Наброски

      Наброски.       Странные, красивые, порой даже злобные и кусачие — каких только набросков не водится в этом мире!       Вот они, вокруг — миллионы, миллиарды, потерянные во тьме, забытые всеми. Всегда кружатся неподалёку, заползают в мысли, иногда застревая надолго. А иногда уходя сразу же — не все наброски любят внимание; некоторым нравится появляться лишь раз в несколько лет — так они могут оставаться необычными, оригинальными, неповторяющимися. Ведь только один набросок из тысячи приобретает полноценный вид, и только один набросок из сотни тысяч выходит в свет, являя своё лицо не только рассказчику…       Ты знаешь всё это уже давно. Нельзя забыть, нельзя не обращать внимания, ведь ты — избранный. Ты видишь их. Как они мелькают в воздухе, как они рассекают умы своим присутствием, как они снова улетают вдаль… Наверное, так ты можешь сойти с ума. Хотя это и не страшно — люди давно не называли тебя нормальным. По правде говоря, ты забыл, какие они — люди: как они выглядят, как разговаривают, как двигаются и что чувствуют. Как давно… как давно ты последний раз появлялся на улице? Какой сегодня день?       Интересный вопрос.       Медленно тащишься к окну и резко дёргаешь за край шторы. Как ярко… Кажется, такое явление люди называют хорошей погодой? Ловишь себя на мысли, что опять забыл выражения. Ну надо же. Интересно, как ты будешь разговаривать через год?.. два?..       Стараешься раскрыть глаза, чтобы хоть немного увидеть, что происходит в мире. Какое ужасное солнце! Жутко неудобно. Проходит около десяти минут, и ты наконец замечаешь их.       Сегодня они летели по-другому — стремились в одну сторону и долго не разворачивались. Поэтому чаще сталкивались с людьми: вот тот набросок, большой, ярко-цветной и парящий в воздухе, словно корабль в море, приплыл к зеленоволосой девушке в белом свитере, мирно читающей книгу в ближайшей кофейнe. Забавно. Ведь эта самая книга когда-то давно родилась из похожего наброска — цветной зарисовки, выполненной резкими штрихами, вместе создающими совершенно плавное изображение… Ты помнишь этот набросок — он был один из первых. Нет-нет! Конечно, не совсем так — он был одним из тех первых, которые увидел ты несколько лет назад, когда они только начали прибывать в твой разум. И вот он снова перед тобой — много лет спустя. Именно сегодня. Действительно, забавно.       Другой набросок — тёмный, покрытый настолько толстым слоем пыли, что трудно разобрать, что в нём — быстро, неряшливо болтаясь из стороны в сторону, где-то вдалеке скрылся за углом такого же пыльного и устрашающего здания. Возможно, там он скоро найдёт свою душу… Почему-то именно такие наброски — грязные и неприятные внешне — чаще всего встречаются с людьми. Они приходят в их сны, в их реальность и заполняют собой их мысли, постепенно отравляя разум. Ну надо же! Этих ты помнишь почти так же хорошо, как и прошлый — с них всё и началось. Как хочется сейчас выбежать из этой ужасной тюрьмы, которая когда-то была твоим домом, догнать тот злосчастный набросок и порвать его на куски! Разорвать их все — уничтожить, втоптать в землю, освободить людей от этого яда!..       Жаль, что ты не можешь. Не можешь даже двинуться и молча продолжаешь наблюдать за странным движением этих частиц другой реальности.       Тук-тук!       Секунду ты думаешь, что кто-то постучал в дверь и вслушиваешься. Нет, звук определённо идёт с другой стороны.       Тук-тук.       Что это? Ты резко переводишь взгляд из одной стороны в другую.       Очередное навязчивое тук-тук.       Наконец находишь источник непонятного стука. Точно, ещё один набросок. Пытается попасть к тебе через угол окна — пробует снова и снова, невзирая на предыдущие неудачи продолжает отчаянно биться о крепкое стекло… Жалкие попытки — ты знаешь, что он не пробьётся. Не сможет никогда. Ни один не смог.       