В жизни нет ничего правильного

      Тогда, кажется, пахло дождём. Было душно, как перед грозой, асфальт не просыхал с ночи, ветер покинул бренный мир, Намджун стер ладонью пыль с бампера чёрненького хэтчбека. Чимин хмурил брови, мучил зажигалку и нервно вытаскивал нитки из рванины на коленях. То ли уик-энд на природе, костёр, сосиски; то ли побег. Так сразу и не скажешь. Обед. Чимин знойно читает нотации, мол, не бери с собой много вещей, мы всего лишь на два дня. Намджун оставляет все свои сумки, и в итоге держит у себя на коленях лишь рюкзак, в котором по его словам, кроме сборника стихов Артюра Рэмбо и туалетной бумаги больше ни черта нет. Чимин всё равно не верит, закатывает зрачки, древесного, тёплого цвета, стучит по рулю указательным пальцем; нервничает. Юнги это точно будет не по душе. От одной только подобной мысли хочется врезаться в вон тот столб напротив. Впечататься так, чтобы мозг по лобовому с обратной стороны размазался, пачкая, как всегда, слишком гиперактивного мужчину. Намджун делает слишком много движений, суетится. Чимин хочет ему по челюсти с локтя, честно. Как когда-то. Смешно думать, что они впервые куда-то вместе направляются. Ещё смешнее воображать, будто всё это не должно остаться только между ними.       По пути становится ещё жарче, дома редеют, деревья вырастают сами собой, а так вообще – красота. Фиолетовые поля, синее небо, пахнет травой и резиной.       — Я часто мечтаю, знаешь?       Чимин не знает и это очевидно. Видеться раз в месяц, обрывисто, будто школьники, честное слово. Чимин вообще ничего о нём знать не может. Но хочет ли? Другой вопрос. Видимо, «он поглотил изрядную порцию яда», ибо о любимых всегда хочется знать больше, чем стоит. Но Намджун ни черта не любимый.       — Нет.       — Хочу когда-нибудь отправится вместе с тобой в путешествие. Куда-то... Норвегия? Да, определённо.       Чимин кривит губы, убирает белую чёлку с глаз, ловит тремор. Снова тот всё усложняет. Эти писатели – страх божий. С ними иметь общие нити, равноправно подписанию договора о собственном заключении в психушке. Это и правда невозможно. Оба семейные, взрослые, серьезные (ахах) люди. За тридцать уже, так какая Норвегия? Какие прятки?       — А ещё я тут подумал насчёт ещё более частых встреч. Что, если...       А дальше Чимин не слушает, ибо эти его конспирологические планы, как всегда, звучат глупее, чем может быть. У них нет права на более частые встречи (даже на редкие, на никакие). У них нет права чувствовать свободу друг с другом.       Дорога кажется бесконечной, как скупое море. У Чимина дрожат коленки. Мучительная практика – знать, что всё вокруг ложно, не реально, греховно. Будто в его жизни нет ничего правильного. Все пути выбраны дьяволом. Каждое желание – порок. Намджун – ошибка, которую тысячу раз красной гелиевой ручкой крест накрест перечёркивать. Душно.       Губы на шее слишком важные, объятия очень крепкие. Его начинает штормить. Стоит Признать, что у Юнги прикосновения легче, эфемернее. Не ощущаются тяжёлым одеялом на плечах в жару. Они дарили покой.       — Но ты же поэт. Ты всё всегда понимаешь, о каждом неясном чувстве уже где-то писал. Так скажи мне, Намджун, где эта тонкая грань? Для него лишь слова, для тебя только тело. Но я никогда не вылезу из этого замкнутого круга.       Листья травы смешались с волосами, переплелись с ними, стали чем-то единым. Чимин, словно дриада или сама природа в физическом теле заключённая. Кожей к земле, душой к небу.       — Аромантичен ко мне и асексуален к нему.       