Born in the slamber

Это всегда подступало незаметно. Подкрадывалось смертоносным хищником на мягких лапах с втянутыми острыми когтями. Они выпустятся, только когда останется меньше дюйма до бьющейся под прозрачной кожей яремной вены. Когда ничего не подозревающей жертве будет уже некуда деться. До этого самого момента она ничего не слышит, не чувствует. И, к сожалению, интуиция в ней так и не развилась. Она не способна это предсказать. Контролировать. Клыки вгрызаются в шею. И что за зверь такой? С нежной шелковистой шерстью, ласкающей затылок, вонзающимися в плоть, как в подтаявшее масло, когтями и сочащимся из пасти парализующим ядом, молниеносно разносящимся по венам. Пэнси не знала. Но давно признала его своим личным фамильяром, следующим за ней по пятам и не убивающим до конца. Это же принцип охоты? Убийство только ради выживания. Добыча непременно должна быть съедена. Только вот Пэнси, видимо, ему не по вкусу. Или вообще не съедобна. Поэтому зверь каждый раз оставляет её в живых. С кровоточащими ранами, совместимыми с жизнью. Они затягиваются через какое-то время. А потом ей кредитом выдаются несколько беззаботных недель. В лучшем случае — месяцев. Пока заскучавший хищник не выйдет из укрывающей его тени и не нападет снова. Всегда сзади. Всегда со спины. Пэнси не издает ни звука. Может, поскуливает через плотно сомкнутые тонкие губы. Но так, чтобы никто не услышал, чтобы, не дай Мерлин, кто-нибудь усомнился в её состоянии. Нет. Она в порядке. Образующаяся пустота на месте вырванного мяса — только её достояние. Как и кратковременно вывихнутая от истязаний психика. Пэнси научилась скрывать её муки. За контрастно-ярким камуфляжем. За помадой цвета марсала. За сочной зеленью широко распахнутых глаз. За слоем дорогой пудры. И, очевидно, за плотно нанесенным амплуа заносчивой дуры. Такой же её все считают? Это работало. Лучше неприглядной серости, в которую стремятся завернуться убогие неудачники, страшащиеся лишнего внимания. Она давно вычислила, что броский ослепляющий фасад эффективнее заставляет отводить непрошеные взгляды. Пусть и раздраженно, через вверх, взывая к Мерлину. Главное, что никто не выдерживает смотреть на неё столько, сколько хватило бы, чтобы разглядеть трещины, замазанные дешевой краской. Все покупаются на внешность. Мантра, с детства нашептываемая Пэнси на ухо перед зеркалом в полный рост. У неё приторно сладкий аромат маминого дыхания, что касается скулы. Что так напоминает запах разлагающегося трупа. Её собственное отражение, казалось, застыло на отметине в тринадцать лет. Немного вытянулось, но в остальном течение времени будто на неё забило. Маленькая грудь, по-детски припухлые щёки, худое тело. Но в её бюстгальтере прессованная вата, на щеках полоска оттеняющего корректора, а одежда выигрышно подчеркивает тонкую талию. И неизменное идеально ровное угольное каре до линии нижней челюсти, чтобы скрывать недостатки. Пэнси, милая, тебе нельзя открывать уши. Они омерзительно топорщатся. Пэнси, не смей отрастить челку. Видеть не хочу твой отцовский высокий лоб. Хорошо, мам. Она всегда соглашается с мамой, которая лучше знает. Которой видней. Пэнси — милая. Пэнси — принцесса. Когда не раскрывает рот без разрешения. Когда коленка к коленке. Когда осанка прямая и глаза в тарелке. Когда не выходит из комнаты, если внизу крики и битая посуда. Пэнси лучше всего умеет быть удобной. И совершенно не умеет обижаться. Выказывать недовольство. Этот механизм удалили хирургическим путем без её ведома. Или она сама огородила его непроницаемым заслоном, за которым было безопаснее. Именно поэтому она не обижается на Драко после вновь выплюнутых ей прямо в лицо: Пошла вон, Пэнс! Как ты меня заебала, Пэнс! Слова разбиваются о перегородку в сознании на мелкие незримые осколки, подобно бокалу матери, запущенному в стену. Воскрешают в памяти стелющиеся кислые ноты излюбленного ею брюта, пробирающие до костей. И срабатывают отличной приманкой, приглашающей к столу изголодавшегося фамильяра. Бежать бесполезно. Он из любой точки Земли почует растекающийся за ней след проступившей слабости. Никчемности. И это ничего. Надо просто переждать, перетерпеть, пока он закончит очередную трапезу. А потом снова станет легче. Пэнси докуривает сигарету с оторванным фильтром и спускается из башни в промозглое подземелье. Не тронутый влагой макияж, кокетливая улыбка и вздымающаяся от каждого шага плиссированная короткая юбка. Ни одна деталь не даёт и шанса повёрнутым в её сторону взглядам разглядеть густые почти черные потеки. Пэнси не проходит в спальню — именно туда ей хочется сбежать от них. Зарыться в постель в надежде, что под простынёй вдруг окажется туннель, уводящий куда угодно, подальше. Именно этого ожидают от неё кишащие в слизеринской гостиной змеи. Ведь если они с Драко не вместе. Поправка — если Пэнси не висит на его безупречной мантии, то они снова поссорились. «Поссорились» подразумевает под собой, что Драко послал её, не стесняясь в выражениях. Но Пэнси же не задевает. Пэнси — дурнушка, не знающая меры и значения слов «иди на хер». Поэтому Пэнси плюхается рядом с Дафной и Блейзом, играющими в волшебные карты на препаскудные желания, которые будут веселить весь факультет следующие дни, и, звонко посмеиваясь, начинает следить за игрой. За играми. Их общей и личной партией Гринграсс, поднимающей ставки до третьей расстёгнутой