Будни русского доминанта

— Ты, блядь, Белкин, совсем охуел? Лев никогда не матерится — разве что клиент попросит — так что его вокабуляр сейчас — нехилый такой звоночек. А то, что он по фамилии меня обозвал, вообще орущая аварийка. А я что? Я как лучше хотел. — Слушай, Лёв, я откуда знал… Хрен ли он не предупредил? Я прихожу в темницу — там насрано, ну я и убрал. Откуда мне знать, что у него на мусор кинк? Вот высеки его, чтобы в следующий раз при записи сразу докладывал. — Ты мне еще указывать будешь, кого и когда высечь? Есть у Льва такой взгляд — будто он батя, и застал тебя за дрочкой в его любимый носок. Десять лет из жизни выжигает, и ты опять подросток: стыдно, потно и очень хочется кончить. Клиенты от этого взгляда бухаются на пол и лижут носки его ботинок. А я стою. Бычусь — и только в тысячный раз напоминаю себе, почему я на него работаю. И это не потому что глаза у него цвета хаки, коричневые с зеленым, а волосы — латунная проволока, хоть в цветмет сдавай. Ну ладно, не только из-за этого. — Значит так, Белкин, — говорит он, свирепо выдыхая. — Я сейчас иду в приемную зубы клиенту заговаривать, а ты все карманы выворачиваешь, но делаешь тут рай для мусорного фетишиста, ясно? Ясно. Я растерянно оглядываю темницу. Черные стены, кровавая подсветка, андреевский крест, конь, рама с цепями под потолком, маски, ошейники, флоггеры и паддлы на стенах. И все чистенькое, ни пылинки. Да е-мое. Инспекция карманов выявляет чек из «Пятерочки», пачку жвачки, презерватив, красную упаковку «Риттер Спорт» с марципаном и водительские права. Приходится пожертвовать всем, даже шоколадом, но права — фигушки, от спермы их потом еще отмывать. Я как раз успеваю раздербанить плитку и фигурно выложить композицию из обрывов чека, как приходят они. Клиент уже в одних трусах, а Лев так и остался в темных брюках и тонком голубом свитере. Все эти прибамбасы, вроде кожаных курток и берцев в заклепках, он надевает только для новичков, постоянные клиенты знают, что ему для повиновения нужны только взгляд и голос. Ну и иногда стек. Льву сейчас лучше не мешать, они с клиентом уже каждый в своем спейсе, так что я на цыпочках вытекаю из комнаты — что при моих габаритах дело нелегкое — и закрываю дверь. Вместе с щелчком замка слышу первый удар плетки.

***

Вообще Лев — не доминант. Точнее, не только доминант, за ваши деньги — любые фантазии, отымеет хоть тушкой, хоть чучелком. В прошлые выходные мы арендовывали в кукольном театре осьминожьи щупальца. За пару месяцев ассистентства я вычислил, что в его рабочем кодексе всего три правила, зато непрекословные. Правило первое. Он никогда не осуждает клиентов за их желания. Правило второе. Он никогда не работает без стоп-слова. И правило третье. Он никогда — никогда — не занимается с клиентами сексом. Он старше меня на три года, но это по паспорту. В жизни мы почти ровесники, с ним можно выпить пива и сходить в качалку, мы даже сошлись в извращенной любви к старым японским фильмам про самураев, — но на сессии разница ощущается лет в тридцать. Меня не особо пускают, но иногда нужно в чем-то помочь, и в такие моменты я вижу, как перед ним прогибаются мужики — любые, а ему хоть бы хны. С ледяной рожей порет их, запаковывает в собачьи маски, трахает резиновыми членами. «Это работа, — говорит он мне как-то. — И я делаю ее хорошо». Еще говорит, что это тоже своего рода терапия — просто не словами, а делом. А еще он говорит, что у каждого человека есть тараканы, просто у его клиентов они любят, чтобы их высекли. Я тогда спросил, какие тараканы у него. «Усатые, Сань», — сказал он мне, улыбаясь. Льву двадцать восемь, он аспирант психфака, пишет кандидатскую у большого профессора. Но это секрет, клиенты не знают о профессоре, профессор не знает о клиентах, и Лев надеется, это так и останется — по крайней мере до защиты. Темачит он пять лет, попал благодаря другу. Тот хотел избавиться от тяги к мазохизму, а в итоге втянул своего психолога в тему. Лев быстро влился. За пять лет заработал репутацию и набрал внушительный список клиентов. На него молятся. Серьезно. Говорит, раньше мотался по отелям и чужим шаражкам, а теперь вот обустроил собственную темницу: неприметное офисное здание, приемная — самая обычная, и даже внутреннее помещение легким движением руки превращается в «ИП «Иванов», все для анонимности клиентов. А желающих стало так много, что пришлось даже искать помощника — администратора плюс водителя плюс дезинфектора резиновых дилдо. Тут-то я и нарисовался. Не один, конечно, еще трое кандидатов было. Но Лев выбрал меня — из-за языка. Гм, английского. А я его выбрал из-за репутации и профессионализма. Зачем? Ну, секрет ведь может быть не только у Льва. У меня тоже имеется. Мой секрет лежит в бардачке машины, погребенный под бумажными носовыми платками, пачкой жвачки и шоколадкой «Риттер Спорт» с марципаном. Журналистское удостоверение.

