Не наши звёзды погаснут

      Федя даже не хочет ничего спрашивать, потому что он вообще не уверен, что сам Антон знает, что делает. Кажется, у него даже плана никакого нет. Куда они идут? Ничего, что на улице скоро наступит ночь, а они решили шляться по незнакомому городу? Это не какое-нибудь село под Краснодаром, которое можно обойти за полчаса. Это целый Питер, город преступности, а преступность любит ночь... Нет, Федя не параноик и не боится, просто загоревшийся какой-то безумной идеей Антон напрягает. Он чем-то похож на Артёма сейчас. Тот тоже, когда в голову взбредает мысль сотворить редкостную хрень, начинает бегать со светящимися глазами и пытается подключить к своему идиотизму всех вокруг, не взирая на то, что только в его представлении занятие адекватное.       Между прочим, сегодня днём Федя от того самого Артёма прослушал целую лекцию про отвратительное моральное и, возможно, психическое состояние Антона, которому как бы нужна какая-то помощь и поддержка. Что-то не напоминает Антон больного и подавленного.       — Стой тут, — вдруг тормозит около какого-то дома Миранчук. Он сверяет адрес по карте и кивает сам себе.       Федя оглядывает дом. Ничего необычного, за исключением полуподвального помещения, судя по аляповатой неоновой вывеске являющегося каким-то баром. Пока Федя вспоминает, когда в последний раз бывал в подобного рода заведениях, Антон куда-то исчезает. Смолов озирается по сторонам, не понимая, как мог упустить этот момент. Вокруг только увеличивающийся людской поток, стремящийся побыстрее рассосаться по барам и ресторанам. А публика, конечно, та ещё. Кто-то уже идёт пьяный, еле переставляя ноги, ярко накрашенные девушки, вызывающие недвусмысленные ассоциации, громко смеются и стреляют глазами, пытаясь зацепиться за прохожих симпатичных парней. Федя хочет понять, в какой притон его затащили и уже открывает навигатор, как на экране телефона вдруг появляется красноречивое изображение батарейки. Издав последний рабочий звук, мобильник отключается, и теперь Федя ещё и без связи. Без связи и без Антона. Но посреди какого-то аналога квартала Красных фонарей из Амстердама.       — Бери и пошли отсюда быстрее, — Антон вырастает будто из-под земли, но если быть точнее, то из того самого подвала. У него в руках две бутылки пива, и он активно толкает Федю вдоль по улице.       — Мы вообще где? — пытается узнать Смолов.       — Думская. В душе не ебу, чё за улица, но лучше убраться отсюда. Тем более, что за пиво я не заплатил, — с улыбкой сообщает Антон.       И вот они снова куда-то несутся, не разбирая дороги. Что-то этот вечер, а вернее ночь, экстрима Федю уже настораживает. Он и сам довольно недавно таскался по похожим местам, торчал во всяких кабаках до рассвета и упивался до тошноты, не говоря уже о тех знаменитых вечеринках с наркотиками, но почему-то тогда это Федю нисколько не волновало. Наверное, потому что он знал, на что идёт, он контролировал ситуацию, пока мог, да и вообще ходил в проверенные места, где с ним ранее ничего не случалось. В качестве дополнительной безопасности Федя таскал с собой пистолет, а сейчас почему-то его не взял, подумав, что действительно просто поговорит с Антоном у какого-то фонтана.       Сейчас же Федя только и может надеяться, что Антон уверен в своей идее, и они сегодня вернутся в небоскрёб.       — Этот город такой странный, тебе не кажется? — спрашивает Антон во время очередной остановки.       Федя понимает, что они зашли в один из дворов-колодцев, которых так много в центре Питера. Правда, Федя всегда считал, что их должны закрывать, ибо мало ли кто ночью решит пошататься по таким сомнительным местам. Например, всякие Антоны.       — В нём будто что-то витает, — продолжает он. — Мне иногда кажется, что здесь невозможно контролировать свои мысли. Вроде бы ты не хочешь делать что-то, а всё равно делаешь. Или, например, наоборот, уже давно планировал что-то сказать, а язык как будто отнялся, и ты вообще не можешь открыть рот. Может быть, Илья был прав со своими историями про мистику?       — Да уж, на некоторых Питер действительно странно действует, — говорит Федя.       — Это ты сейчас о ком? — Антон задирает голову кверху, одновременно отпивая из бутылки. В маленьком просвете между крышами домов, вплотную прижатых друг к другу, виднеется тёмное ночное небо. Постепенно проявляются особенно яркие звёзды, и с каждой секундой рассматривания их всё больше.       Федя тоже поднимает голову. Ему кажется, что он залип на несколько минут, ведь такое завораживающее небо над ними. Федя чувствует, что его вдруг прислоняют к стене дома, и чуть не выпускает бутылку из рук. Антон прижимается к нему губами, целует глубоко и долго, упираясь ладонью чуть выше Фединого плеча. Когда отрывается, то смотрит как-то сверху-вниз, медленно облизывая губы, а ладонь со стены не убирает.       — Настолько влияет? — спрашивает Федя, усмехаясь.       — Возможно. Хотя, кто знает, почему я это сделал? — Теперь уже Федя притягивает Антона к себе, меняя их местами. Антон чувствует холодную штукатурку пыльной стены лопатками и пытается как-то приблизиться к Феде, чтобы было теплее.       Они целуются, иногда отрываясь на секунды, в которые успевают только бегло заглянуть в глаза друг другу. Антон приоткрывает рот, позволяя Феде углубить поцелуй настолько, насколько захочет, а сам пальцами нащупывает молнию на куртке и тянет её вниз. Повезло Смолову, что догадался выйти на улицу тепло одетым, Антон выбежал из небоскрёба чуть ли не в домашних штанах, лишь в последний момент подумав, что к Ведрану лучше идти в нормальном виде, чтобы тот не решил, будто Антон ради него всё бросил. Антон ведь не ради него, а ради того, что сейчас происходит. Ради этого спонтанного вечера, необдуманных действий, слишком смелых поступков, о которых, может быть, ещё пожалеет. Хотя нет, не пожалеет. Антон обещал Ведрану ни о чём не жалеть, а Антон старается обещания выполнять. По крайней мере, серьёзные обещания.       Федя опускает одну руку на поясницу Антона, заставляя того либо прижаться всем телом, либо прогнуться в спине. Антон мудро выбирает первое. Новый поцелуй прерывает звонкий звук разбитого стекла.       — Твою мать, позорище, ты лишил меня пива, — возмущённо произносит Антон, отпрыгивая в сторону от расползающейся по асфальту лужи.       — Можешь допить моё. А вообще, не советую. Редкостная дрянь, — Федя следом выпускает свою бутылку из руки.       — И что мне тогда пить?       — Что ты любишь?       — Шампанское.       — Значит, пей шампанское.       — Как у тебя всё просто! — взмахивает руками Антон.       — А зачем усложнять? Ну, хотя тебе, истеричке, этого не понять. Тебе же чем сложнее, тем интереснее.       — Ещё раз меня так назовёшь, и... — договорить Антон не успевает, потому что Федя утягивает его в новый поцелуй.       Они снова куда-то практически бегут. Мимо улиц, людей, фонарей, каких-то темнеющих деревьев. Иногда Антон останавливается посреди дороги, тянет Федю за рукав на себя, целует быстро, рвано, кусаясь. На каком-то мосту разрешает прижать себя к решётке, но держится за Федины плечи, боясь, что свалится в воду. Смеётся сквозь уже, наверное, тысячный поцелуй, отклоняя голову назад. Федя опускается губами на шею, Антон отталкивает его и хватает за пальцы, уводя дальше по маршруту, который и сам не знает.       