— Ты куда? — дёрнулся Майк, почти проливая кофе из бумажного полосатого стаканчика
и смотря на натягивающего куртку Скотта.
— У меня дело, очень важное, просто пиздец какое важное, прости, Шмидт, — затараторил Коутон, с сожалением смотря на друга, которому он уже вторую неделю обещает просидеть на смене от начала до конца.
Майк открыл рот, хотел уже возразить, но в ту же секунду понял, что это делать бесполезно. Если Скотт сказал, что у него есть пиздец какое важное дело, то его уже не остановить. Если это связано с Винсентом, то тебе лучше вообще не стоять у него на пути, иначе он снесёт тебя своей гепардской скоростью и не заметит. А Майк был уверен, что это было связано с Винсентом потому, что до того, как подскочить со старого, потёртого временем и работниками дивана, Скотт заглянул в мобильник: его аккуратные, просто до безобразия идеальные брови нахмурились, пальцы заметно сильнее сжали телефон, и сам Коутон весь напрягся. Ему точно написал Винсент, это было ясно как день.
По дороге Скотта почти сбивает чёрный автомобиль, затем он наступает в лужу (благо не слишком глубокую), спотыкается раз пять точно, а всё из-за того, что он не отрывался от телефона. Чёрт возьми, он даже не моргал, пока читал сообщения от Винсента и набирал что-то в ответ.
Небо медленно затягивалось серыми, грозными тучами. Октябрь в этом году был особенно дождливым, по пальцам одной руки можно было пересчитать дни, когда холодные, тяжёлые капли не падали на макушку и не барабанили по крышам зданий. Скотт на секунду задрал голову вверх и наконец остановился. Солнца не было видно, небо на глазах становилось темнее с каждой секундой, вдалеке послышался гром. Телефон в руке на секунду завибрировал: на экране всплыло уведомление, что осталось пять процентов заряда. Скотт фыркнул, спрятал сотовый в карман куртки и ускорил шаг. Мокнуть не хотелось. Ещё нужно было помочь Винсенту.
Во дворе звонко смеялись дети, прыгая по лужам и играя во что-то. Взрослых не было. Наверняка они сидели дома, укутавшись в плед, смотрели какую-нибудь тупую передачу по телевизору с кружкой чая или ещё чего-то тёплого в руке, а на детей забили огромный болт. Серьёзно: никто не смотрел в окна, никто не выходил на балкон, чтобы позвать ребёнка домой греться и поругать за то, что он оделся в тонкую футболку. Скотт этого не понимал и злился каждый раз, а Винсенту становилось смешно от его реакции.
Не твои же дети, чё паришься.
Скотт макушкой почувствовал влагу. Раз капля, два, три, десять. Дождь таки настиг его, а ведь оставалось несчастных пять метров до нужного подъезда. Бежать ещё уже не было сил: ноги стали ватными, а дыхание тяжёлым — Скотт до этого бежал почти без остановки. Он раздражённо фыркнул, закашлял, дошёл таки до железной двери и открыл её. Домофон был сломан — надобности звонить в него или просить Винсента сбросить ключи с окна не было. В подъезде было сыро и не очень тепло, повсюду была грязь, стены изрисованы, обклеены разными объявлениями и рекламами, слой за слоем наложенными друг на друга, и вообще было как-то скверно. Весь район был скверным. Винсент давно хочет съехать отсюда, да вот с квартирой расстаться не может. Говорит, уютная она слишком и особенная. И ведь правда особенная. Тёплая такая, маленькая, но в тоже время просторная, и запах в ней особенный. Не то чтобы Скотт бывал во многих квартирах, чтобы так говорить и делать какие-то сравнения, но своя ему явно нравилась меньше. Она была совсем иной.
Дверь, как и всегда, была открыта. Скотт не переставал удивляться тому, насколько Винсент безразличен к тому, кто входит в его квартиру. Хотя, Скотт всё ещё надеялся на то, что он просто заранее открывает её ключом, чтобы лишний раз не идти в коридор.
Скотт почти бесшумно прошёл внутрь и прислушался: было тихо. Телевизор не шумел, ноутбук не гудел, музыка не играла, значит, Винсенту сейчас должно быть настолько хреново, что он вообще ничего не хочет. Кроме одного...
— О, ну я так и знал, — недовольно воскликнул Скотт, скрестив руки на груди, нахмурив брови и прожигая Винсента, стоящего на кухне у открытого окна, взглядом.
— А-а-а-а, блять! — Винсент от неожиданности выронил докуренную лишь до середины сигарету в окно и сам чуть не выпал следом за ней. — Ты чё так пугаешь, чертила? — он злобно уставился на Скотта, но почти сразу заулыбался. На него он злиться не умел, особенно из-за такой ерунды, а ещё он был ужасно рад видеть его.
