что все страдают и одиноки, я надеюсь,

что мы сможем затем создать среду,

в которой мы сможем попросить о помощи,

и сказать, что нам тяжело, когда нам тяжело,

и сказать, что мы скучаем по кому-то,

когда мы правда скучаем.

Agust D

      Одна сигарета на двоих. Один на двоих ядовитый дым, одна тайна, одни грехи и сплетённые воедино руки тоже кажутся одной общей. Комната – тоже одна: душная, жаркая, будто бездыханная пустыня, тёмная и пропахшая острым, но сладким запахом, оставленным близостью тел, которых двое. И сердца тоже – два, но делящих ритм – один. Пара карамельных затуманенных глаз следят за медленным и тягучим танцем серого дыма, за рассыпающимися полупрозрачными кольцами, на месте которых появляются новые. Пара других глаз – тёмных, кофейных, идеально сочетающихся с тёпло-карамельными – слепо изучают широкую шею и плечи. Губы по памяти целуют миллионные родинки, такие заученные и родные, борются с соблазном запятнать покрывшееся мурашками тело. Одурманенные чужим телом сухие губы дразнят, меньше чем на секунду всасывают солёную бархатную кожу над ключицей, целуют и поднимаются выше, проделывая то же самое, пока не встречаются с другими губами. Те другие губы – мягкие, пухлые, горькие, но медово-сладкие, со вкусом никотина и красного полусладкого. Те губы нехотя размыкаются, выпуская дым и делясь им с губами другими, охотно принимающими. Сладких губ касается нежная улыбка, когда спину обвивает тёплая рука, притягивая ближе, сердце к сердцу, а вторая, исцелованная чёрными чернилами, отнимает от лица Тэхёна дотлевающую сигарету. Сухие губы целуют пахнущую табаком руку, прося внимания и близости к коже.       Тэхёну сегодня можно всё. Так сказал Чонгук, который готов дать это всё. Тэхёну нужен никотин, вкус которого ощущать нельзя. Он получил одну единственную сигарету, не прося больше. Тэхён просил тишины. Он получил её внезапно, безапелляционно вырванный из студии в самый неподходящий момент. Тэхёну хотелось любви и ласки, которые дарят сейчас любимые сильные руки. Тэхёну хотелось Чонгука. Но это то единственное, что ему никогда не получить. Ему дарят лишь мнимую собственность на какие-то несчастно жалкие часы. Этого чертовски мало, это давит колючие слёзы из раскрасневшихся глаз, которые снова катятся по уже засохшим следам. Чонгук чувствует своей грудью, как чужие лёгкие пытаются выровнять дыхание, успокоиться, не выдавать болезненную слабость. Дрожащая рука старшего, сжимающая пальцами несчастную сигарету, снова тянется ею к приоткрытым горьким губам, чтобы вдохнуть колючий воздух через влажный фильтр, ведь, кажется, это единственный способ наполнить лёгкие таким нужным воздухом. Но вместо источника кислорода Тэхён натыкается на мягкость чужих губ, что запрещают дышать. В этом медленном и ленивом поцелуе ни грамма успокоения – лишь ноющая боль, вызванная зависимостью. Хочется прекратить эти терзания губ и языка, прекратить кусать зубами такую вкусную чужую плоть, но Тэхён зависим. Чонгук – тоже. Крепкие руки на талии Тэхёна сжимаются крепче, больнее, ослабляя хватку сразу же, буквально через секунду, потому что нельзя. И это нельзя так сильно злит обоих, что из карамельных глаз вырываются горячие слёзы. Тэхён обнимает чужую шею крепче, почти душа, ведь он дышать не может, его душат поцелуи, почему тогда Чонгук должен дышать? Истерика вырывает из горла хриплые стоны, заставляя подняться ласкающий уши лирический баритон до драматического тенора. А сердце младшего в миг срывается от этого жалостливого воя, который режет, ломает, убивает и заставляет хотеть убивать всех, кто заставил плакать некогда сияющие солнцем глаза.       