Они появляются не так часто — ты пытаешься вспомнить, когда прилетал последний, но не можешь — это было слишком давно. Кажется, зимой?.. В твоём воображении всплывают размытые образы: вот он, маленький, но красивый, окрашенный в пастельные тона, двигающийся быстро и уверенно, точно так же, как и сейчас, ударяется об окно. Раз, два — уже даже девять ударов — но он не может преодолеть преграду; вдруг начинается снегопад, и всё ещё полный надежды набросок падает под тяжёлым снегом, покрывшим его сверху. Бьётся последний раз — о землю — и рассыпается на мелкие куски, окрашивая белизну внизу в те нежные аккуратные цвета.       Были и ещё. Совсем немного, может, два за всю твою жизнь — но они всё-таки прилетали: всегда яркие и красочные, словно посланники от солнца. Подносили прямо к тебе свои длинные лучи надежды, так близко, что казалось, будто они вот-вот пробьют старое стекло и проникнут внутрь — и рассыпались здесь же, буквально в нескольких сантиметрах. Рассыпались с треском, со скрипящим звуком рвущейся бумаги, оглушающим звоном трескающегося стекла и режущим слух шипением стирающейся мечты. Наверное, самым ужасным в твоей жизни была возможность не видеть наброски — а чувствовать их. Сначала это было больно. Все девятьсот девяносто девять из тысячи, вынужденные вечно оставаться недоделанными и исчезать со временем, режущей болью отдавались в твоём сердце; все девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять из сотни тысяч, не выходившие в свет и постепенно умиравшие в разуме этих недоделанных рассказчиков, словно плакали в твою душу. Те наброски, которым нравилось появляться редко, били больнее всех — они годами готовились испытать счастье быть рассказанными и расшибались о реальность в разы резче. Порой становилось невозможно терпеть это чувство, чувство разрушающихся фантазий, чувство вселенской боли внутри тебя, и тогда…       Нет.       Ты не хочешь вспоминать. Люди вокруг — а может, и нет, ведь ты уже плохо представляешь, что есть люди — любили говорить, что прошлое должно оставаться в прошлом. Наверно, они были правы. Не стоит тревожить память.       Со временем стало легче. Возможно, они перестали стремиться к тебе, так как больше не видели в этом смысла, а возможно, ты просто привык. Не имеет значения. Теперь боли почти нет — остались лишь её постоянные гнетущие отгласки. Иногда они мешают спать, приходя посреди ночи (поэтому ты и не пытаешься заснуть — это так же бессмысленно, как и любая другая деятельность и приносит исключительно плохие эмоции), но чаще появляются посреди дня: днём у людей — тех самых «рассказчиков» — меньше времени на мечты, и наброски погибают чаще, оказавшись выброшенными занятыми мыслями своих хозяев. В любом случае, это легче, чем было раньше. Проще. Приятнее. Приятнее не испытывать радость совсем, смирившись и даже сдружившись со своей участью, чем ждать чуда и быть глубоко раненым каждый раз, когда оно не происходит.       Снова глухое тук-тук.       Удивительно, каким живучим оказался этот набросок — так много пустых попыток спустя он всё ещё здесь и всё ещё продолжает тревожить тебя своим стуком. Несмотря на непробиваемость этого крепкого окна, подобрался уже так близко, что стало возможно разглядеть, что в нём — ещё одна простая зарисовка, выполненная будто дешёвой детской акварелью — настолько она прозрачная и растёкшаяся. Чем-то напоминает тот, последний, упавший под тяжестью снега.       Ты переносишь взгляд вдаль.       Их стало ещё больше, и они всё ещё движутся в одну сторону. Странно. Скорее всего, некоторое время спустя они все до одного повернут назад — наброски редко собираются стаями, но когда это происходит, начинают вести себя совсем бешено: болтаются туда-обратно, создавая сильные потоки ветра и разнося всё на своём пути.       Хах, и правда. Вон они сближаются, образуя огромный комок в воздухе и постепенно начинают движение в противоположную сторону. Сначала медленно, потом разгоняясь и опять с неизмеримой скоростью врезаясь в чьи-то умы… Часто в нужные, словно самой судьбой подобранные для них, но не реже в случайные. Как жаль. В этих случайных умах их ждёт не больше, чем очередное быстрое исчезновение.       