***

Секс-машина весит как слон. На двенадцать у нас сегодня Валентин Олегович, он по ролевушкам, а на два тридцать — Петечка, он как раз по машинам. Только в прошлый раз Петя-Петушок так разошелся, что в кранты ускакал нашего стального коня — пришлось мне тащиться и сдавать «Казанову-2000» в ремонт быттехники. Я-то думал, столько всего перевидал, краснелка уже закалилась, а вот ведь. Но пока наш ударник дилдового труда восстанавливается в заботливых руках бородатого ремонтника из дома быта «Изумруд», придется искать временное решение. Лев как раз дал номерок… — Анна Астаховна? Здравствуйте, это Белкин вас беспокоит, от Льва Альбертовича. Да, я по поводу секс-машины. — Прощально киваю ковыляющему к выходу клиенту. Хорошо его Лев обработал: идет осторожно, щеки горят, дрожащими пальцами не с первого раза застегнул пиджак. Зато улыбка по-новогоднему счастливая, аж завидно. — Ага, я бы сам подъехал через часик и забрал у вас машинку. — Хлопает входная дверь. Из темницы шуршат аккуратные шаги. — Да, на вечер, сколько это выйдет? Я записываю нолики, а над плечом у меня гневно сопят. Лев вырывает трубку. — Госпожа Виолетта, ты совсем совесть потеряла? Ну Саня у меня щегол, но, думаешь, я не замечу? Давай, короче, по-дружески, в половину. Ай, не ной, у тебя расценки вдвое выше. Ладно-ладно, должен буду… — Он стоит у окна, прижав телефон к уху плечом, а сам протирает стек влажной салфеткой. Вверх-вниз по гибкому кожаному хлысту. Руки породистые, невозможно не залипнуть взглядом. — Кстати, как там у тебя любитель выхухолей? — Хмыкает. — Ну, все бывает в первый раз, госпожа Виолетта, хорошо в мехах будешь смотреться… — Слушает, потом хмурится. — Когда? Во сколько? Слушай, я бы еще пошел на манч, там все прилично, но тусы эти тематические в клубе, где сплошной разврат… — Салфетка замирает, Лев молчит. — Он будет, ты уверена? Приедет специально? Черт… Ладно, я подумаю. Ага, бывай. — Ты с Анькой осторожнее, — говорит он, возвращая трубку. — Она та еще лиса. Он говорит еще — что женщинам в бизнесе коммерческих доминантов проще — сплошной сексизм! — но я слушаю вполуха. Все думаю, кто же это будет на вечеринке. Никогда еще не видел, чтобы у Льва так блестели глаза.