Тэхён хотел тишины, Чонгук обещал молчать, но отчаянно шепчет в задыхающийся рот самые нужные ложные глупости. «Я с тобой», и Тэхён снова забывает, как дышать, царапая чужую спину. «Я твой», и Тэхён снова срывается на задушенный крик, сжимая его бёдра сильнее. «Я тебя…» – не даёт договорить, перебивая задушенным шёпотом: «Пожалуйста». Шепчет снова и снова, умоляет, как изнывающий от боли просит эвтаназии. Чонгук настолько в нём, досконально изучил каждый уголок мозга, души и сердца. Тэхён не обязан ни о чём просить. Он и не просил, Чонгук знает сам. И никогда не ошибается. Поцелуй становится грубее, опаснее, глубже, разрывая губы зубами до сладкого вкуса крови. Тэхён сжимает в кулак ненавистные блондинистые волосы на чужом затылке, из-за которых тайно плакал. Чонгук их тоже ненавидит, потому что одни чувства на двоих. Бёдра старшего двигаются ближе, раз за разом касаясь ягодицами чужого возбуждённого члена, который так любит целовать. Он готов стоять перед ним на коленях вечно, снова и снова жадно вбирая в рот горячую плоть, давиться слюной и смотреть вверх в хищные кофейные глаза, несмотря на щиплющие осколками слёзы. Если бы только было можно. Тэхёну невероятно льстит факт того, что никто, кроме него, не знает, что этот светлый и по-детски наивный парень с лучезарной улыбкой может быть таким. Может беспощадно кусать там, где не видно, доводить до крышесносного оргазма одними лишь словами, может смотреть так, что, кажется, перед тобой дикое животное во время гона, а ещё любит смотреть, как его чернильная рука сжимает чужую шею. Зубы младшего больно сжимаются на мочке, заставляя брюнета распахнуть глаза и притянуть зверёныша ближе, позволяя рвать и кусать. Расписанная чёрным рука падает со шлепком на пышную ягодицу, тут же больно сжимая пальцами до ярких красных отметин, которые будут синеть и желтеть ещё как минимум неделю. Тут – можно. Тут никто не найдёт собственнические метки. Тэхён крупно дрожит, то поднимаясь, то опускаясь и всё так же обливая горящие красным щёки моментально высыхающими слезами. Губы не перестают шептать, руки не престают трогать, сжимать, ласкать, любить горячее чужое тело, принадлежащее Тэхёну лишь сейчас. Он сходит с ума, беспорядочно елозя на мощных бёдрах младшего, торопится почувствовать его в себе, снова станцевать самую сложную и дикую хореографию, и всё так же плачет. Уже пальцами обеих ладоней блондин сжимает чужие ягодицы, сковывает, запрещает двигаться, чтобы самому направить старшего, мучительно раздвигая собой тугие сжимающиеся стенки мышц. Тэхён наконец-то затихает, задерживает дыхание и закрывает глаза, сосредотачивая внимание только на ощущениях и максимально расслабляясь. Сколько бы раз подряд младший не терзал его тело, каждый раз начать заново очень сложно. Каждый раз брюнет чувствует, что его буквально разрывают, роняет высокие стоны, прямо как сейчас, и наслаждается этой сладкой му́кой, принимая через силу, сквозь боль, и просит больше. Чонгук не позволяет Тэхёну навредить себе. Он лучше навредит сам. Но не сейчас, когда душа старшего кричит от боли далеко не физической. Блондину самому приходится задержать дыхание, чтобы не сорваться диким зверем за такой простой добычей, которая сама просится в когтистые лапы. Тэхён больно кусает свои же губы, медленно опускаясь до самого конца, несмотря на глухое рычание прямо в шею. Он резко выдыхает и утыкается своим лбом в чужой высокий, чтобы после благодарно поцеловать искусанные губы. Младший находит в этом поцелуе столько любви, что сердце вмиг готово взорваться от нежности, которой в избытке, а Тэхён вдруг протяжно стонет, отталкивая младшего дрожащими руками в грудь и порываясь избавиться от всё больше распирающего чужеродного органа внутри. Чонгук шипит от наслаждения и боли, удерживая дрожащее тело, мурча куда-то в шею успокаивающие слова, переходящие в неприлично-пошлые и пробирающие до мурашек, заставляющие брюнета расслабляться и снова сжиматься. Чонгук мучает, ломает, не даёт награды, но и не наказывает. Лишь дразнит, покачиваясь взад и вперёд, будто укачивая младенца на руках, но вместо колыбельной из уст вырываются лишь откровенные комментарии и животные желания.       