Вот, например, тот стремительный чёрный набросок, сплошь покрытый непередаваемо яркими пятнами. На лету влез в голову старой бабушки у соседнего подъезда и тут же пропал в неизвестность, сжав в комок твоё уже уставшее от подобных ситуаций сердце. Исчез с характерным скрипом, шипением и треском.       Стоп.       Треск определённо донёсся не от него.       Ты опять оглядываешься — наверное, никогда не смотрел по сторонам так много, как сегодня. Уже представляешь, как на следующий день будет раскалываться голова. Внимательно изучаешь глазами все улицы.       Ещё один треск — в этот раз громче прошлого.       Оборачиваешься назад, смотришь вправо, влево. Честно говоря, смотреть в глубину давно знакомого дома ещё неприятнее, чем вглядываться в яркое солнце — всё вокруг покрыл многолетний слой грязи, пыль витает в воздухе так же часто и много, как и наброски на улице, а за паутиной сложно разглядеть стены и потолок. Кажется, когда-то они были белыми.       Третий треск ещё сильнее. Ты слишишь за ним громкий звон и видишь, как комната осыпается осколками когда-то крепкого стекла — неожиданно, однако. Ты думал, что был готов ко всему, но оказался совершенно растерян, когда рядом пролетел тот самый полупрозрачный «акварельный» набросок. Удивительно.       Ловишь набросок рукой и краем глаза замечаешь, что люди внизу подозрительно косятся на твоё окно: они не видят их и, наверно, не понимают, что сейчас произошло. Сжимаешь свой набросок в руке — держишь его крепко, как будто впервые видишь нечто подобное. Частично так оно и было: последний раз ты держал настоящий, цветной, яркий набросок в руках… пять лет назад? шесть? семь?       Аккуратно разворачиваешь, чтобы рассмотреть ту еле заметную зарисовку. От складок при сжимании в кулак он стал ещё менее заметен — но ты старательно всматриваешься в его очертания, изучая каждый штрих.       Нет. Он совсем не похож на прошлый.       Тот, старый, показывал светлую картинку, будто застрявшую в нём с середины лета — ты успел заметить это ровно за миг до того, как он рассыпался. Показывал зелёную траву, солнце, глубокие, светлые облака и необычайно синее море, поедавшее берег своими волнами. Показывал счастливых людей, улыбающихся и совсем не обращающих внимания на сильные волны, подплывающие к ним всё ближе и ближе. Показывал нечто далёкое, непонятное, недоступное, пугающее своей невозможностью.       Новый был другой. Изображал реальную картину мира: вот этот маленький городок, вот твой полуразвалившийся дом, тёмный настолько, что сложно разобрать отдельные очертания. Вот разбитое окно, с годами запылившееся настолько, что пропускает только отдельные световые пятна. А вот золотое солнце сквозь дыру в нём рисует в комнате такую же золотую полосу, пересекающую весь дом от окна до дальней стены. Так ярко и так близко. Так непривычно и ново. Осталось сделать только два шага, чтобы впервые за много-много лет увидеть весь мир вживую — не через темноту и пыль даже за раздвинутыми шторами, а по-настоящему. Всего два шага.       Один. Ты ближе к давно забытому миру на целый шаг. Это похоже на достижение и, наверное, стоит порадоваться.       Боишься шагнуть ещё раз. Так страшно. Страшно всё — выйти, опять дотронуться до множества набросков, снова говорить с людьми на столь по-чужому звучащем языке. Протягиваешь вперёд руку. Чувствуешь солнечные лучи на своей коже. Тепло.       Резкий порыв ветра выталкивает набросок из твоей руки; он продолжает полёт, медленно ворочаясь из стороны в сторону, долетает до стены и падает. Пыль взмывает вверх и заполняет собой воздух — её так много, что наброска уже не видно. Его не видно и после, когда она наконец успокаивается и вновь ложится на всё, что находится рядом — есть лишь куски бумаги и дешёвые акварельные краски, растекающиеся так же быстро, как и распространяется глухая боль в твоей душе.       Медленно, словно во сне, шагаешь в сторону и тихо задёргиваешь шторы.       Миллионы, миллиарды, затерянные в темноте и не видимые никем. Странные, красивые. Время от времени злобные и кусачие, иногда счастливые и нежные. Всегда такие хрупкие.       Наброски.