— Ты болеешь, просишь меня приехать потому, что ты тут сгибаешься и умираешь, но я при этом нахожу тебя на холодной кухне с Philip Morris между пальцами, ты совсем дебил? — громко прозвучал риторический вопрос, в ответ на который Винсент всё равно пожал плечами, а Скотт тяжело вздохнул. — Быстро отодрал свой зад от подоконника, закрыл окно и побежал в постель, — он указал большим пальцем за свою спину, по-прежнему прожигая Винсента злым, но таким
нежным и полном заботы взглядом.
Как отношения между этими двумя перешли от "Фиолетовое чучело, отошёл от меня, я не хочу заразиться чем-нибудь" до "Винс, ты замёрзнешь, надень кофту" — для всех было загадкой. Скотт был очень серьёзным и замкнутым человеком, он терпеть не мог опоздания и беспорядок, а ещё не переносил громких, безответственных людей. Таких, каким всем казался Винсент. Это и была причина удивления людей, когда они заметили, что Скотт возится с Винсентом, как мать с ребёнком. Впрочем, это преувеличение, но то, как он ведёт себя с ним — слишком странно, чего только стоит его сегодняшний поступок, произошедший буквально двадцать минут назад, когда он побежал к Винсенту, бросив Майка одного, стоило Бишопу написать: "Ско-о-от, мне так хуёво".
Забота шла не только со стороны Скотта. На самом деле таким заботливым он стал не так давно. Хотя, нет, он всегда был таким, просто не показывал, загадочный же. Что не скажешь о Винсенте: он проявлял свою привязанность куда чаще и заметнее, и это даже пугало иногда. Но Винсенту было плевать. Он просто хотел быть
таким. Таким добрым, заботливым, внимательным и искренне переживающим за кого-то. За Скотта, да. Винсент тот ещё мудак, причём абсолютно для всех, но не для Скотта. А Скотт и позабыл, каким Винсент
был для остальных людей, потому и удивлялся, когда слышал: "Он и прибить тебя может! Ну чего ты возишься с ним?".
Винсент послушно закрыл окно и потопал обратно в спальню, в кровать, скользя тёплыми носками по ламинату. В комнате было теплее, поэтому, когда он зашёл в неё, то даже улыбнулся от наслаждения. Винсент сильно мёрз, стабильно каждую зиму его руки были нереально ледяными, о рубашке с короткими рукавами, в которой он любит ходить на работу, приходилось забывать, чтобы спастись от холода, поэтому за любое тепло Винсент всегда пытался ухватиться, буквально укутаться в него, если это был плед или одежда.
Скотт поплёлся следом. Остановился около входа в комнату, облокотился плечом о косяк и уставился на Винсента, уже успевшего залезть в кокон из пледа. И хрен поймёшь его состояние по внешнему виду потому, что этот гад вечно улыбчивый и весёлый. А ещё кожа фиолетовая и не поймёшь, бледный он или нет.
Может, он розовеет, а не бледнеет, подумалось Скотту и он тихо усмехнулся собственным мыслям. Он никогда не видел болеющего Винсента, поэтому ему было немного страшно. Как его лечить-то и нужно ли вообще лечить?
Послышался чих, а следом кашель. Скотт вздрогнул, едва заметная ухмылка пропала с его лица также быстро, как появилась. Он приблизился к кровати и присел на неё.
— Тебе правда плохо? — спросил он обеспокоенно, наблюдая за тем, как Винсент утирает сопли платком.
— Слушай, ты же знаешь, что я не люблю жаловаться, так что, когда я пишу, что мне хуёво — это значит, что мне реально хуёво, — прохрипел Винсент и снова чихнул. — А вообще, не знаю, что на меня нашло, я просто хотел попросить тебя купить мне капли и...
— Я куплю тебе капли и останусь с тобой, понял?
Прозвучало это до того строго, что Винсент поднял голову и удивлённо уставился на Скотта. Тот выглядел обеспокоенным и хмурым, прям как все дни октября. Скотт, заметив такое непонимание на лице друга, усмехнулся и потрепал его волосы, которые и без этого были запутанными.
— Ты так просто не отделаешься и оставлять я тебя одного не собираюсь. Вот зачем окно на кухне открыл?
— Курить хотел, чё за вопросы, — напряжённо ответил Винсент, всё ещё находясь в непонимании. Всё-таки Скотт не был настолько заботливым никогда, и то, что происходило сейчас, вводило в ступор.