Чонгуку хотелось бы Тэхёна. Любить всем сердцем, всей душой, до беспамятства, до потери сознания, в постели, на заднем сидении машины, в общей гостиной, на кухонном столе, в спальне старшего и в любой спальне любого хёна, в любой студии, на прямой трансляции и сразу после концерта в гримёрной, на глазах у всех, кто запрещает и говорит «нельзя». Хочется Тэхёна пометить, искусать, запятнать, наполнить, присвоить и показать всем, что он – его. Целиком и полностью, душой и телом – его. Старшему снова хочется разрыдаться, и он делает первое движение бёдрами сам, насаживаясь на член младшего глубже, оживляя притупленное чувство боли. Чонгук больше не останавливает, а лишь сильнее сжимает уже побелевшими пальцами чужие бёдра, поднимающиеся и опускающиеся. Ушей снова касается сладкая мелодия стонов, и Чонгуку кажется, что именно эта песня достойна первого места в мировом чарте, и никакая другая. Хочется слушать снова и снова, поставить на репит и подпевать, но тише. И перед глазами самый прекрасный вид. Самый красивый хён. Эти мысли, что Чонгук невольно озвучивает, стоит только подумать о старшем, должны оставаться в голове. Им нельзя тревожить чужой слух, нельзя быть пойманными микрофонами операторов, нельзя. Но Чонгук бессилен. И пусть. Он хранит миллион его фотографий и даже носит одну в любом кармане какой-либо вещи, время от времени нежно сжимая её и прижимая ближе к телу, чтобы почувствовать фантомное тепло. Но сейчас ему горячо. Тело в руках, сбивающееся с ритма, раскалено, словно лава. Но отпускать не хочется. Напротив, хочется вжаться ещё теснее и сгореть вместе в этом адском пламени. Голова старшего запрокинута вверх, оголяя нежную шею, в которую хочется вцепиться вампиром. Но нельзя. Чонгук лишь осторожно, даже не поцелуем, прикладывается губами к вибрирующему от стонов кадыку, лижет вверх, целует чуть шершавый подбородок и вновь кусает, резче подмахивая бёдрами, вбиваясь в уже ослабшее тело. Блондину хочется потерять контроль, его внутреннее животное рвётся наружу, стоит только Тэхёну громко и протяжно простонать его имя. Дрожащие тонкие пальцы обессиленно сжимают чужие мускулы, сладкого цвета глаза безмолвно просят большего. Старший из последних сил подается бёдрами навстречу и снова шепчет в губы лишь одно имя. И Чонгук срывается, роняет задыхающегося брюнета поперёк белоснежных мотельных подушек, нависая сверху и сходя с ума в бешеном ритме. Движения озверевшего безумца такие резкие и сильные, что тело под ним уже готово упасть с края. А Тэхёну будто это и нужно: свисающей с кровати головой, он тянется ниже к полу, сильнее выгибая спину. Одной лишь рукой блондин тянет оба чужих запястья на себя, от чего толчки становятся лишь резче и глубже. Простая физика. Жалостливые полувсхлипы-полустоны старшего лишь больше сводят Чонгука с ума, а Тэхён сходит с ума окончательно, стоит почувствовать жёсткие пальцы на своём горле. Младший жадно смотрит, как его собственная рука, покрытая символами, сжимает широкую шею, фотографирует взглядом, снова запрещает дышать. А Тэхён и не дышит. Он хватается ладонями за испачканную черной краской руку, не ясно, отталкивая или прося сжать сильнее, чтобы наверняка. Чонгук задыхается сам, будто это его душат: холодными пальцами, по-женски тонкими, глубокими никотиновыми поцелуями или бёдрами, которые так приятно ощущать на своем лице. Тэхёна резко вытаскивают из омута, в котором он почти утонул, дёрнув за бёдра и укладывая на прохладные подушки. В глазах всё ещё искрится темнота, от смены температуры тело покрывается мурашками, и всё ощущается так странно, что Тэхён невольно думает, что та сигарета была какой-то странной. Особенно странно ощущается внезапная пустота внутри. Чернильная рука больше не сжимает шею, а ласково гладит грудь, обводя пальцами нечувствительные твёрдые соски. Второй рукой младший убирает с бледного лица мокрые тёмные пряди, оглаживает лоб, щёки, стирая с них неровные дорожки слёз, и цепляет подбородок, чтобы опуститься ниже и вернуть точно такой же нежный поцелуй, которым Тэхён разжёг пожар. Когда глаза старшего снова способны видеть свет, он невольно думает, что спит, а это – сон, или же он в самом деле умер. Чонгук перед ним стоит на коленях между его разведённых ног. Вскинув голову, младший так же убирает с лица налипшие светлые пряди, потемневшие на тон из-за солёной влаги, открывая высокий блестящий лоб. Тяжёлый