спасите-ка Арсения

— Привет, познакомимся? У Арсения в ушах шумит то ли от громкой музыки, то ли от выпитого, то ли — это ебучее комбо-бинго, или как там молодёжь сейчас это называет, он не вдаётся, — но кто-то кричит ему это в ухо, стоя позади и вжимаясь пахом в задницу. Приятного, конечно, мало.  — Нет, знаешь, я с незнакомыми не знакомлюсь, — он произносит эту фразу из старого фильма, надеясь, что парень растеряется, или подумает, что Арс немножко тупой, или ещё что-нибудь подумает, но — здесь не лучшее место для размышлений. Надежда тает, как лёд в роксе с виски, медленно, но верно, когда рука сжимается на запястье, а в ухо снова тем же голосом шипят:  — В целом, знать твоё имя мне и не обязательно, а тебе моё — небезопасно, — и Арсения сдёргивают с барного стула, а он даже не пытается вырвать руку из захвата — знает, что не получится. Он здесь не впервые, и «здесь» — это, скорее, про ситуацию, а не про место: клубы и бары меняются, люди в них — тоже, но мужской туалет, в котором его ебут во все имеющиеся отверстия, как будто стал неотъемлемой частью города, в котором он живёт. В целом, так, наверное, и есть, не зря же про «заведения» (а он может про них только в кавычках говорить) на Думской ходят именно такие слухи, пусть и не про все, но — лучше ситуация не становится. Конечно, это не вся его жизнь: Арс, вообще-то, взрослый мужчина, самостоятельный, независимый, хорошая должность, функции руководителя, зарплата выше среднего даже в рамках его сферы, — а деловые ивенты* хорошо оплачиваются, где бы то ни было, но именно вот здесь он как будто настоящий. Именно сейчас, пока какой-то высокий парень тащит его за руку в уборную (Арсений усмехается про себя, что «уборной» толчок, в котором с трудом помещается один взрослый человек, может назвать только он), Арс чувствует себя хоть немного, но живым. Это его адреналин, его серотонин, дофамин, окситоцин, амфетамин, мефедрон и прочие прелести забавных химических соединений, придуманных природой и людьми. Это его ощущения: рука на горле, пальцы и член во рту, короткие — почти не наличествующие — прелюдии, презервативы со смазкой в заднем кармане, фиолетовые круги по плечам, то ли засосы, то ли укусы, тянущие каждое утро мышцы — потому что тянется не только анус, в конце-то концов, а он не молод, как бы ни хотелось верить в обратное. Это последние оставшиеся в нём чувства, и он хотел бы отказаться, правда, он пытается каждый раз, но — как сегодня — толика властности в голосе, движениях, хвате чужих пальцев на его теле, — и он не может ничего поделать с собой, а просто идёт. Парень заталкивает Арсения в кабинку туалета, втискивается сам, и Арс мимолётно думает задворками сознания, которое уже почти отключилось, что они оба восхитительно худые, иначе они бы здесь точно не смогли даже дышать. Он оседает на колени, подталкивая пятки по обе стороны унитаза, чувствуя, как ободок неприятно упирается куда-то в задницу, тянет руки к чужой ширинке: сегодня к чему-то большему он не готов, а если уж потянет блевать после дешёвого, как будто канистрового виски, — ну, оборачиваться недалеко.  — Руки, — голос требовательный, строгий, и Арсений не может позволить себе ослушаться: не получается, никогда не получалось, с самого детства. Стоило кому-то заговорить с ним таким тоном, и он превращался в тряпичную куклу, которую можно было переносить с места на место, не особо заботясь о его комфорте, поэтому сейчас он просто оставляет руки на весу, останавливается, молчит, — подними голову. Он этого, в целом, тоже ожидает: у всех разные визуальные фетиши, кто-то вот, например, любит смотреть в глаза, даже если видит партнёра в первый и последний раз. Арс задирает подбородок, чувствует, как его начинает мутить, чуть приоткрывает рот, чтобы не дышать больше носом: запах здесь, конечно, так себе. Парень смотрит на него в упор, и он явно моложе, лет на 5, если не больше, конечно: огромные глаза, круглые как будто от удивления, приоткрытый тоже рот — понятно, не только у Арсения обострённое обоняние, — руки скрещены на груди. Идеальный претендент на сегодняшний вечер, был бы постарше и пониже ростом — практически объект для обострения стокгольмского синдрома, хотя Арсу обычно до визуального дела и нет. Не важен даже тембр голоса, достаточно вот этого строгого тона и уверенности в себе, а дальше тело всё сделает само.  — Я Антон, — неожиданно произносит молодой человек, и берёт Арсения за руку, тянет вверх, а когда Арс встаёт, — наклоняется и проводит руками по его коленям и голеням, — и я знаю, что ты Арсений. Он не меняет тона, говорит размеренно, спокойно, будто он отец (от этой мысли Арс вздрагивает, и Антон чуть сильнее сжимает его ладонь) или учитель начальных классов. Включает холодную воду, суёт под струю левую руку и неожиданно умывает Арсу лицо.  — Вот, отлично, тебе лучше? Не тошнит? — тон смягчается, и это — его ошибка, конечно, потому что колени Арсения перестают дрожать, а мозг наконец включается.  — Очень приятно, Антон, спасибо, но я и сам мог бы себе помочь, — Арс отпихивает парня бедром от раковины, умывает лицо, чувствуя, тем не менее, как чужой пах впечатывается в его задницу, и не может сказать Антону ни слова по этому поводу: вряд ли острые коленки, упирающиеся ему в голени, ощущались бы приятнее. Смущает только, что у Антона не стоит ничего, что обычно должно стоять у симпатичных молодых парней при виде Арсения, по скромному мнению самого Арсения, но это не беда. — Мне уже лучше, я пойду, пожалуй, — Арс толкает дверь и слышит за спиной тяжелый вздох.  — Нет, ты пойдёшь со мной, — опять этот тон, и Арс снова не может даже пошевелиться без разрешения. Он пытается перебороть своё подсознание, чуть ли не впервые в жизни, потому что ситуация для него нестандартная, и лучше бы Антон хотел его изнасиловать и убить — это как-то привычнее, что с таким делать, Арс уже знает. А тут… Антон наконец выключает воду, осматривает Арсения в зеркале, пока тот пытается отвести взгляд, потому что в голове стучит «Нельзя смотреть в глаза! Тебя не просили! Тебя за это накажут!», открывает дверь и выводит Арса за руку — и из туалета, и из клуба. Он больше ничего не говорит, но крепко держит Попова за руку, переплетая пальцы, — из такого захвата не особо выберешься, да у Арсения и сил на это нет. Они стоят на улице, пока Антон одной рукой достаёт телефон, заказывает такси, вытаскивает из кармана пачку сигарет, оттуда — зубами тащит одну и подкуривает.  — Мог бы и отпустить, я всё понял, никуда не убегу, — Арс продолжает смотреть в землю, говорит вполголоса, но холодный воздух и холодная же вода немного его отрезвили, сознание потихоньку отвоёвывает свои позиции, и ему хочется дерзить. Раз уж не дали организму порадоваться иначе, хотя бы так.  — Конечно, тебя же через два метра перехватит кто-то другой, нет пространства для манёвра, — Антон усмехается, запрокидывает голову, выпускает дым, и Арс старается не залипать на этом, хотя спорить бесполезно — парень красивый, и курит красиво, и знает об этом — пользуется, определенно, привлекает внимание.  — Да кому я нужен, — Арсений говорит это просто чтобы произнести хоть что-то: они в центре города, ночь пятницы, пробки, такси приедет минут через 7, не меньше, а выпадать из реальности, если Антон сейчас опять начнёт с ним разговаривать как там, в баре, ему не хочется, поэтому он и цепляется хоть за какие-то крупицы сознания.  — Да я насмотрелся уже на всех, кому ты там нужен, — опять тяжелый вздох, Антон делает последнюю затяжку, выбрасывает сигарету куда-то в сторону (воспитание Арсения тихонько скулит внутри, но спорить он позволить себе не может), поднимает давящий взгляд, которым Арса прибивает к асфальту, — поехали. Антон открывает дверь машины, которая приезжает удивительно быстро — до Арсения с запозданием доходит, что это не привычный ему Эконом Яндекс.