Секс у станка

Стив и его новый напарник — летун Вилсон, Сокол — стоят в пустых дверных проемах какого-то цеха, свет падает у них из-за спины, и от этого Баки видит лишь их темные силуэты, не различая лиц. Левое предплечье крепко зажато прессом, ему не вырваться. /Снова, снова, опять. Как всегда/. Он словно волк в капкане. Хуже, он пес, сбежавший от хозяев, напавший на людей. Побитый пес, наивно думавший, что убежал, пока десяток волшебных слов не превратил его в волка-людоеда. /Снова, снова. Опять. Как всегда/. Но это же Стив. Стив его… друг? Баки отчаянно хочет верить в это, бессмысленно перебирая пальцами зажатой руки. Стив не причинит ему зла. Стив его друг. Стив его… Баки улыбается тому, что в своей рваной памяти он хранит совсем не такого Стива, которого знает теперь весь мир. Его мало, так мало, но тот маленький гордый упрямый Стив теперь только его. Стив из прошлого. Стив из настоящего требует от него ответов на вопросы, которых он не знает. Стив из настоящего говорит: — Бак, погибли люди. Доктор спланировал и теракт, и подставу ради десяти минут с тобой, так что давай без «Я не помню». Но Баки правда не помнит. Не хочет помнить того, что делал, пока был под кодом. Когда был Солдатом. Был чьим-нибудь ручным волком-людоедом. Стива не волнует, чего он хочет. Стив хочет знать, кто стоит за всем этим и что ему нужно. Баки страшно. Стива не волнует, что Баки страшно. /Снова, снова, опять. Как всегда/. Самому Стиву никогда не бывает страшно. Баки заставляет себя вспомнить. Его приучили говорить правду. За неправду его накажут, накажут безжалостно. /Снова, снова, опять. Как всегда/. Пора забыть два года в Бухаресте – его счастливую маленькую жизнь, пусть в бедности, зато на свободе. Надо подчиняться. Надо говорить правду старшему офицеру. Говорить правду Стиву, подчиняться. В проломе крыши он замечает кружащие над городом вертолеты полиции, но для него они могут значить все что угодно, только не спасение. Баки понимает, что слишком долго молчит, когда Стив делает шаг к нему, а Вилсон, в свою очередь, к Стиву. — Сэм, выйди, — не глядя на него, говорит Стив. — Кэп, ты же не станешь… — предупреждающим тоном начинает Вилсон, и Стив поворачивается и смотрит на него. — Сэм, выйди, — ровным голосом повторяет он. Вилсон колеблется полминуты, потом поворачивается и уходит во внешний коридор. — Проверю периметр, — говорит он уже снаружи, а потом Баки слышит, как за ним со скрипом закрывается дверь. Они остаются совсем одни. Баки смотрит на Стива снизу вверх и ничего не может поделать с собой. Ему жутко. Так уже было в его жизни. Не со Стивом, но именно так. И это происходит опять. Снова. Стив делает шаг в его сторону. Еще и еще один. Баки прикидывает, сможет ли он извернуться так, чтобы ударить его ногами (они же наивно не скрутили ему ноги, в ГИДРЕ подобной небрежности не допускали). Или подпустить поближе, а потом выхватить из-под себя какой-то ящик, на который они его усадили, и ударить им Стива по голове. Может, получится оглушить его. Или так он только разозлит его еще больше? Раззадорит и спровоцирует своим сопротивлением. Даст оправдание бить еще жестче. /Опять-опять. Снова. Как всегда/. Ведь даже если у него получится оглушить Стива первым же ударом, что ему делать потом? Из-под пресса он сам выбраться не сумеет. А суперсолдаты приходят в себя довольно быстро. Стив все ближе, и лицо у него застывшее, нечитаемое. В едва смытых потеках грязи. Стив страшный и красивый. Стив неотвратимый. Как вся его жизнь. И они ведь были любовниками, правда? Стив же не насиловал его раньше? Как это делали другие. У них все было по любви? Без насилия? Без принуждения, без мотивирующих побоев? Стив все ближе. Но Баки же помнит, как Стив ответил улыбкой на его улыбку. Совсем недавно. Стив свой. Значит, с ним можно по-человечески. Можно договориться. Баки улыбается, сглатывает и говорит: — Стив, я расскажу тебе, все что помню. Стив, дружище. Мы на одной стороне. Я… я сделаю все, что скажешь… захочешь. Что ты прикажешь. Мы же друзья. Не бей, пожалуйста. Я буду сотрудничать, Стив. Пожалуйста. Стив, я готов сотрудничать. Против его ожиданий от этих слов Стив хмурится, будто ему неприятно, почти противно. А потом лицо его каменеет в полнейшей неподвижности, и Баки не знает, где он просчитался. Не понимает. И ему страшно. Он прекрасно знает, что сейчас будет плохо. /Снова. Опять. Как всегда/. Стив совсем близко, практически в двух шагах. И Баки с ужасом смотрит, как он крепче сжимает свои тяжелые кулаки. — Стив, — молит Баки, не в силах придумать, что еще можно сказать. — Стив, пожалуйста. Не надо. А потом тело, отвыкшее за два года от того, как надо с благодарностью и смирением принимать дисциплинарные, как и любые иные, взыскания, паникует, и Баки жмурится, втягивает голову в плечи, выставляя перед собой правую руку в отчаянной попытке остановить Стива. В мир черно-красной темноты, насквозь пропитанной ужасом, врывается отчаянный металлический скрежет. Жуткий невыразимый звук раздираемой на части стали, звон и грохот падающих на пол кусков и деталей. Когда Баки открывает глаза, он видит, как Стив голыми руками рвет прессовальный станок. Баки выдергивает левую руку и прижимает ее к груди. Он… свободен? /Как так? Почему?