Обратимая травма

Я судорожно сглатываю самый предсказуемый вопрос, чтобы задать самый важный: - Так всё же – Мэри или Розамунд? Холмс вырастает за моей спиной и отвечает на невысказанное: - В этом году, пожалуй, стоило поздравить братца с днём рождения. Благодарю вас, миссис Уотсон. Это было своевременно. * - Да, моё имя – Розамунд. Мэри Морстен похоронили в Чизвике пять лет назад. - Ты…?! - Нет, – горькая усмешка. – Чужая биография – самый невинный трюк у таких, как я. - Вот почему со стороны невесты не было гостей, – чёрт возьми, я тоже умею держать лицо! – Но зачем ты лгала МНЕ?? Ты думаешь, я бы не понял? Я по-настоящему любил тебя… - Ты сам сказал. Любил, в прошедшем времени. Ты умеешь любить слабых женщин, о, действительно умеешь – в этом тебе равных нет. Но тебя никто не научил, что делать с сильными. И ты растерян. Той резвушки Мэри, на которой ты женился четыре года тому, больше нет. Есть только Розамунд, которая в твоём присутствии убила человека. Ну? Только скажи «останься» – я останусь. - Не останетесь, – по полу стукнул наконечник зонта-трости. – Корона не простит убийства Магнуссена. - Вы чёртов ворон из Эдгара По! Вечно приносите дурные вести! Свидетелей, кроме нас с Шерлоком, нет. А вы – само треклятое британское правительство. Так что же, вы ничего не сделаете для человека, приставленного охранять вашего брата и выполнившего ваш приказ? – прокричал я почти уже шёпотом. - Всё, что могу – услать её в Америку. Новое имя, новые задания. Достойные задания. И беспрепятственный развод для вас.* - Прощайте, Джон! Мне нравилось быть Мэри Уотсон. И, что бы там ни говорил мистер Британское Правительство, это было достойным заданием. Прощайте, Шерлок, мне будет не хватать наших пикировок. И... берегите друг друга. У ворот нас уже ожидали. Розамунд-Мэри села в просторный экипаж Майкрофта Холмса, я же разделил кэб с Шерлоком. Как хорошо, что перед вылазкой, не зная, сколько нам понадобится времени на подготовку, я заезжал домой (как странно по привычке говорить это сейчас!) за одеждой на несколько дней и предметами первой необходимости. Отныне мой дом – Бейкер-стрит, 221B. Тот дом я продам. Об отъезде хозяйки меня известят телеграммой. * Как ни болезненно это осознавать, М… Розамунд была права. Я знаю, как ухаживать за женщиной. Я знаю, как быть равным с мужчиной. Возможна ли любовь между равными? А может, только между равными и возможна настоящая любовь? Та фотография всё ещё была у меня – переодеваясь ко сну, я наткнулся на неё в кармане. Стоило прочесть скандальное стихотворение, наделавшее столько дел. Сентиментальный почерк и сентиментальные клише: пейзаж, цветы… Глянь! Юноша сквозь сад прошёл душистый, Прикрыв глаза от солнца невзначай, И локоны в цветах его так страстно Смял ветерок, в руке его кармин - Гроздь лопнувшего разом винограда. Его глаза – кристалл, был голый он, Белей, чем снег нехоженых вершин, Губ алость – вин пролитая услада На мраморе, чело – как халцедон. Взяв за руку, меня он без презренья Поцеловал с печальной лаской в рот, И отдал гроздь, сказав: «О, милый друг, Тебе я покажу мирские тени И жизни лица. С Юга, глянь, идёт К нам карнавал, как бесконечный круг». Перевернув карточку, я понял наконец, кого мне всё это время так маетно напоминал надломленно-капризный лорд Дуглас.** Шерлока с ушибленными рёбрами и мягкими кудрями, с которых ливень смыл весь макассар. * Прошло довольно много времени; я погружался в дрёму, провожаемый видениями дня – горящие в камине деньги… выстрел… пышный сад и белокожий, темнокудрый обнажённый юноша, до пояса перепачканный винным соком. С неожиданно трезвой иронией я заметил, что ниже пояса моё воображение стыдливо размывает вид. Сонная одурь истончилась и пропала, уступая нераспознанной тревоге. Источник её находился внизу, как будто бы в гостиной. Ритмичный свист, переходящий в треск, напоминал не то удары плети, не то взрывы фейерверка. Я, как был в ночной сорочке – только халат накинул, – схватил револьвер и босиком прокрался на лестницу. Открывшаяся мне картина показалась продолжением недавнего готического бреда. Снова мрак в отсветах пламени камина. Снова действо со страниц бульварного романа – или манускрипта, пахнущего ладаном и ядом. Посреди гостиной стоял Шерлок в одних белоснежных кальсонах, не скрывающих, а только выделяющих безукоризненную лепку бёдер, икр и ягодиц. Левый локоть поднят вверх, длинные пальцы растопырены по гладкому затылку, до сих пор в масляном шлеме. Правую, словно горизонтальный маятник, он то вымахивал назад, то возвращал кругом себя, обрушивая поперёк лопаток длинные, чёрные, замедленно летящие хвосты. Они-то и производили этот тяжкий звук, ужасающий своим автоматизмом. Мучительно светлая кожа близилась к цвету виноградного сока, мышцы под ней вспучились капюшоном кобры. Удивительно, но явных повреждений не было. Как не последовало нового удара. Неужели я замечен?! Холмс не оборачивался. Он пошевелил плечами, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, перекинул плеть в другую руку и вернулся к прерванному ритму. Я отмер, вспоминая, как дышать, и поплёлся обратно. Ох, Шерлок, что же ты с собою сделал?.. * Остатки сна сбежали от меня. В этом расследовании я был совершенно одинок. Спрашивать напрямик – недопустимо, а косвенно – невозможно. Выискивать детали, уподобившись детективу – попадусь, что ещё пакостнее. Консультироваться – знать бы, у кого. Холмс – кающийся грешник? Оксюморон в чистом виде. Чего-чего, а признаков вины, стыда или религиозного чувства этот невозможный человек никогда не выказывал. Да и за что ему себя казнить. С формальной точки зрения, его вторжение в дом Магнуссена обернулось изгнанничеством для Мэри. Но разве я уже не потерял её давным-давно? И не лучше ли ей будет в бурнокипящей, свободолюбивой Америке, без груза в виде недалёкого супруга с ограниченными представлениями о добре и зле? Будь я не военврач и терапевт, а психиатр, то больше понимал бы в тяге к самоповреждению. За все годы гражданской практики перед моими глазами прошло немало мелких травм невнятного происхождения. Но даже из научного интереса, выходящего за рамки моей компетенции, лезть в душу к пациентам, чей запрос к доктору Уотсону – «поправить» тело, было бы тем более бестактно, чем вскрывать скрываемое моим другом. Опасаясь выдать себя звуком, я представил ощущение шлепка ладонью, скажем, по бедру. Довольно освежающее – кто же не знавал такой попытки обрести контроль над чувствами или взбодриться. Вот оно! Контроль над чувствами – в этом весь Холмс. «Тело – только транспорт». А что нужно транспорту? Уход и бензин, если это диковина Карла Бенца. Питание и ласка, если речь о лошади. При мысли о ласке меня бросило в жар. Перед глазами снова встал точёный торс, гладкая кожа, нервные движения тогда и сытые – теперь. Безумно захотелось прикоснуться к чистым, кто бы мог подумать – вьющимся волосам, и к телу, так жестоко охраняемому от любого чувства, что потребовалась плеть. Прибегнув к более обычному способу утоления плоти, я, наконец, заснул.