Какой-то широкий проспект, человек с гитарой, играющий что-то в стиле рок. Антон, естественно, не может пройти мимо, обязан остановиться и послушать, потому что музыка в этом городе повсюду, а он ещё никогда не был к ней настолько близко. Антон не знает песни, тем более не догадывается, на каком она языке. По ощущениям, что-то между итальянским и французским, но это, впрочем, совершенно не мешает Антону просто открывать рот, думая, что он попадает в слова. Федя улыбается, глядя на Антона, вспоминает тот вечер на набережной и проводит параллели. Правда, воспоминания уводят куда-то дальше, к другим событиям, и с ними Федя никаких сходств находить не хочет. Вовремя себя обрывает, возвращаясь в настоящий момент. Плевать, что там будет дальше, как в очередной раз переплетутся дни и недели, главное, что сейчас Антон рядом, здесь, никуда не исчезнет, и они могут делать всё, что придумают. Только бы это никогда не заканчивалось! В какой-то книге Федя прочёл одну хорошую фразу: «Остановись, мгновение!». Федя сейчас тоже с удовольствием остановил бы, но не мгновение, а целый вечер. Сегодняшний неповторимый вечер.       Удивительно, почему до сих пор ни на одной улице, ни на одном людном проспекте, даже на том мосту, по которому прошла громкая компания из пяти человек, никто не обратил на них внимание, не скривился при виде их поцелуев. Прав, наверное, Антон, что Питер — город странный. Но Феде здесь нравится.       Долгий маршрут назад, через те же улицы и мосты, приводит их к решётке забора. Федя видит вдалеке виднеющийся небоскрёб и прикидывает в уме, сколько же они прошли. Получается, что чуть ли не весь центр и ещё несколько районов. Они неподалёку от здания организации, а были где-то на Невском. Представление маршрута вводит Смолова в ступор, и он не понимает, как смог столько пройти просто так, без какой-либо цели. Нет, эта прогулка точно выйдет ему боком.       — Почему мы стоим здесь? — спрашивает Федя у Антона, как-то очень подозрительно рассматривающего забор.       — Там пляж, — кивает он вперёд. — Я думал, что тут нет никаких заборов.       — И что теперь?       — Надо лезть, — легко сообщает Миранчук.       — Стоп, подожди. Ты предлагаешь нам просто вломиться на территорию закрытого парка и посидеть у них на пляже? — Антон кивает. — Но ты же понимаешь, что они не просто так огородили его? Я не думаю, что нам стоит... Антон, блядь!       — Заткнись, позорище. Чем громче ты орёшь, тем больше вероятность, что на нас кто-нибудь обратит внимание. Не хочешь на пляж — вали домой, а я хочу, и я полез, — подтянувшись, Антон перекидывает одну ногу через верх решётки, затем вторую и спрыгивает уже за забором. — Вот скажи, Федь, мы время от времени убиваем людей, но тебя действительно парит, что я просто проник в закрытый парк?       — Если так всё выворачивать, то, конечно, ты не сделал ничего плохого, — закатывает глаза Смолов. — Миранчук, тебе точно двадцать семь будет, а не пятнадцать?       — Иди на хуй, а? Или ты предлагаешь мне развлекаться кроссвордами и вязанием?       — Ну, явно не нарушением законов.       — А мы всё ещё убиваем людей.       Федя взмахивает руками, качая головой. Это бесполезно. Антона сейчас ни в чём нельзя переубедить, и у Феди есть только два варианта: пойти за ним или отправиться в небоскрёб. Без Антона он точно никуда не уйдёт, но всё-таки перелезать через заборы... С другой стороны, Федя прекрасно осведомлён о том, что если их поймает полиция, то можно будет позвонить Денису. Они из преступной сферы, их не могут посадить за хулиганство. Однако придётся объяснять Черышеву, что они делали ночью в парке, и, наверное, было бы лучше отсидеть пятнадцать суток, чем проходить такую процедуру. Денис, скорее всего, будет долго ржать.       — Я и не думал, что ты можешь быть настолько высокоморальным человеком, позорище, — тянет Антон. — Короче, мне похер, что ты решишь, я пошёл.       Он действительно разворачивается и начинает углубляться куда-то в парк, не оставляя Феде выбора. Господи, он по заборам лазил, наверное, ещё в средней школе, и то по необходимости. Дело в том, что однажды Федя и его друзья спёрли простыню у какой-то бабки, которая вывесила её во дворе. Федя в упор не вспомнит, на кой чёрт им была нужна простыня, но, если украли, значит, нужна была, как воздух. Бабка увидела, заорала, позвала на помощь какого-то мужика, и тот понёсся за подростками. Один из Фединых друзей сказал, что надо срочно перемахнуть через забор, потому что дальше гаражи и мужик точно туда не пойдёт. Ситуация, пожалуй, даже более абсурдная, чем теперь, но заборы по-прежнему повергают Федю в ступор. Ну, почему надо выбирать настолько идиотские маршруты? Почему нельзя попытаться найти другой вход на пляж, а тогда, в юности, нельзя было скрыться в переулках?       — Доволен? — спрашивает Федя, стоя рядом с Антоном.       — Вау, ты ради меня через забор перелез, вот это любовь! — показательно восхищается Антон, прикладывая руку к груди. — Никто ещё ради меня такого не делал!       Парк они тоже проходят быстро, как все улицы центра, не останавливаясь нигде. А потом действительно оказываются на пляже, впрочем, это лишь в понимании Питера похоже на пляж. Да, песок и вода, но нет, это не пляж. Антону, правда, похоже, нравится. Федя же, видевший и пляжи, и море, не сильно впечатлён.       — Что ты... Антон, ты сдурел?! — ужасается он, замечая, с каким азартом Миранчук снимает кроссовки и несётся к воде. — Ты ещё в Неву нырни, блядь, придурок!       Но Антон стоит, по щиколотку в воде, разводя руки в стороны. Федя уверен, что тот сейчас счастливый донельзя. Он подходит ближе, стараясь как-нибудь не коснуться обувью воды, которая небольшими волнами накатывает на берег. Федя не знает, какой момент его напрягает больше, ведь вода, во-первых, холодная, не хватало ещё, чтобы Антон заболел, а Лёша когда-то говорил, что Антон обычно болеет тяжело и долго, во-вторых, вода, чёрт возьми, грязная, это не море, а какой-то залив. Конечно, может быть, по сравнению с той же Невой или любой другой рекой, озером, прудом в городе, залив куда чище, но Федю это не особо успокаивает. И с каких пор он стал так серьёзно ко всему относиться? Ему же не шестьдесят лет, да?.. Всего лишь тридцать три. У них с Антоном разница в пять лет, а ощущение, что в двадцать, ибо тот ведёт себя, как подросток, которого тянет ко всему запрещённому и тупому.       — Холодная, — констатирует Миранчук.       — Неожиданно, правда? — усмехается Федя. — Вылезай оттуда.       — Не-а. Только если ты меня выведешь.       — Я туда не пойду. Нет.       — Значит, если со мной что-то случится, это будет твоя вина.       — Нихера подобного. Я тебя не заставлял туда переться, а ты сейчас пытаешься мной манипулировать... Да какого чёрта?! — Антон обрывает нравоучительную тираду, плеснув в Федю водой. Смолов отскакивает назад, смотря на капли, пятнами растворяющиеся на одежде. — Тебе пиздец, — звучит довольно угрожающе, и Антон удивлённо смотрит, как Федя скидывает обувь и подворачивает штанины.       Он бежит за ним по линии берега, пытаясь обрызгать, но Антон умудряется быть на секунду быстрее, уворачиваясь от капель. Правда, в какой-то момент он поскальзывается и глупо падает на песок. Потом ещё минуту пытается отряхнуть мокрые песчинки, прилипшие к руке.       — Твою мать, — говорит Антон. — Ты видишь это? — показывает он на штанину, испачканную всё в том же песке.       — А я предупреждал.       — А почему ты меня не поймал?       — Я виноват?       — Конечно, — Антон с полной уверенностью кивает. — Когда я салатник себе доставал и чуть не ёбнулся со стула, ты меня поймал. В библиотеке поймал. А сейчас, что? Всё, я обиделся. — Федя цокает языком и притягивает его к себе за талию, чмокая в губы.       Они сидят на песке. Антон, прислонившись спиной к Фединому плечу и запрокинув голову, кутается в смоловскую же куртку.       — Сколько времени? — интересуется Федя, задумчиво смотря на бледнеющую полоску неба впереди.       — Практически три, — сообщает Антон, включая экран телефона и тут же блокируя его обратно.       Федя хмыкает. Второй день подряд Миранчуки не дают ему нормально выспаться. Он, конечно, мечтал об этом, но немного в другом ключе, хотя теперь Федя достаточно чëтко понимает, что согласен на любое развитие действий, лишь бы с близнецами.       Как же сильно изменились его приоритеты и представления об отношениях вообще. Когда-то для Феди главным показателем являлся секс, а сейчас ему достаточно просто находиться рядом с любимыми людьми. Он может всего лишь смотреть на них и чувствовать себя самым счастливым на свете. В мозг снова закрадывается мысль, что это всë возраст...       — Федь, что если я снова тебя оттолкну? — вдруг спрашивает Антон, вмиг разрушая все красиво выстроенные размышления Смолова.       Он вздыхает. Вот так решишь, что теперь-то всë точно пришло в норму, наконец, сломалась та стена, которую два года не мог пробить, а оказывается, что это только какой-то кирпич с самого верха упал. Причëм, от его падения стене ни холодно, ни жарко, возможно, этот кирпич вообще в ней был лишним.       — Мне с тобой хорошо, — продолжает Антон. — Мне с тобой так хорошо, как с Лëшей. Чуть-чуть иначе, правда, но это неважно сейчас. Я столько раз пытался понять, что это действительно так, а потом каждый раз уговаривал себя, что ошибся.       — Я тебя люблю, Тош.       — Я знаю, — произносит с точно такой же интонацией, как Лëша тогда на балконе. Федя даже вопросительно смотрит на него. — Лëшу ты тоже любишь? И он тебя, — как-то слишком печально. — А я люблю его. И тебя, Федь, люблю. Ты мне веришь?       — Да. Почему я должен не верить?       — Потому что я та ещë сволочь, которая вечно даëт тебе надежду, а потом говорит катиться на хуй. — Федя усмехается. — Если честно, я в шоке, что ты упорно продолжаешь меня добиваться. У меня никогда такого не было. Я думал, что так не бывает. Мне кажется, что даже Лëша, будь он на твоëм месте, уже забил бы. Хотя странно вас сравнивать... Я не знаю, что делать. Я ни хуя не понимаю. Я даже себя, блядь, не понимаю.       — Если мы все друг друга любим, то разве не очевидно?       — Не неси херню. Ты серьëзно думаешь, что отношения втроëм — это возможно? Я в этот бред не верю. Нельзя одинаково любить двоих. Кому-то всë равно достанется меньше, постепенно он станет лишним и уйдëт.       — По твоей логике, мы и дружить втроëм не могли. Но мы же это делали.       — Ага, и чем это кончилось?       — Вы ушли сами. Мы могли попытаться объяснить всë Дэну. Вы остались бы в организации, наша дружба не сломалась бы. Скорее всего, она плавно переросла бы в то, что происходит сейчас, но это было бы не так болезненно.       — Федь, это всë равно полный бред. Как ты себе это представляешь? Ну, допустим, живëм мы втроëм, спим, не знаю... Блядь.       — Что?       — Господи, да я же всю жизнь в этих грëбаных отношениях втроëм, — с ужасом произносит Антон и закрывает глаза ладонью. — Лëша постоянно меня с кем-то делил, пусть и не всегда знал об этом. То с Пашей, то со спонсором каким-нибудь, то ещë... Нет, мне точно не нравится эта идея.       — Знаешь, в чëм твоя проблема, Тош? Ты постоянно всë сравниваешь с прошлым и пытаешься найти сходства. И ты реально каждый раз их умудряешься находить, а потом сразу делаешь вывод, что раз нашëл, то это плохо, так делать нельзя. Ты пойми, что сейчас всë не так. Что вокруг люди совершенно другие, что ситуации разные.       — Может быть, ты и прав. Не знаю, наверное, я очень тупой и доверчивый, но мне хочется на этом остановиться, решить, что ты всë верно сказал, и успокоиться... Видишь, Федь, как у меня настроение быстро меняется? В последнее время это происходит слишком часто, и мне даже страшно как-то. Надеюсь, это действительно просто Питер виноват. А ещë, Федь, я пока не готов. Можно немного подождать? Я подумаю и решу, хочу ли я этого всего, ладно?       — Конечно. Я тебя не заставляю и не хочу, чтобы тебе это не нравилось.       — А мы можем... ну, типа... — Антон кусает губу, пытаясь сформулировать мысль так, чтобы она не звучала слишком наивно. — Как бы, чтоб я думал, но мы при этом встречались? Ну, чтобы можно было, как сегодня, гулять ночью, целоваться, сидеть вот так рядом. Или я слишком дохера хочу, и это будет нечестно по отношению к тому же Лëше?       Федя улыбается, проводит тыльной стороной ладони по щеке Антона.       — Можно, Тош. Тебе всë можно.       Тем более, что Лëша тоже задумался. Ещё вчера, когда просил не трогать себя весь этот долгий день, он добавил, что ему надо подумать, что он тоже как-то запутался и ничего не может толком понять. Пусть разбираются. Федя согласен подождать, сколько надо. Ждал и верил два года, сейчас тоже не переломится.       В небоскрёб они с Антоном возвращаются под утро. Долго целуются у двери, при этом Антон не хочет снимать с плеч Федину куртку. Одновременно с этим Антон нажимает на ручку двери, которую Игорь не закрыл, что, кстати, довольно удивительно для такого человека, как Акинфеев.       — Эй, а в смысле? — не понимает Федя, когда дверь закрывается прямо перед его носом.       — Иди к себе, — со смехом произносит Антон, прислоняясь спиной к обратной стороне. — А я устал и хочу спать.       — Я, между прочим, тоже.       — Вот и спи у себя. Ты же сам знаешь, что вдвоём мы точно спать не будем.       — Хоть бы куртку вернул тогда, блин.       — Завтра отдам. А может и не отдам. Она мне нравится, — улыбается Антон, прижимая куртку к себе.       — Учти, что у меня не так много вещей. Все подарить не смогу.       — Когда все твои вещи окажутся в моей комнате, Федь, ты переедешь. Будем жить вместе.       — Серьёзно? — удивляется Смолов, который до этого момента считал их разговор не более, чем шуточным. Но последняя фраза Антона звучала слишком убеждённо. За дверью молчание, однако Федя почему-то уверен, что Антон пожал плечами и покивал головой. — Я тебя люблю, Тош.       — И я тебя. Спокойной ночи, Федь.       — И тебе.       Антон, всё ещё прижимая к себе куртку, сползает по двери на пол, глупо улыбаясь. Впрочем, Федя бы назвал это милым. Антон впервые за последние полгода чувствует себя по-настоящему счастливым. Таким невероятно влюблённым, как в тот год, когда они начали встречаться с Лёшей.       А Федя, нехотя отходя от двери, вдруг вздрагивает, замечая Мишу, стоящего около своей комнаты.       — Боже, ваши гейские драмы сведут меня с ума, — зевая, произносит Кержаков. — Советую поменьше орать, а то Артём там, наверное, уже со стаканом у стены прыгает.       — Игорь его простил? — спрашивает Федя.       — Ага. Сам, причём, был в шоке, что легко согласился за салат и мелодрамы. Удивительные вы все люди, конечно.       Миша ещё раз зевает — подняться в пятом часу утра всё же было слишком неожиданно и внезапно — и возвращается к себе в комнату, напоследок махнув Феде рукой.