— Если я приду и снова увижу тебя сидящим на подоконнике с сигаретами — выброшу пачку в окно, понял? — снова перешёл на серьёзный тон Скотт, но улыбаться не перестал. Затем он встал с кровати и направился к выходу из спальни, но прямо у косяка встал и обернулся. — Что купить?
Винсент думает, что ему пиздец как повезло со Скоттом.
Винсент думает, что этот человек точно заслуживает его любви.
Но заслуживает ли Винсент любви Скотта?
Когда Коутон возвращается домой к Винсенту, притом мокрый с ног до головы, то слышит шорох с кухни и хмурит брови.
Он, наверное, издевается, думает Скотт, стаскивая с ног мокрые кроссовки, снимая с плеч тяжёлую от влаги куртку и беря пакеты в руки. И вот он уже хочет поругать друга, прописать ему, как следует, но раскрыв рот, так ничего и не говорит потому, что окно на кухне закрыто, сигаретами не пахло, а Винсент просто что-то помешивал ложкой в кружке.
— Надеюсь, там чай с лимоном, — разбирая пакеты, говорит Скотт и смотрит на Винсента, такого довольного, что на ха-ха берёт. Правда, это нужно видеть: он укутался в плед, ноги прижал к себе и, ох уж эти растрёпанные волосы с кучей колтунов, он вылитый воробей с ними! Он едва улыбнулся — лишь уголки губ приподнялись, — одной рукой помешивая ложкой содержимое в кружке, а вторую грея о неё же.
— Ну и чё ты ржёшь? — фыркнул Винсент, услышав, как Скотт тихо хихикает. Впрочем, причину его смеха он понимал и сам заулыбался. — Да, это чай.
Отпивая из кружки, он потянулся рукой к упаковке с печеньем, которое он так любит — Скотт, конечно, знает об этом, потому и купил специально. Он встал около столешницы и насыпал в кружку кофе, залил его кипятком и сел за стол напротив Винсента. Последний уже во всю хрумкал Орео и параллельно рассматривал другие продукты на столе. Среди них были разные таблетки, а ещё те самые капли, которые просил Винсент.
— Ты знал, как сильно я тебя люблю, а? — кокетливо спросил Винсент, взглянув на смутившегося Скотта.
— Ты дурак, — сидел бы Винсент сейчас ближе и не будь у него температуры, Скотт бы стукнул его по лбу, а так — жалко, болеет же.
Винсент посмеялся, вполне ожидая такой реакции, на секунду опустил взгляд в кружку и снова вернул его на Скотта. Тот же наоборот смотрел куда-то в сторону, выглядел таким задумчивым и серьёзным, как обычно в общем-то. Он всегда был таким — спокойным, рассудительным, молчаливым. У него всё это приходило с возрастом. В двадцать шесть он был даже весёлым, очень приветливым и разговорчивым, хоть и немного неуверенным и даже пугливым, по крайней мере таким его помнил Винсент. Сейчас, когда Коутону тридцать восемь, он словно совсем другой человек. Но менее прекрасным он от этого не стал.
Винсент ловит себя на том, что откровенно пялится на Скотта. Он очень часто так делал и какими-то взглядами не ограничивался — мог в открытую приставать, подкатывать, делать неуместные комплименты. Скотт долго привыкал к этому, но вот понять до сих пор не мог. Не понимал, но так привык, что, кажется, умрёт без этого.
Винсент для Скотта очень близкий человек. Он часто раздражает, перегибает палку, иногда осложняет жизнь Скотта, но Коутон этим парнем просто дышит. С ним было сложно, но так легко,
проще. Они вместе работали, большую часть времени сидели в одном кабинете, но Скотту будто не хватало этого. Хотелось находиться с ним сутки напролёт потому, что с ним было хорошо и комфортно.
С ним
нужно было.
Но пока Скотт не признал этого.
Отводить взгляд Винсент не собирался, даже после той мысли, что вообще-то надо бы, а то Мистер Динь-Динь снова недовольно бубнить начнёт. Скотт не смотрел прямо на него, но в его глаза всё равно можно было посмотреть. Раньше они были синими-синими, буквально как самые прекрасные сапфиры, омут, в котором хотелось тонуть, а теперь они более серые. Уныло прозвучало, да? Но даже будучи серыми они были безумно красивыми. Они блестели, особенно на солнце, а ещё синий всё-таки иногда переливался в них, но это заметят лишь самые внимательные. Винсент, например.
— Слушай, мне уже жутко, прекрати, — Скотт резко взглянул на Винсента, нервно усмехаясь. — Не знаю, что во мне такого, из-за чего ты бегаешь за мной уже несколько лет, но сейчас ты очень сильно перегибаешь палку. И вообще...