***

Костюм Красной Шапочки размера икс-икс-эль в магазине хрен найдешь. Но Валентин Олегович хорошо платит, все пошито на заказ. — Сюда ногу, — говорю я, протягивая белые кружевные панталоны нужной стороной. Валентин припечатывает убийственным взглядом: — Если ты думаешь, я женское надевать не умею… При накачанном теле у него аккуратные темные кудри, длинные ресницы и очень яркие губы, так что рюши смотрятся не смехотворно, а весьма даже модельно. Особенно на этих красивых мускулистых ногах, он вроде спортсмен — то ли конькобежец, то ли биатлонщик, клиенты не любят трепаться, я даже не уверен, что он на самом деле Валентин. В чем я уверен, так это в том, что кружево у него на крепкой заднице смотрится преотлично. А уж прикрытое пышной юбкой так и просит потрогать. — Сильнее затяни. — Вдохните. Я с силой дергаю шнурки, корсет трещит, Валентин мычит. Петельки. Петельки. Петельки. Петельки. Бантик. Мы оба выдыхаем. Одного со мной роста, этот бугай стоит и нервно одергивает юбочку. — Ну как? Я не кривлю душой: — Очень. — Осталось одно: — Шапочка? Он идет к двери в темницу уверенной походкой, и даже лакированные шпильки сорок седьмого размера не сбивают с настроя. Будь осторожна в лесу, крошка, тебя там ждет злой и серый волк. Тук-тук. — Бабушка, какие у тебя сильные руки… — Это чтобы лучше трогать тебя, девочка. Валентин открывает рот, дышит быстро и часто. Его хватают поперек корсета и дергают внутрь. Стук брошенного на пол тела. Сдавленный стон. Хруст раздираемого кружева. Эх, а как хорошо было пошито…