Поцелуй между ключиц. Чимин пахнет молоком. Безмятежный взгляд, лицо выражает состояние полной эвтюмии. Руки тянутся к грозовым тучам, что словно из стекловаты скомканы, висят, пытаются не упасть в траву, рядом с мужчинами, дабы не мешать. Первые раскаты слышатся откуда-то справа, за лесом, за горами. Всё это так чуждо сейчас им. Будто первое свидание, неловкие взгляды, молчание сквозь призму смущения и в то же время у них вся жизнь за спиной, сколько же они всего вместе пережили, знает только чёрт под влиянием которого всё это свершилось. Мизинцы переплетаются, Намджун поджимает губы. Они одни на этой зелёной земле. Они одни и это ужасно. Чимину нужна любовь, которая ждёт дома. Намджуну ничего уже не нужно.       — Помнишь, когда мы ещё учились, лет пятнадцать назад, всё было так волшебно.       — А сейчас?       — Сейчас не знаю. Как-то отвратительно.       Намджун не отвечает, жуёт соломинку, прикрывает веки, крутит в голове внезапно пришедшие на ум стихи. После целует чужие руки, проводит языком по ногтям. Губы Чимина – сладкий рай. Вкус кожи – медленная смерть в состоянии изрядного опьянения.       Вечером всё иначе чувствуется. Чимину кажется, что он внезапно превратился в ребенка. Всё своё естество ощущается столь маленьким в этой степи, в этом мире. Будто всё ещё впереди, всё ещё будет, а сейчас только слушайся взрослых и не имей проблем. Не думай, не страдай, лишь учись новому. Чувство внезапной тоски окутало махровым одеялом. Холодно. Намджун греет ладони у костра в метрах трёх от него. Есть желание признаться в любви Юнги, что дома ждёт. Взгляд на чужую спину. Есть неизмеримая тяга, слиться с Намджуном воедино. Руки на плечах, колено между ног. Звёзды дарят им свет голубой грусти. Уснуть бы на рельефной груди, обнимая поперёк рёбер, утыкаясь носом в шею, пахнущую сеном... Нет, у них слишком мало времени. Разу уж они тайком, словно воры украли себе выходные здесь. Ногти впиваются в рёбра, зубы очерчивают линию боли по солнечному сплетению. Чимин смотрит сверху вниз в чужие глаза и для Намджуна звёзды и он так рядом стоят, что почти что смешиваются. Грозы сегодня не было. Запах свежести, травы и ночной росы пробуждает внутри что-то первобытное. Почему они именно те, кем являются? Может в параллельной вселенной они просто возлюбленные, без тайн и лжи. Или незнакомцы. Всё равно. Языки переплетаются; переплетаются мысли, вероятно. Чимин без зазрения совести пропускает через себя думы насчёт того, что бросить свою прежнюю жизнь и отдаться полностью потоку безумств с неизвестным миру поэту – правильно. Правильно, потому что иначе невозможно, болят даже ресницы, что говорить о ненасытном сердце, что так требует любви. Где Мин Юнги, там тихие слова и мягкие объятия. Где Ким Намджун, там купание в шторм.       Кровь на губе, языки пламени исполняют ритуальный танец, невольно отражаясь на чужой щеке. Волосы снова, как днём, разбросаны по траве белоснежными прядями. Лицо освещает лунный свет бесконечной тоски и романтизма сверху; справа вечный огонь сожалений и желания. Кроваво-красные пятна по медовой коже; лицо искривлено гримасой боли. Эти писатели слишком спонтанные, резкие, сумасшедшие. Чимин делит с ним одно безумство на двоих, подаваясь бёдрами навстречу боли и чувству полного обладания. Намджун в нём, его губы на собственной шее, ладони к ладоням, пальцы в замок. Этот гениальный ублюдок точно принадлежит только ему. Его совершенно не волнует семейное положение. Пусть найдёт и завладеет всей истинной скрытой в душе и обязательно, в теле, и тогда, возможно, он разрешит посвятить себе ещё один цикл стихов.       Намджун толкается рвано, быстро, будто боится куда-то опоздать. Судорожно покрывает поцелуями чужое лицо, обременённое одуванчиками. Ладони потеют, оставаясь плотно скреплёнными в замок пылкой любви и подросткового, до сих пор, дурачества. Стон Чимина – сигнал к получению разрядки. Высокий, приятнее для слуха, чем женский. Умопомрачительный. Намджун – писатель, он обязательно подберёт правильные слова для описания этого стона.       — Это было... Больно.       — С тобой по-другому нельзя.       — Действительно.