Он замолчал. Нахмурил брови, поставил кружку с кофе на стол и присмотрелся. Щёки Винсента были, мать его, розовыми. Грёбаными розовыми. Скотту хотелось посмеяться потому, что его догадка о "бледности" оказалась верна, но ещё это означало, что у Винсента повышена температура, а это уже не очень смешно.
— Чего? — не понимал Винсент.
— Ты температуру мерил?
— Тридцать семь и восемь.
— Мне кажется, что выше.
Скотт тяжело вздохнул, взял две кружки — свою и Винсента, — и поставил их в раковину, посчитав, что помоет потом. Расставил в холодильник продукты, взял лекарства и кивком позвал Бишопа за собой. Последний послушно встал, подобрав плед, чтобы он не волочился за ним по полу, прошёл в гостиную и рухнул на диван, злобно засопев. Болеть он никогда не любил, когда о нём волнуются — ещё больше. Не то чтобы в его жизни было много людей, которые переживали о нём и заботились, но, когда так происходило, Винсент моментально выпускал свои иглы и не позволял что-либо делать с собой.
Со Скоттом было по-другому. У него вообще было иное отношение к нему. Винсент доверял ему, зачастую слушался и пытался не косячить, вёл себя с ним, в конце концов, не как козёл. Это пугало Винсента, реально пугало. Потому что однажды Винсент пообещал себе не привязываться к людям более, но нарушил это обещание.
Он привязался к Скотту.
Сначала Винсент думал, что это просто интерес, влечение. Оно скоро пройдёт, Винсенту не будет никакого дела до Коутона, да и вообще он скоро уволится и свалит из города.
Не вышло.
— Ты же не поедешь домой сейчас? — Винсент напрягся, увидев, как Скотт подозрительно копошится в куртке. — Я бы сейчас спизданул что-нибудь про то, что я не хочу, чтобы ты уходил, и всё такое, но там ливень и, — он замолчал, зажевав нижнюю губу и ожидая ответа, но Скотт не отвечал, а лишь внимательно смотрел на него, поэтому Бишоп продолжил. — И я волнуюсь.
— Я не поеду никуда, — наконец выдыхает Скотт и достаёт телефон из куртки. — Зарядка есть? Он сел.
Винсент тут же растягивается в улыбке, весь светится. Он указывает рукой в сторону спальни, а потом, когда Скотт уходит, тянется к столику около дивана, чтобы взять пульт. Активно щёлкает, вбивает нужные буквы, затем листает и наконец загружает какой-то фильм.
— Что ты делаешь? — слышится недовольный голос за спиной, заставляющий Винсента задрать голову. Он видит, кто бы сомневался, Коутона, в руке которого был градусник. — Я собирался тебя спать уложить, какого чёрта вообще, Бишоп.
— Ты обещал мне посмотреть этот фильм о-о-очень давно, — с обидой и одновременно злобой в голосе, почти по-детски, вызывая усмешку у Скотта (мы можем заметить, что вызывал он у него улыбку достаточно часто), протянул Винсент, потянувшись рукой к градуснику через спинку дивана. — Вот посмотрим, и я лягу. Отдай сюда и не размахивай им, — таки выхватил градусник и просунул подмышку, предварительно взглянув на термометр. Скотт, видимо, встряхнул его, пока шёл, поэтому сбивать до 35.5 не нужно было. — Покопайся в шкафу, найди себе одежду и дуй ко мне, — бросил Бишоп напоследок, поудобнее устраиваясь в коконе из пледа.
— Хочешь, чтобы я на всю ночь у тебя остался? — фыркнул Коутон, скрестив руки на груди. В ответ он получил неодобрительный взгляд и, пробубнив что-то себе под нос, вернулся обратно в спальню.
Он бы не уехал. Не только потому, что ливень, и он может заболеть прям как Винсент, а потому, что он сам хотел остаться. Причиной была не только простуда Бишопа — Скотту хотелось остаться с ним. Это до чёртиков его волновало. Разве он должен сейчас гореть желанием поскорее вернуться к нему, пристроиться рядом и посмотреть чёртов фильм? Более того, фильм он этот смотреть не очень хотел, но одна только мысль, что смотреть он будет с Винсентом, пробуждала в нём желание поскорее начать просмотр. В чём дело, Скотт?
Дело в том, что он боится признаться самому себе в своих чувствах.
— "С любовью, Рози"? Ты когда на эту сопливую ерунду успел подсесть? — смеётся Скотт, когда на экране появляется заставка.
— Это не ерунда! — возмущается в ответ Винсент, надув губы. — Фильм смешной, заткнись и смотри, пока я тебя сам не заткнул, — он довольно хмыкнул, когда увидел, что Скотт действительно замолк. — Всё, тихо, начинается.