***

Я прохожу в темницу, не скрываясь. Петечка любит зрителей. Иногда Лев даже вызывает меня по пустякам, чтобы добавить ему ощущений. Петечка — длинный худенький студент мехмата, и как уж он смог завертеться в тему — для меня загадка. Такие обычно дрочат под одеялом — на крайний случай любятся с фаллоимитаторами из холодильника, а этот ходит регулярно, ласково называет Льва по имени-отчеству, ртом говорит, чего хочет, и не скупясь оплачивает услуги. Молодец. Сейчас этот решительный мехматовец разложен спиной на кожаной скамье, ноги подтянуты цепочками к бокам, руки закреплены над головой. Рот заткнут шариком-кляпом, а член застегнут в стальную клетку. Красивый какой. Кожа тонко-белая, как простыночка, в розовую полоску от хлыста, на ребрах брызнуты родинки. Соски в зажимах потемнели. Дрожит всем телом, закатывает глаза, сдавленно выдыхает с каждым ударом черного дилдо. Лев любуется. Неторопливо обходит по дуге довольным котярой и периодически взмахивает стеком, доводя шедевр до совершенства. Люблю смотреть, когда он так вдохновлен. Не потому что мне нравится, как он доминирует, — он мог бы сейчас играть на балалайке, лепить пельмени или стоять регулировщиком на перекрестке — я просто люблю смотреть, как он что-то делает. А может быть, я просто… Так, нет, задний ход, сюда лучше не соваться. Сосредотачиваюсь на Льве. Вот он мягко шлепает по зажимам на сосках, постукивает по животу, а потом с размахом влепляет по заду. Петечка воет сквозь кляп и пускает слюни. Его блаженным кайфом чуть с ног не сметает. Заметив меня, Лев поднимает бровь, и я жестикулирую ладонью в области шеи. Есть дело. Стек скользит по груди, вдоль кадыка, ласково шлеп-шлеп по щекам. — Ты сегодня такой хороший мальчик, — голос у Льва низкий, с шелковой подкладкой, гладит не хуже ладони. — Только надо еще немного потерпеть, хорошо? Ты сможешь. Я прибавлю скорости, а ты дыши. Кивни, если услышал. Петечка судорожно кивает, выдувая из-под кляпа счастливые пузыри. Пульт кликает. Черное дилдо мельтешит. Петечка хрипит, жмурится, подбрасывает бедра. Лев смотрит на меня: ну чего там? — Там это, Демидыч пришел, — шепчу я поверх глухих завываний Петечки и мерного железного лязганья секс-машины. — Что за черт, — так же шепотом. — Он же во вторник. — А пришел сейчас. Христом-богом заклинает, говорит, очень надо. Лев украдкой смотрит на часы. Демидыч серьезный клиент, один из первых. Лев им дорожит. — У Петра еще пятнадцать минут, я не могу его без восстановления… — Кусает губу, задумчиво похлопывая Петечку по коленкам. — Так, отвлеки его, кофе налей… нет, не кофе, чай зеленый, пусть успокоится. Я все здесь закончу и выйду, как смогу. На пути к двери слышу, как бренчит ключик от клетки на члене, а низкий тягучий голос воркует: «Ты сегодня молодец, я тобой доволен. Давай, скоро станет совсем хорошо…» …Демидыч — здоровенный седеющий мужик с выправкой, которую тренируют только погоны. Зеленый чай ему как слону дробина. Он рвет и мечет, вышагивает по комнате и фыркает в усы. Телефон пиликает, и он отходит к окну. Орет там на кого-то благим матом — в таких сложноподчинительных фразах, что представить его перед кем-то на коленях сейчас кажется дичью. Наконец дверь открывается. Петечка уже одет — Лев застегивает ему верхнюю пуговицу рубашки, прикрывая ошейник. На носу у Петечки очки, на плече — рюкзак, от распутного любителя черных дилдо только красные отметки кляпа на щеках. Он не улыбается, но как-то робко светится — а ведь заходил сюда будто с похорон. Вечно таким приходит. Я как-то спросил Льва, что там у него, но он только отмахнулся, мол, все плохо. — В следующий раз наденешь рубашку — ту, синюю, с ромбами, и джинсы светлые. — Лев подносит к Петечкиным губам ключик, словно крестик, и после поцелуя складывает себе в карман. — Сейчас иди купи себе мороженое — чек сфотографируешь и пришлешь. — Да, Лев Альбертович. До свидания. Все это нежно, быстро, на цыпочках — так что когда Демидыч кладет трубку, Петечки уже и след простыл. — Лев Альбертович! — Демидычу явно невмоготу: он ревет, бросаясь навстречу. — Очень нужно, будьте другом. Я уже в темнице, прибираю обляпанную секс-машину и кидаю игрушки в дезинфектор, а краем уха слышу их голоса. — Степан Демидович, как вы так, без предупреждения. У меня полчаса до обеда… — Да вы меня по-быстренькому… — Нельзя же без разогрева. Да и я не готовился — подмышки только утром побрил… — Ну без этого обойдемся. Давайте по-простому, крест и шлепалки. И дилдо поскромнее… — Степан Демидович… — Лев Альбертович, спасите! Не доводите до греха, через час с такими долбоебами переговоры — убью же, если пар не спущу. Я выхожу из темницы, у меня все готово. Лев смотрит на часы — на меня — снова на часы — на дверь, и поджимает губы. Да, на обед придется мчать, до «Хилтона» путь неблизкий. — Оплата двойная. — О чем разговор, Лев Альбертович, — улыбается Демидыч. — Только знаете что, мне бы костюмчик не запачкать, мероприятие ответственное. Можно уж как-нибудь… У Льва леденеют глаза. — Рот закрой, — голос тихий, но от него, кажись, пригнулся даже фикус. Звенит оплеуха. В темницу Демидыч вползает уже на четвереньках.