/ А потом Стив оказывается прямо напротив него: на одном колене перед все еще сидящим на ящике Баки, и его огромные руки смыкаются вокруг Баки крепким кольцом. И Стив рвано яростно дышит, и прижимает его к себе, и обнимает. И Баки ничего не понимает, кроме того, что это же Стив. Стив существует по своим собственным законам. Стив его друг. Стив уже спасал его когда-то давно. И потом снова. И это Стив. Его сильные плечи, его запах, его колючие грязные волосы. Стив, которого тело Баки помнит лучше, чем его голова. И это тело нарадоваться не может его объятиям. Оно ликует, оно тает. Оно дышит полнее и слаще, чем в Будапеште. Обнимает в ответ. Потому что Стив, потому что можно. Потому что, господи, как ему не хватало этого. Как ему было нужно! Хочется вплавиться в Стива всем собой, так, чтобы никогда не отрываться, не переставать чувствовать его близость. Его силу, тепло, его запах. Его так давно никто не обнимал! Черт, и у Баки встает. И Стив не может не чувствовать этого. И вот только этого им сейчас и не хватало. — Прости, меня столько месяцев никто не обнимал, — пытаясь хоть как-то оправдаться, шепчет Баки ему в плечо. На самом деле «столько месяцев» складываются уже в «столько лет», но ему страшно думать об этом в подобных цифрах. — Хотел бы я соврать, что и меня тоже, но дело не в этом, — фыркает Стив в ответ и прижимается к Баки собственным стояком. — Дело в том, кто обнимает. Баки смеется от радости, и от облегчения, и от нелепой невозможности происходящего. А потом поворачивает лицо и натыкается губами на губы Стива. Они целуются, как подростки. Будто впервые в жизни. Неловко сталкиваясь носами, неумело, бездумно. Пока Стив не хватает обеими руками его лицо, перехватывая инициативу, и не начинает брать его рот так, что Баки остается только таять и отдаваться. Господи, это же Стив. Неуклюжий и неловкий в интимных вопросах со всеми прочими, всевластный и всеобъемлющий, всемогущий, когда дело касается Баки. /Всегда. Опять. Навсегда/. Баки едва соображает, как они трогают друг друга везде, где придется, лезут ладонями под майку Стива и хенли Баки, гладят, мнут, касаются кожи. Ласкаются, трутся. Он ничего не понимает, он не хочет ничего понимать. — Сэма не будет еще где-то полчаса. Мы все успеем, — зачем-то заверяет его Стив. Он встает на ноги, и Баки думает, что отлично, так он сможет отсосать Стиву и подрочить себе, но Стив поднимает его за плечи и подсаживает на разломанный пресс. И теперь их бедра и пах практически на одном уровне. «Хорошо, — думает Баки. — Ладно. О’K». Они синхронно расстегивают друг другу джинсы, и Баки готов привстать, чтобы дать Стиву стянуть их, готов откинуться на спину, чтобы тому было удобнее, и уже ищет опору для рук, чтобы держаться в процессе. Но Стив вдруг обхватывает своей большой ладонью оба их члена и крепко сжимает их вместе. И это так прекрасно, так приятно, так круто и тепло, и сладко, и невыносимо разом, что Баки хочет кричать и не может. Звук застревает у него в глотке. — Бак, — говорит Стив, и на лице его отражается разом огромное облегчение и какое-то невыносимое страдание, счастье и неверие одновременно. — Бак. Боже. Меньше десятка движений грубой ладонью по прижатым друг к другу членам, и они оба кончают, пачкая себе одежду и руку Стива. Так просто и безыскусно. Все кончилось. Все. Весь секс. Стив обнимает его и часто довольно дышит возле самого уха, а Баки вдруг начинает колотить нервной дрожью. — Что такое? — спрашивает Стив. — Ни… ни… чего, — с трудом отвечает Баки, понимая, что у него слезы льются из глаз. И дышать трудно из-за соплей. И… он просто ревет. Он это не контролирует. Просто ревет. Как тряпка. Как… /Снова. Опять. Снова/. Но ведь сейчас не из-за чего. Ничего страшного не случилось. Даже по мелочи. Ни порванного рта, ни попавшей не в то горло спермы, вместе с соплями текущей у него из носа, ни стертого горла, ни измученного нутра, ни розовых потеков на бедрах. Стив даже ни разу не назвал его ни шлюхой, ни блядью. И все кончилось. Он был готов, он согласен был дать Стиву по слюне на этом заброшенном заводе. Хотел этого. Готов был заплатить свою цену за сокрушительную любовь Стива. Но не пришлось. Стив не потребовал от него подобного. Мог, и Баки дал бы ему, они оба это знали, но не стал. — Стив, Стив, — между всхлипами выдыхает Баки и рыдает снова. — Стив, ты пришел за мной. Стив молча обнимает его и гладит по волосами и спине. Снова и снова. Снова и снова. Снова и… снова. Как и всегда.