Главная героиня что-то монотонно говорила, капли дождя громко стучали по окну, разбиваясь о стекло и стекая по нему, барабанили по крышам, а рядом громко сопел Винсент. Скотт постоянно проверял, не уснул ли он. Вообще-то он не знал, сопел ли Бишоп во сне, либо же издавал какие-нибудь другие звуки, но он почему-то подозревал, что так и было.
— А, бля, — выругался вдруг Винсент, приподнялся и достал градусник. Нахмурился, зажевав нижнюю губу, и недовольно выдохнул. — Поднялась, зараза.
— А я говори-и-и-л, — по-издевательски протянул Скотт, пытаясь разглядеть, какая была температура, но Винсент зачем-то старательно прятал градусник от серых глаз.
— Говорил он, — фыркнул он и отложил градусник на стол.
— Хочешь ещё чай? Или таблетки принести? Температура слишком высокая? — посыпались вопросы от взволнованного Скотта. Винсенту-то смешно, а Скотт вообще-то реально переживает.
— Сиди и смотри фильм, Коутон, — довольно хмыкнул Бишоп и в очередной раз получше укутался в плед.
Большая стрелка на часах отбивает половину девятого, фильм был просмотрен уже примерно до середины, а то и больше. И не поверите: Скотту фильм действительно понравился, хотя он с самого начала очень скептично к нему отнёсся. Дождь за окном то лил, то переставал на недолгое время, но, сказать честно, с ним было даже уютнее как-то, более атмосферно. Винсент по-прежнему сопит, иногда ёрзает, поправляя спадающий плед, в комнате становилось совсем темно, и единственным источником света был экран телевизора. Было действительно спокойно и тепло. Не физически тепло, а на душе. Скотт даже улыбается немного от наслаждения, что зародилось у него где-то в животе и поднималось вверх, к солнечному сплетению.
Скотт всё чаще поглядывает на Винсента, а тот благо не замечает этого, слишком увлечённый фильмом. Хотя, кто его знает? Этот пацан ужасно внимательный и хитрый, вполне возможно, что он просто делает вид, что не замечает, а на деле раз пять уже хотел повернуться и взглянуть на Коутона в ответ.
До конца оставалось около сорока минут. Развязка — самая интересная часть. Но, кажется, Винсент её не выдержит. Он ещё минут пять назад начал как-то нетерпеливо покачиваться, шмыгать носом громче, потому что он снова был заложен, а тут ещё больше получаса сидеть!
Я лучше посплю, думал Винсент, но тут же отдёргивал себя: рядом Скотт. Он, чёрт возьми, согласился сидеть с тобой здесь, смотреть какую-то драму, смешанную с комедией, при этом разрушив свои планы. Мне напомнить про совместную смену со Шмидтом? Просто так засыпать нельзя.
Нельзя.
Бишоп облокачивается о Скотта, кладёт голову ему на плечо и прикрывает глаза. Тело пробивает слабость, морозит сильнее — он чисто физически не выносит. Коутон не дёрнулся, ничего не сказал. Он что, правда не против? Впрочем, сейчас это мало волновало. Хотелось спать.
От Скотта пахло Винсентом, потому что он был в его одежде. Винсент вдохнул этот запах как мог — заложенность носа не давала нормально это сделать, — и по коже его прошлись мурашки. Чёрт, Скотт пахнет Винсентом... Сидит весь такой домашний сейчас, волосы его были немного взъерошенными потому, что сохли после дождя самостоятельно, без какой-либо укладки, и он такой спокойный, расслабленный, а не как на работе — напряжённый, строгий и злой иногда. А что, если одежда Винсента потом будет пахнуть Скоттом? Как долго Скотт должен носить одежду, чтобы на ней остался его запах? Наверное, странно будет просить его походить в ней немного, чтобы она пропиталась кофеином (а именно им и пах Скотт), а потом сказать: "Ладно, верни назад". Да, определённо странно. Ненормально даже.
Винсент вдохнул ещё раз. Скотт пах, как сладкий кофе. С зефиром каким-нибудь.
Скотт был сладким, но не приторным.
Идеальным.
И плевать, что идеальных людей не существует. Для Винсента Скотт таковым являлся.
— Винс? — тихо позвал Коутон, аккуратно повернув голову в сторону Бишопа. Тот по-прежнему сопел, но на этот раз он точно спал. Или засыпал.
Скотт аккуратно провёл пальцами по волосам Винсента. Тот дёрнулся, едва приоткрыл глаза и тяжело выдохнул.
— Ты горячий ужасно, — взволновался Скотт, коснувшись ладонью щеки Винсента.