***

В «Хилтон» я лечу. Лев сидит рядом на пассажирском, откинув голову и прикрыв глаза, но я чувствую, как он напряжен. Растирает правое запястье. Устал. Я мысленно пробегаюсь по оставшимся клиентам на сегодня — любитель ног Эдик, бондажник Степаненко и загадочный русалкодрочер — вроде никого бить не надо, отдохнет. На верхнем этаже отеля — терраса с рестораном. Здесь зелено и немноголюдно, пускают не всех. Льва проводят за столик в центре, я же пристраиваюсь в глубине. Цены уже знаю, так что быстро делаю заказ и сижу, перемешивая свой платиновый кофе. Лев не торопится. Выбирает какую-то навороченную хрень, которую я даже распознать по внешнему виду не могу, и ест. Вдумчиво и серьезно. Эффект у процесса гипнотический — не меньше, чем в темнице. Как он подцепляет кусочек вилкой. Как вытирает губы салфеткой. Как обнимает пальцами винный бокал. Движения точные, мужские, в них нет манерности. Рукава свитера поддернуты, видны загорелые предплечья, заштрихованные мягкими белыми волосками. На запястье блестят часы. Лев собран и немного отстранен. Не играет, просто живет, — и эта искренность отзывается не только напряжением в штанах. Хочется смотреть и смотреть. После главного блюда ему приносят крошечное круглое пирожное, и он отправляет его целиком в рот. Я еле сижу, кровь, подгоняемая кофе, стучит за ушами. Когда кажется, что хуже уже быть не может, — Лев достает сигареты. Вообще он не курит, но за большие деньги можно раз в неделю поступиться привычками. Вжикает зажигалка. Огонек. Сигарета между указательным и третьим. Языком по губам. Немного ждет, предвкушая. Затяжка — и выдох. Кажется, весь ресторан выдыхает вместе с ним. Но нет, это только я. Смотрю, как дебил, прилипнув к этим пальцам, и все остальное — размытость. Как у Микеланджело в «Сотворении Адама» — вроде столько всего рядом на картине, а видишь только руки, будто в них — центр чертового мироздания. Лев делает ровно три затяжки. А потом, смяв остаток сигареты в пепельницу, отправляется к выходу. Чек ему даже не предлагают. Проходя мимо одного из посетителей, крупного мужчины в дорогом костюме, наклоняется к уху. «Можешь кончить», — читаю я по губам.

***

— Так, погодите, я с директором договаривался, два часа личного использования бассейна… Застиранная тряпка — вжих-вжих-вжих по белому кафелю. — Ничего не знаю, у меня санобработка по плану. — Но я заплатил деньги… — А мне какое дело? Я уже бром залила. Хотите — плавайте на здоровье. Лев сжимает челюсти так, что проступают желваки. Клиент новый, серьезный, о-о-очень щедрый. Странный фетиш на русалок и воду только добавляет ответственности делу. Обламывать его с первым же заказом — потерять деньги и репутацию. — Так… — говорит Лев твердо — но видно, что он еще ничего не придумал. — Так… — отзываюсь я, сжимая блестящий русалочий хвост. Чешуйки топорщатся, бликуя от ярких ламп городского бассейна. — А русалка обязательно нужна ему у воды? — Ну не в библиотеке же. Черт… Может, обзвонить еще места, вдруг где-нибудь свободно? — В понедельник вечером? — Я перебираю в голове варианты. — Слушай… А пруд ему не подойдет? — Чего? — Ну пруд, настоящий, на природе. У меня у бабули дом, там место тихое, заброшенное, никого не бывает. Может, он там на тебя подрочит? Лев трет лоб над бровью. Смотрит за окно, явно примеряясь к майской промозглости. — И мне там голому сидеть? Я протягиваю блестящую тряпку: — Почему голому? В хвосте… После звонка клиенту с адресом, мы идем к выходу из бассейна. — Извращенцы! Ненормальные! — летит нам вслед, перемежаясь с вжиханьем тряпки. — Лечить вас надо!