суровый взгляд делает его будто бы старше, отчего Тэхён чувствует себя маленьким изнасилованным мальчишкой, хочет оттолкнуть, обязательно сделав больно, и убежать. Даже поднимает ногу, прижимая пятку к чужой тяжело вздымающейся груди, но не успевает оттолкнуть, потому что её перехватывает жилистая рука с набухшими венами, которые так выделяются лишь после изнурительных тренировок младшего либо после персональных, не менее изнурительных, занятий с любимым хёном. Чонгук, не отрывая взгляда от сосредоточенного лица брюнета, притягивает лодыжку к своему лицу и почти невесомо касается губами выпирающей косточки с маленькой татуировкой. Почти такой же, как у блондина. Тэхён, одурманенный таким жестом, вдруг чувствует острую необходимость оставить на теле младшего такой же поцелуй, где угодно. Он вновь сжимает расписанное чёрным запястье, ласкающее прежде грудь, и упоённо прижимает к губам расслабленные пальцы. Закрыв глаза, он безошибочно оставляет благодарный поцелуй на букве «V». Его губы, пересохшие и израненные, приоткрылись в безмолвной просьбе, прося что-то, о чём знает лишь Чонгук. Пальцы младшего вмиг оживают, ощутив подушечками мягкий горячий язык, обводивший средний и указательный, просящий войти глубже, надавить, оставить внутри. Тэхён хочет чувствовать себя наполненным хоть где-то. Влажные губы смыкаются, всасывая пальцы и пряча ошалевший чернильный смайлик. Даже с закрытыми глазами Тэхён знает, что его сейчас пожирают голодным взглядом, а тяжёлый широкий член, так и не получивший ещё разрядки, дёргается, прижимаясь к низу живота, с которого до пунцовой головки тянется тонкая ниточка смазки. Младший то и дело облизывает свои губы, будто смотрит на самое вкусное в мире блюдо. Так оно и есть. Тэхёна действительно хочется сожрать. От напряжения на висках набухли вены. Кровь, кажется, кипит внутри. Медленным движением Чонгук освобождает свои пальцы из горячего рта, размазывая слюну по чужому подбородку, а после – по своему изнывающему члену, тут же приставляя тяжелую головку к пульсирующему входу. Резкий грубый толчок до самого конца был для Тэхёна большой неожиданностью, отчего его высокий стон больно ударил по ушам, привыкшим к кратковременной тишине. Младший сразу сорвался на бешеный ритм, нависая и вбивая слабое тело в ворох подушек и одеял. Тэхён снова плыл от животной грубости, разрывающих в кровь ногтей на бедрах, слишком пошлых влажных звуков и чересчур громких шлепков кожи о кожу. Ему было больно и мучительно приятно, глаза щипало от разъедающей соли, руки искали опоры, а губы продолжали шептать имя. Голос то и дело срывался, старший знал, что они уже переступили черту, наплевали на все «нельзя». Знает, что не сможет петь несколько дней, знает, что на нём слишком много следов. Младший тоже это понимает, поэтому из последних сил вгрызается болезненным укусом в нежную любимую шею, бурно изливаясь внутрь и чувствуя, как в живот ударяет чужое горячее семя. Дыхания больше нет. Есть боль, вкус крови на языке, невыносимое удовольствие, полученное вопреки «нельзя» и биение сердца – одно на двоих.       Тэхён ещё не раз будет плакать. Заплачет, когда Чонгук будет зализывать ноющую от боли животную метку: не потому, что больно, потому, что так «нельзя». Будет плакать до тех пор, пока не уснёт в своих-его объятиях, уставший и зацелованный горячими губами. Заплачет в машине перед общим домом, где живёт с ним, но без него. И после – заперевшись в ванной, обводя дрожащими пальцами каждый чужой-свой след. Захочет плакать и под понимающими, догадывающимися, слишком много знающими взглядами семьи. Семья – ведь их семеро. Захочет плакать, видя солнечную улыбку своего зверёныша, ловя каждый нежный взгляд, когда никто не видит, и избегая, когда смотрят все, и камеры – тоже. Тэхёну хочется Чонгука. Любить, чтобы любил. Принадлежать ему и кормить его зверя. Хочется прокричать на весь мир через камеру, что он – его. Но всё, что ему можно, это умирать от боли, прятаться, душить слёзы и ждать, когда ему снова подарят лишь мнимую собственность на какие-то несчастно жалкие часы.