Он аккуратно отстранил его от себя, встал с дивана и уложил обратно, подложив под голову подушку. Винсент не сопротивлялся и молчал. Видимо, его организм настолько вымотался, что он даже не мог выдавить из себя очередную пошлую шутку, либо просто съязвить как-нибудь.
— Я пойду наведу тебе что-нибудь, — тихо, почти шёпотом, произнёс Скотт, наклонившись к лицу Винсента.
— Мгм.
Скотт думает только о Винсенте, пока размешивает ложкой лимонный порошок в кипятке, который снимает температуру. Он не может думать сейчас ни о работе, ни о каких-то жизненных трудностях, ни о собственных загонах, ни даже о фильме, который они так и не досмотрели. Вся голова забита Бишопом, и Скотт был уверен: это только из-за простуды Винсента, только из-за того, что ему сейчас нужна помощь, других причин нет! Но...
Но?
Он совсем теряется во времени из-за навязчивых мыслей, не замечает, что порошок давно растворился, а вода успела остыть и пар из неё больше не шёл. Скотт фыркает, ругает самого себя, устало потирая глаза, берёт кружку и возвращается в гостиную.
И от того, что он увидел, буквально захотелось растаять.
Винсент уснул. Свернулся в клубок, натянул плед почти до рта и засопел. Его волосы разметались по подушке, длинные такие и всё ещё запутанные.
У Скотта аж дыхание перехватывает от такого зрелища.
Он тихо ставит кружку на стол, присаживается на пол рядом с диваном и непроизвольно смотрит на то, как Винсент спит.
Так ведь не должно быть, да?
Винсент, оказывается, красивый.
Он, блять,
красивый.
Плевать, что говорят люди про него, как реагируют каждый раз, когда Винсент выходит из дома и прочая вот эта ерунда. Да, у Винсента фиолетовая кожа, волосы и даже глаза. Это ненормально, конечно, сам Винсент тоже понимает это, как бы он не фыркал каждый раз, когда в него плюются ядом и спрашивают: "А я не заражусь от тебя?". Но он такой красивый, чёрт возьми. Скотт это заметил ещё очень давно, когда они только-только познакомились. В тот день он увидел искренне радующегося Винсента: он не кривлялся и не ухмылялся нагло, на его лице сияла улыбка и глаза как-то блестели.
Ты не ужасный баклажан, а самая прекрасная фиалка.
Скотту так хочется коснуться его. Дотронуться кончиками пальцев до щеки, всё ещё розовой, убрать волосы с глаз, чтобы не мешали. Он пытается одуматься, сказать себе, что так нельзя и вообще, откуда такие мысли, Коутон?
А мысли были всегда. Просто он боялся их.
Скотт дорожит Винсентом. Он не воспринимает всерьёз все эти подкаты и глупые шутки не потому, что действительно не понимает Винсента и его намерений и проще скинуть всё на то, что Винсент младше и ему нравится подкалывать старших, — он не понимает, почему именно
он. Что Винсент нашёл в Скотте? Скотт же такой обычный и характер у него скверный, так зачем же Бишоп гоняется за ним, пытается как-то ухватиться?
Винсенту не может нравиться Скотт — он никому не нравится.
Он касается. Почти незаметно, затаив дыхание и постоянно отдёргивая руку в страхе. Проводит по скуле, линии челюсти, около приоткрытых губ.
Скотт не замечает, как наклоняется, вытянув шею и прикрыв глаза. Только когда чувствует запах Орео и лимонного чая, напрягается, смотрит на Винсента и понимает, что до его губ оставалась пара миллиметров.
Чертыхается, пугается так, словно это не он сейчас хотел поцеловать спящего друга, а тот — его. Тяжело дышит, нервно заправляет пальцами волосы назад, но те снова падают на лоб, чувствует, как нарастает внутри напряжение, больно сжимает в груди, а в горле встаёт ком, из-за которого сглотнуть невозможно.
Идиот.
Он тихо приподнимается, поправляет Винсенту плед, потому что он снова съехал, быстро, но при этом тихо относит кружку назад на кухню и скорее топает в спальню.
А Винсент в этот момент раскрывает глаза. У него от переполняющих его эмоций сейчас аж нос дышать стал, вот только дыхание всё равно было тяжёлым. Он пытается его восстановить, как можно быстрее успокоиться, отойти от всех этих прикосновений, дрожащих пальцев Скотта и его обжигающего дыхания около своего лица.
Почему ты передумал?
Винсент не спал и вряд ли уснёт, хотя так хотелось, что пиздец. Как тут уснуть, когда весь смысл твоей жизни только что был так близок к тебе, но вдруг отстранился и теперь находился за стеной?