***

— Да погоди ты, Сань, не суй так сразу… — А ты не зажимайся… — Черт, давай еще… Помедленнее, не видишь, не входит? — Я стараюсь, но тут так узко… Лёв, блин… — Давай-давай, почти все! Поднажми, Сань… Еще, еще… Ммм… — Уфф… Хвост натянут. Теперь надо думать, как доставить восьмидесятикилограммового русала из машины до берега. — Берись за шею, донесу, — ничего лучше я не придумал. Дует ветерок, поют птички, шуршит травка, но это ни фига не романтично — он капец какой кабан. Я весь взмок, когда опускаю его на камни над обрывом. И только сейчас вижу, что он крупно дрожит. — Холодно? — Ага. Нет, что-то еще. Во взгляде странное незнакомое чувство. — Ты чего? Нервно облизывает губы. Дергает ногами — хвост шлепает по воде, поднимает брызги. — Тут… глубоко? Не врать же. — Прилично. Смотрю, как он снова сжимает челюсти. Ноздри расширяются при выдохе. — Не люблю, когда дна не видно. Я не спрашиваю. Там какие-то явные тараканы. — Слушай, в контракте ведь этого нет, — я стараюсь добавить в голос мягкости, как он это делает, когда нужно. Получается, наверное, дико, но мне неважно. Его колбасит, и я просто хочу, чтобы ему стало спокойнее. — Он попялится, набросит на тебя сеть и подрочит. И все, мы свободны. Заедем на заправку, купим дерьмового кофе и посмотрим на чертов закат, а? Они тут знаешь какие красивые, закаты? Лев смотрит — и будто хочет что-то сказать. Говори. Говори же, ну? Гравий скрипит под шинами. — Так, все, иди. Жди в машине. Я поднимаюсь, чтобы уйти, но тут же возвращаюсь. — Скажи свое стоп-слово. — Чего? — Правило номер два, стоп-слово! — Да о чем ты? — У тебя три правила, первое — ты не осуждаешь чужие фантазии, второе — не работаешь без стоп-слова и третье — не занимаешься с клиентами сексом. — Он фыркает, но я не слушаю. Почему-то кажется, сейчас решается что-то очень важное. — Стоп-слово должно быть и у тебя. Скажи! Растерянный взгляд мечется по пруду. — Водомерка. — Отлично. Если что — скажи, я услышу.

***

Клиент мне не нравится. На рожу — вылитый бандит, человеческое воплощение бультерьера. И еще сеть эта. И встопорщенная ширинка. Я четко понимаю, что если он Льва хоть пальцем тронет, я разобью ему голову. Место глухое, труп спрятать запросто. Черт, теперь колбасит меня. А Льва, кажется, отпустило. Он уже вошел в роль. Сидит на камне спокойно и уверенно, глядит на воду с легкой печалью. Мерцающие блики целуют скулы, плечи, изумрудные чешуйки. Латунная проволока волос ласкает лопатки. Он весь текучий, как волна — изогнутая спина, руки, хвост. Глядя на него, я тоже успокаиваюсь. В груди щекотно, будто там шныряют чертовы любопытные водомерки. Я не знаю, что это за чувство, но от него тепло. Был бы я художником, нарисовал бы его именно так — хозяином воды. Сейчас нет сомнений: это его пруд, его дом, его владения, и он только что вынырнул на берег погреть на солнышке свой блестящий гладкий хвост. Он так задумчив, так погружен в себя, что ничего вокруг не слышит — вздрагивает, когда сверху набрасывается сеть. Борется, рычит, цепляется пальцами, но клиент прижимает руки по бокам и валит на землю, туда, за камни. Мне ничего не видно, только трепыхающийся хвост. Становится очень тихо. Мне не нравится. Мне все это совершенно не нравится. Сжимаю с силой руль. Это клиент. Просто клиент. Иначе Лев уже бы сказал. Где там чертова водомерка? Слушаю так, как никогда в жизни не слушал, — я копание червя в земле сейчас слышу — но стоп-слова нет. Хрипы какие-то, стоны, хлюпанье воды… Я сижу еще… И вдруг до меня доходит. Выпрыгиваю из машины, бросаюсь туда. В голове бьется одна глухая чудовищная мысль: «Он же его топит!» Дальше все мельтешит. Удар в голову. Еще, еще, до крови. Крик. Боль в колене. «С-сука!» Чавканье грязи, заводящийся мотор. И опутанное сетью тело, бесшумно скользнувшее под воду. Блестящее пятно хвоста под рябью — все меньше и меньше. Вдохни, Саня, поглубже. Ну, прыгай. Вокруг меня — ледяная муть. Коричневая с зеленым, как его глаза. Куртка мешает. Дыхания не хватает, но я ищу, ищу, ищу. Водоросли, тина, ни черта не видно… Блестит, блестит! Хватаю. Прижимаю к себе. Тащу наверх. Тяну на берег. Переворачиваю, трясу, умоляю… Пожалуйста! Когда слышу хриплый, каркающий кашель, наконец валюсь на камни. Бля-я-ядь, как же холодно…