Такси, а что-то дорогое, не-брендированное, потому и приехала машина почти сразу, — и закрывает тоже, Арс сразу слышит щелчок замка, усмехается про себя — понятно, по статусу парню не положено трахаться с какой-то полулегендарной шалавой в толчке дешёвого бара. Он не боится того, что его ждёт: в конце концов, подобный образ жизни подразумевает определённый уровень риска, но ситуация принимает неожиданный оборот, как минимум потому, что на дорогих машинах его ещё никто никуда не увозил. Они едут молча, Антон сидит рядом, но не смотрит и не прикасается, прикрывает даже глаза, и Арс позволяет себе немного выдохнуть: они едут по городу, даже не в сторону области, так что расчленять в лесу его никто не будет, а остальное он как-нибудь — каламбур — переживёт. Как — подумает потом, сейчас главное, что завтрашний день он может провести наедине с собой, зализывая — и замазывая — раны, а остальное — не так уж и важно, если ему сегодня будет хорошо, спокойно и ничего больше не придётся решать. Машина мягко останавливается, и Арс даже знает этот район: он сам тут живёт недалеко. Не сказать, что живут здесь дорого-богато, но дом явно новее и приятнее, чем его однокомнатная хрущевка, пусть и близко к метро. Антон по-джентельменски открывает ему дверь и даже протягивает руку, помогая выйти из машины, но ладонь не отпускает — ведет к двери на этот раз уже подъезда (или парадной, хоть так даже в Питере уже никто не говорит, маленький интеллигент внутри Арсения горько вздыхает). Они поднимаются на лифте, и Арс даже не пытается запоминать номер этажа: Антон явно живёт высоко, а если из окна и прыгать, то всё, что выше четвертого, почти со стопроцентной вероятностью смертельно. Арсения эта мысль даже успокаивает: если с ним всё-таки случится что-то особенно страшное, Антон как минимум огребёт неприятностей. Двери лифта открываются почти бесшумно, Антон практически так же тихо открывает дверь квартиры и втаскивает Арсения, которого так и не отпустил. И — Арс чувствует, что ладонь Антона разжимается, он спокойно подталкивает гостя в спину, пока разворачивается, чтобы закрыть дверь изнутри.  — Разувайся, куртку можешь повесить в шкаф, — Антон говорит спокойно, без стальных нот в голосе, и у Арсения уже от этого начинается истерика. Его перестают держать ноги, руки прошибает дрожью, дыхание сбивается: паническая атака. В целом, ничего страшного, он знает, как с этим справиться, но сейчас у него вряд ли получится что-то сделать, у него ни таблеток с собой, ни понимания, что происходит. Зачем Антон утащил его из клуба? Почему так спокойно ведёт себя? Что он здесь вообще делает? Арс чувствует, что начинает терять сознание, и цепляется за реальность в прямом смысле: впивается ногтями в ладонь, закусывает губу до крови, пытается дышать, когда слышит:  — Успокойся, сейчас же, — опять эта сталь в голосе, и это так привычно и нормально, что дыхание у Арсения начинает выравниваться, руки медленно перестают трястись. Ноги всё равно не держат, и он оседает на пол, стекая по стене. Взгляд расфокусированный, сил нет даже подать голос, когда Антон, тяжело вздыхая (Арсу стыдно это слышать, как будто он снова разочаровывает мать, но поделать у него ничего не получается, даже рука не поднимается), стягивает с него обувь, куртку, убирает всё в шкаф-прихожую и тянет его самого за предплечья наверх.  — Сам идти можешь, или нужна помощь? — Голос всё ещё жёсткий, металлический, но Арс чётко различает заботу, а не злость, и это удивляет: он-то Антона точно видит впервые, а его уже знают, даже точно знают, как себя с ним надо вести, — Арсений! Арс вздрагивает и пожимает плечами: поднять голову и посмотреть в глаза он не может чисто физически, по той же причине не может протянуть руку и опереться. Он закончился, паника выпила последние силы, которые оставались на передвижение в этом дне. Антон снова вздыхает (и Арсению правда стыдно, и хочется закрыть себе глаза ладонями, как мартышке, которая ничего не видит) и обхватывает его за талию, закидывая чужую руку себе на плечо:  — Пойдем, тебе нужно в душ. Арс не спорит: на это тоже нужны силы. Квартира большая, и он бы с радостью рассмотрел её, потому что ремонт явно дорогой, функциональный и стильный, это понятно по ванной комнате, но его хватает только запомнить, что до ванной нужно сделать 5 шагов из прихожей по коридору, а справа — дверь в одну из двух комнат, как рассказывает ему Антон. Антон же его и раздевает, заставляя поднять руки, стягивая футболку, дышит опять через рот, и Арсений улыбается про себя: да, он хорош. Даже в таком полуубитом состоянии он может вызывать желание в красивом — пришлось признать — парне, и Арсу очень хочется, чтобы Антон что-то сделал: поцеловал, например, укусил за нижнюю губу, сгрёб волосы на затылке в кулак и заставил опуститься на колени, потому что это сильно бы всё упростило, — но Антон вместо этого сам садится на колени, расстегивает Арсению джинсы, тянет вниз, снимает с него трусы.  — Что, не хочешь меня? — Антон встаёт с колен, кряхтит, дёргает правой ногой, как будто ему выбило коленную чашечку, и он хочет поставить её на место. — Расслабься, я шучу. Арсений пожимает плечами: его вообще мало что возбуждает, если уж быть честным, а боль и жестокость вызывают в нём хоть какие-то ощущения, он хоть что-то чувствует, когда его практически насилуют, а сейчас он испытывает только страх, какое уж тут возбуждение. Антон включает воду, проверяет температуру и помогает Арсу забраться в ванну, сам садится на бортик и берёт в руки душ. Он поливает Арсения водой до тех пор, пока тот не перестаёт трястись, затем переключает воду на смеситель и достаёт с полки шампунь. Арсу впервые кто-то моет голову — во взрослом возрасте, конечно же, в детстве мама и бабушка постоянно так делали, пока отец не ушёл из семьи и не появилось бесконечное «Ты мужчина, ты должен быть сильным» и не пришлось резко взрослеть в 5 лет, но Арсений пытается эти воспоминания давить в себе: слишком было хорошо сначала и слишком плохо потом. Происходящее сейчас вытаскивает из него все страдания маленького мальчика Арсюши, которого в какой-то момент перестали любить, и его накрывает всем пережитым за вечер — и за всю жизнь. Арс начинает плакать, громко и надрывно, пока Антон массирует ему голову, переходя на шею и плечи, и шепчет что-то, подозрительно похожее на «Я с тобой, всё будет хорошо». Арсу хочется заорать, что ничего уже хорошо не будет, он еле дожил до своих тридцати пяти, и не покончил с собой только потому что трус, и что его лучше оставить в покое, потому что он бессмысленный, безответственный, слабый и ничего не стоит, но — Антон смывает с него шампунь, пену и уходит — чтобы через минуту вернуться с какой-то мягкой пижамой и помочь Арсу одеться. Они так и молчат: кажется, Антону тоже вечер дался тяжело, и он ещё мягко улыбается, но в глазах плещется усталость. Арс винит за это себя, потому что не может иначе: его зачем-то решили спасти, помочь, а он ничего даже сделать взамен не может, ещё и устроил человеку представление, но когда он пытается подать голос и предложить Антону хотя бы минет или подрочить в благодарность, слышит только:  — Пойдём, покажу тебе твою кровать на сегодня. Арсения гложет стыд и вина, но он цепляется за протянутую руку Антона и позволяет отвести себя в комнату, где расстелен диван и горит ночник. Антон жестом предлагает ему лечь и только качает головой на вопросительный взгляд:  — Я пойду спать к себе, Арсений, давай поговорим об этом утром, ладно? Арс кивает, ложится под внимательным взглядом Антона, заворачивается в одеяло. Проваливаясь в мутный и тяжелый сон, он мимолётно чувствует, как его гладят по голове, и слышит щелчок выключателя.