Винсент был уверен, что Скотт хотел поцеловать его, можете проткнуть его тысячей иголок, если это окажется неправдой.
Не могло же показаться.
Скотт за стеной готов застрелиться сейчас. Как ему теперь в глаза Бишопу смотреть? Он сгорит от стыда. И бросить его сейчас никак нельзя, загнётся же в таком состоянии. Врать Скотт не умеет, а делать вид, что всё хорошо — тем более.
Сегодня никто из них точно не уснёт.
***
— Нет, Винсент, ты не будешь это есть, — пытается не рассмеяться Скотт, отбирая горелый тост у Винсента.
— Скотт, ты не понимаешь, подгоревшие — самые вкусные!
— Вот именно, что подгоревшие, а не угольки!
Коутон таки отбирает тёмный, почти чёрный, будто это действительно уголь, кусок хлеба из рук Бишопа и выбрасывает в мусор.
— Я ещё приготовлю, успокойся и пей своё какао, дурак.
Винсент проболел почти две недели. Скотт всё это время следил за ним: заставлял пить лекарства, пока он, как самый капризный ребёнок, говорил, что таблетки горькие и вообще он хочет шоколад. Готовил, ходил в магазин за продуктами и новыми таблетками, даже в квартире убирался, чтобы совсем её не запустить и дышать было легче. При этом Скотт работал, не пропускал ни дня, а Винсент из-за этого ненавидел себя вдвое больше потому, что чувствовал, что и правда доставляет Скотту проблемы. Коутон утверждал, что это было совсем не так и ему наоборот нравится быть полезным для кого-то.
Нравится заботиться.
Нравится приходить не в пустую, холодную квартиру, пропитанную одиночеством и злобой, а в совсем иную — тёплую, ту, в которой ждут. В которой пахнет по-другому, которая будет родной, которая действительно будет
домом.
Скотту не нравится своя квартира. Она унылая и чужая.
Квартира Винсента была другой. Её энергетика была другой, и Скотт с удовольствием бы сказал, что это потому, что вся квартира была в каких-то светлых тонах, отопление в ней было лучше, а ещё декор шикарный. Но он знал, что причина была совсем другой — тут жил Винсент.
Даже спустя две недели, когда Винсент полностью выздоровел и смог вернуться к работе, Скотт оставался у него. Сначала было лень возвращаться, потом времени не хватало, либо он вдруг забывал, что ему
ненадо домой, и всё это растянулось почти на месяц. Скотт всё ещё здесь, готовит Винсенту тосты и какао, которое Бишоп так неожиданно полюбил, затем они вместе идут на работу, а по вечерам смотрят фильмы, которые зачастую выбирал Винсент, потому что, как оказалось, он тот ещё киноман.
Но никто из них не забывал тот момент.
Скотт всё ещё проклинает себя за него и всеми силами делает вид, что ничего не было, а Винсент, видимо, верит, раз думает, что ему тогда просто показалось. Воображение разыгралось, всё такое.
Винсент задыхался каждый раз, когда вспоминал это. Он не мог спокойно смотреть на Скотта, не мог не обращать внимание на его губы, не мог не дрожать каждый раз, когда Скотт долго смотрит ему в глаза. Бишоп даже не шутит пошло, не прикасается к Коутону, хотя так безумно хочется. Раньше он легко мог коснуться до него, в любой момент, и не париться, а сейчас он боится обжечься. Он больше не мог коснуться его.
Коснуться...
Касания.
Скотт
касался Винсента той ночью. Это точно не могло ему показаться. Он чувствовал тепло, исходящее от пальцев Скотта, ему было щекотно, когда Коутон дотрагивался до шеи, и мурашки бегали по телу от этого всего.
Винсент чувствовал.
Сегодня Винсенту, видимо, окончательно ударили в голову мысли о том, что произошло. Скотт уже настроился на очередной фильм, но Бишоп вдруг поставил на стол около дивана две бутылки вина и посмотрел на него серьёзным взглядом.
— В честь чего это? — неодобрительно спросил Скотт, беря в руки одну из бутылок.
— А разве нам нужен повод, чтобы выпить? — хихикнул Винсент в ответ, но, поймав неодобрительный взгляд, хмыкнул. — Игру "Я никогда не..." знаешь?
— О, нет, Винс, ты же не...
— Да ладно тебе, один раз-то выпей со мной. Весело же будет, — Винсент несильно пихнул в Скотта локтем, подбадривая его.
Винсент уверен, что ничего ужасного не произойдёт.
Это ведь просто игра.