***

Покрасневшие пальцы вокруг одноразового стаканчика. Пар поднимается, как туман над прудом. В машине тепло, горячий воздух из печки сушит губы. Пахнет кофе. Лев делает глоток. — Не такой уж дерьмовый… Он еще шутит?! — Ты телефон его знаешь? В полицию… — Не надо. — А? Что значит не надо? — Это издержки профессии, Сань. Сам дурак, нельзя с новым клиентом не на своей территории. На деньги польстился. Бывает. — Бывает?! — В первый год избил клиент, я месяц в больнице провалялся. А этот… вряд ли хотел убить — потопил бы немного, кончил и отпустил. У некоторых тараканы — говно, но это исключение из правил. Говорю же, бывает, просто нельзя терять голову. Вот ты бы ее потерял, если б не я. Внутри все клокочет. Лев отпивает, морщится от горячего. — Черт, желудок сейчас себя переварит. У тебя есть что-нибудь? — открывает бардачок и смеется над шоколадным квадратом в красной обертке: — Так и знал. Ты, Сань, сам «Риттер Спорт»: квадратиш, практиш, гуд. И даже марципан внутри… — Чего? Он как-то странно вдыхает. — Нет, правда. Блин… я в обычной жизни плохо всякую такую фигню говорю, но пока меня тут от адреналина развезло, слушай. Мне повезло с тобой, ясно? В нашей тусовке редко встретишь человека, которому можно так довериться. В смысле, доверие между домом и сабом — это другое, это ответственность, а с тобой… То есть я понимаю, ты… ты друг, ты не предашь. И не потому что зависишь от меня, а просто потому что ты… хороший. Короче… спасибо тебе, Сань. Слышишь? Чего молчишь? Кивни хоть, а? Я киваю. А у самого внутри все леденеет. И не от воды. А от того, что прямо под шоколадом — незамеченное Львом — лежит журналистское удостоверение. Друг, значит? Хороший? «Скажи ему, — бухает в голове. — Нельзя его больше обманывать, что ж ты за сволочь…» Открываю рот, но слова стрянут в горле: он вдруг накрывает мою ладонь на руле своей. Эффект сильнее, чем от его приказного тона, ледяного взгляда и удара стека вместе взятых. Кожа горит. — Я тут подумал, — начинает он. — Чего ты хочешь? Ты про все на свете болтаешь, а про это молчишь, как партизан. Хочешь — я тебе саба найду, есть мальчик на примете, очень терпеливый, с ним хорошо попробовать. А хочешь — с домом договорюсь? Знаю парочку, которым тебя бы доверил. Просто… ты же тогда на собеседовании сказал, что у тебя к теме личный интерес. А я все присматриваюсь и никак не могу понять — на что у тебя встает? Усталый, но цепкий взгляд бьет куда-то в солнечное сплетение. На тебя, на тебя у меня встает. — Да забей, Лёв… — Нет уж, — садится прямее, ищет. — Чего ты? Сам сказал про первое правило, я судить не буду. Просто скажи себе: я нормальный. Я знаю, поначалу это страшно признать в себе, но тут как с бассейном: можно всю жизнь твердо стоять у низкого бортика, но есть ведь и глубокая сторона. Ты уже сделал шаг туда, пришел ко мне, теперь доверяй себе и иди. С тем, кому веришь. Сань, ну хочешь… — поджимает губы, будто собирается сказать что-то неприятное, но все же говорит: — Хочешь, я сам тебе проведу сессию? В желудке переворачивается что-то холодное и липкое. Представляю, как он меня из жалости дерет черным членом, а я от тоски делаю вид, что мне нравится. Хочется ржать — или разбить что-то. — Говорю же, не надо, Лёв. — Да почему? Да потому что правило номер три! Я допиваю остывший кофе. Разламываю шоколад. Киваю на лобовое окно. — Все-таки красивый закат… Лев еще некоторое время смотрит на меня, а потом откидывается на сиденье. Отправляет в рот марципановый кусочек. — Очень.