пуговицы на блузке и томно-полуприкрытых век. Блейз ведется, будто мальчишка в расцвете пубертата, и отвлекается от счета, проигрывая по примитивной невнимательности. — Как так-то Блейз… — обнажает ровный оскал Гринграсс, — ладно, я буду милосердна. Пусть нижнее бельё Боунс окажется подвешенным над входом в Большой зал. Срок до конца недели. — И как я, по-твоему, должен его достать? — Шипит Забини. — Уверена, ты что-нибудь придумаешь. Для тебя же не проблема залезть в трусы любой девчонке, — подначивает подруга, медленно переставляя ноги одну на другую. Брюнет обреченно утыкается в ладони. Да, к любой, кроме Дафны — известная аксиома. И та регулярно не упускает возможность ему об этом напомнить самыми извращенными способами. Пэнси вскользь оглядывает присутствующих, пробегаясь по мерзко-глумливым гримасам, пока не цепляется за мирно беседующую парочку в дальнем углу, не проявляющую к представлению никакого интереса. Она не видит лица Драко — только его безразличный затылок. Но ей с лихвой хватает залитых румянцем щёк Гринграсс-младшей, чтобы отвести взгляд и не поморщиться от погружающихся ещё глубже в шею клыков. Отвести и сразу поймать вопрошающие глаза Дафны. Ты как? Замечательно! Это что-то вроде их ментальных формально-дружеских переговоров. Дафна удовлетворяется ложью обернутой в фольгированную улыбку и не лезет. Максимально благоразумно. Лезть в их с Драко «отношения», как подсунуть голову под зерноуборочный комбайн — неплохое времяпрепровождение разве что для смертников. И Пэнси. Её перемалывало через этот измельчитель столько раз, что она уже потеряла счет. Пропускало сквозь лезвия и выплёвывало, оставляя позади субстанцией из крови, лимфы и костей. Она же с завидным упрямством оживала, догоняла опасную машину и кидалась под неё снова. Потому что это — Драко. И этого объяснения, действительно, достаточного. Она просто не может сопротивляться его пронизывающему магнетизму, удерживающему её словно на поводке. Иногда Драко ослабляет его, а порой натягивает до такой степени, что ошейник передавливает горло до фиолетовых гематом. Гуляй, Пэнс. К ноге, Пэнс. И она прекрасно понимает, здесь нет ничего общего с любовью. И дело даже не в «стерпится-слюбится». Она просто принадлежит ему. И Драко обращается со своей вещью как полагается истинному законному владельцу — как захочет. Она сама подписала контракт своей изумрудной кровью в конце ветхого пергамента. И обводила витиеватую подпись, как только она блекла от времени. Теперь тонкие изящные линии превратились в безобразную жирную кляксу — зато её уже точно не сотрёшь. Но когда-то ведь всё было иначе. Пэнси интересовала его. Интерес четко проглядывался в колотом льду радужки, в прикосновениях. Драко приглашал её в Мэнор лето за летом. Подкупал грамотно дозированным вниманием, вводившим в сладкую иллюзию нужности, а когда действие заканчивалось, непреодолимо начинало хотеться ещё. И Драко давал ей ещё. В Драко Малфоя невозможно было не влюбиться. И она вовсе не была единственной. В него влюблялись все, в ком была хотя бы одна открытая брешь, через которую он добирался до самого сердца. Драко умел внушать людям уверенность в себе, будто у него её с избытком от рождения, и ему ничего не стоит ею поделиться. Но это обман. Ловушка. С благоговейной улыбкой он дарил ощущение важности, цельности и забирал любые страхи и сомнения, что когда-то было по-другому. Любовь, контроль, власть — у вас всё будет, если вы рядом с Драко Малфоем. За малую символическую плату — преданность. Мизерный полупрозрачный шрифт между строк, который не увидишь как ни приглядывайся при первых прочтениях. Да Пэнси и не особо-то вчитывалась, ослепленная списком обещаний. И в каждом была какая-либо условность — по факту одна и та же. Драко не берет на себя никаких обязательств за их исполнение. Только по его желанию. Ах да, и плата всегда вперёд. В конце концов, Драко забирает больше, чем даёт. Бросает её тело корчиться на полу от ломки, но всегда возвращается ровно к тому моменту, когда она почти справляется без него. Когда остается сделать всего лишь один шаг от зависимости. Мягко устраивает пальцы под подбородком, заставляет заглянуть в излучающие непростительную нежность глаза и угрожающе-ласково шепчет почти в губы: Я соскучился, Пэнс. И полупрозрачным шрифтом: Куда-то собралась, Пэнс? А ей некуда идти. Он это знает. И она тоже. Там, за пределами его круга, Пэнси — никто. Единственный отпрыск исхудавшего чистокровного рода, не воспринимаемого всерьез половиной магического сообщества и из последних сил и остатков гордости цепляющегося за место среди «священных двадцати восьми». Их хранилище в Гринготтсе истощилось несколько поколений назад и пополнялось только благодаря удачно заключенным бракам. Но устоявшиеся, пустившие корни в уклад привычки к роскоши разворовывали золото быстрее самых умелых грабителей. Там, за пределами его тени, Пэнси — не выделяющаяся ничем посредственность. У неё средний балл по всем предметам и предсказанная матерью судьба вариться в бумажной волоките в Министерстве, если она не захомутает богатого знатного наследника. Пэнси довольно рано убедилась, что мать не задумываясь продаст её за возможность и дальше просыпаться к полудню, сидеть на веранде и пить эрл-грей из расписанного позолотой фарфора. И там, за пределами его объятий, Пэнси совершенно точно и абсолютно никому не нужна.