Был декабрь. Снега было чертовски мало: он постоянно таял, и вокруг становилось так мокро и сыро. Но сейчас с неба белые хлопья сыпались не переставая, и это немного придавало предновогоднее настроения. Праздник всё-таки, надо быть веселее, думать, где и с кем отмечать и что дарить, а с такой обстановкой на улице мысли в голове совсем мрачные.
— Бля-я-я, Коутон, фу! — хохочет Винсент, когда Скотт опустошает свой бокал. — Ты реально блевал кому-то на одежду? Не то чтобы это прям "фу", но от тебя такого совсем не ожидаешь, без обид.
— Ты меня плохо знаешь, — усмехается Скотт, наливая себе полусладкое.
Пьяный Скотт был смешным. Он прекрасно контролировал себя, почти не говорил лишнего — просто был покрасневшим и очень весёлым. Винсенту такой Скотт нравится. Он всё ещё спокойный, но более игривый и разговорчивый. И ужасно милый.
— Я никогда не забывал имя того, с кем спал, — выпаливает Скотт и наблюдает за Винсентом. А тот будто начал вспоминать про себя всех своих партнёров и называть самому себе их по именам.
— Ну, слушай, была одна такая, которая вообще мне имени своего не сказала. Это считается?
— А ты и не интересовался, да?
— Не-а.
— Понятно, — усмехается Скотт и ждёт, пока Винсент задаст условие.
А условия долго не было.
Винсент задумался, притих и уставился куда-то в одну точку. Вино, видимо, слишком сильно ударило в его голову, а ещё он до сих пор думал про ту ночь.
Почему ты не поцеловал меня тогда, Скотт?
— Я никогда не любил Винсента Бишопа, — звучит спокойно, но до того резко, что Скотт перестаёт водить пальцем по стенкам бокала, поднимает голову и удивлённо смотрит на Винсента.
— Что, прости?
Бишоп усмехается, бегает взглядом из стороны в сторону и пытается перевести тему:
— Просто шучу. Забудь. Придумаю другое что-нибудь.
И вот Винсент уже хочет поставить другое условие, но Скотт вдруг хватает бокал, до того резко, что проливает немного на стол, и полностью выпивает. Алая капля осталась на его губе, он слизал её уставился на охуевшего Винсента.
Скотт не понимал, что его поразило больше: то, что он фактически признался в своих чувствах, или то, что Винсент не любил себя.
Стало больно и обидно.
Это ведь Винсент. Тот самый, который такой: "Я Винсент, я самый охуенный, попробуй скажи мне, что это не так, смотря мне в глаза!".
Я никогда не любил Винсента Бишопа.
Слова по кругу вертелись в голове Скотта. Он, кажется, за секунду протрезвел, когда услышал это, затем снова опьянел потому, что опрокинул в себя целый бокал вина.
Винсент не любит себя.
И всё, что он делал, весь вот этот его характер...
Боже мой, Винсент, до чего ты печален.
— Мне это надоело, — ни капли не запинаясь, произносит Скотт. — Винс, ты... А, к чёрту.
Коутон неуклюже переползает поближе к Бишопу, не отрывая от него томного взгляда, устраивается поудобнее и втягивает его в поцелуй.
Он целовал так нежно и страстно, что голова шла кругом. Целовал с такой любовью, что не веришь в происходящее. Он кусал за губу и слегка оттягивал её, полностью брал всё под свой контроль и прижимал к себе.
Винсент обмяк в его руках. Он отвечал на поцелуй, пытался взять верх, но Скотт был настойчивее. А впрочем, Винсент и не был против.
Винсент был в такой эйфории, что крыша ехала.
Винсент был счастлив.
Стало жарко, лица их покраснели сильнее и дышать было тяжелее.
Они пылали.
Они сгорали без друг друга, но горели, когда были вместе.
Кислорода не осталось. Скотт наконец разорвал поцелуй и задышал ещё тяжелее, глядя в полуприкрытые глаза Винсента.
— Прости, — хрипит он, видя, как Бишопу всё ещё трудно дышать.
— Почему, — делает паузу и, вздохнув, продолжает. — Почему ты не сделал этого тогда? Той ночью, когда только пришёл.
— Так ты не спал? И заметил? — смущается, едва улыбаясь.
— Естественно, блять.
Снег за окном всё ещё падал, засыпая лужи и грязь белой пеленой. Скотт снова слышит около себя сопение Винсента. Такого красивого, милого и родного Винсента.
Его Винсента.
Ты всё же смог признаться самому себе в своих чувствах.
Ты всё-таки нравился ему.
Это было взаимно.
Не стоит бегать от собственных чувств на протяжении нескольких лет, чего-то бояться и быть неуверенным в себе. Пока вы боитесь признаться — ваше счастье уходит. Кто знает, может, оно прямо у вас под носом, с вами рядышком сидит.