***

      О том, что между Федей и Лёшей что-то есть, часть догадалась спустя три дня и то на уровне фантастических теорий. Через неделю практически все были уверены, что между ними что-то есть, а ещё через два дня Федя решил прекратить непонятные слухи и с разрешения Лёши рассказал обо всём Головину, как говорится «чисто по секрету». Конечно же, Саша не мог молчать. Он рассказал Александру, их случайно подслушал Андрей, растрепавший всё Данилу и Славе, хотя последнему было перманентно пофиг, зачем-то поделился с Далером, который сначала не расслышал, будучи занятым работой, а потом поднял брови вверх и просто пожал плечами. Ну, короче, рано или поздно всё докатилось до Артёма, а где Артём, там все остальные.       О том, что между Федей и Антоном тоже что-то официально есть, все узнают через пять часов. К десяти утра этаж стоит на ушах, и это Артём даже рта не раскрыл. Как все догадались, что вчерашняя встреча закончилась удачно для Смолова, остаётся секретом коллективной интуиции, а если быть честными, то лишь слепые не заметили бы перемен. Разумеется, все разговоры за завтраком только вокруг троицы и крутятся этим утром.       — Погодите, выходит, они уже все втроём вместе или как? — хмурится Саша, сопоставляя одно с другим.       — Да нет, мне кажется, что Федя с Лёшей и Федя с Антоном, а вот Антон не с Лёшей, — крутя пальцами по столешнице, чтобы практически наглядно всё объяснить, произносит Александр, внезапно решившись поучаствовать в общих обсуждениях.       Даже далёкий от сплетен Илья не смог устоять и поддался течению. Более того, Кутепов вынес всё за пределы Питера, позвонив Роме и радостно сообщив, что наконец-то часть проблем из их коллектива исчезнет, ведь Миранчуки и Смолов сошлись. Потом, правда, выяснилось, что сошлись они не совсем вместе, так что Илья перезванивал и информировал Рому заново, прося забыть тот бред, что он нанёс десять минут назад. За спиной у Ромы сидел Андрей Сергеевич, который, многозначительно хмыкнув, назвал это всё Санта-Барбарой и добавил ещё что-то, что никто не расслышал.       — Это так странно, я был уверен, что Лёша и Антон никогда не расстанутся, — задумчиво говорит Игорь, помешивая кофе в турке.       — Все так думали. Вот только я не понимаю, как же это Федя будет встречаться с ними двумя, — встревает Андрей.       Он пока ещё ничего не рассказывал Данилу, оберегая его тонкую душевную организацию. Возможно, Круговой уже был в курсе, и для его друга тогда всё стало бы куда проще и легче, а, может быть, отвергал все слухи, отказываясь верить во всё неприятное для себя. В любом случае, Данил из комнаты со вчерашнего вечера не выходил, Андрея это беспокоило, но он не решался предпринимать хоть что-то, пока не поест.       — Да как? Легко! — заявляет Артём. — Феденька у нас тот ещё любитель посидеть на двух стульях сразу.       — В настоящем контексте это звучит несколько неприлично, — замечает Далер, настраивая какую-то радиостанцию в магнитофоне. У него удивительным образом они умудрялись каждый раз сбрасываться.       — А в отношении Смолова и Миранчуков ничего приличного и быть не может, — продолжает Артём. — Я искренне охуел, когда понял, что они ещё не трахались.       — Артём, блядь! — одновременно выкрикивают Саша и Игорь.       — А чё? Надо смотреть на вещи реально.       Так они и живут целую неделю. Федя с Лёшей, Федя с Антоном, но всё это совершенно друг с другом не взаимосвязано. Более того, отношения с каждым из близнецов у него разные.       С Лёшей Федя завтракает, слушая его тихие задумчивые мысли, которые он иногда решается озвучить. Федя в какой-то из дней кладёт ладонь ему на колено, возможно, неосознанно, потому что в этот момент пытается вникнуть в статью, читаемую Далером вслух специально по просьбе Славы. Лёша замирает, краснеет, и Феде приходится неловко убрать руку. Больше они к этому не возвращаются.       Федя читает Лёше стихи. Он никогда раньше не подумал бы, что будет заучивать наизусть Пушкина и Фета, которых даже в школе предпочитал игнорировать. Он рассказывает всё это Лёше при любом удобном случае или в минуты внезапного молчания. А Лёша улыбается и смущённо говорит, что Есенин ему нравится больше. Дальше Федя учит только Есенина.       Каким-то невероятным образом Федя вдруг узнаёт, что Лёше нравятся фиалки, и он действительно дарит ему небольшой букет. Несмотря на неожиданный и довольно странный подарок, Лёша рад ему так, будто мечтал о нём всю жизнь, и даже целует Федю в губы впервые с начала их отношений. Этот момент Федя запоминает надолго и думает, когда в следующий раз лучше подарить Лёше фиалки.       Лёшу нельзя трогать, на него можно влюблённо смотреть, его можно целовать в щёку, иногда брать за руку, и, конечно, ненавязчиво обнимать, потому что любое действие за этими рамками должно быть заранее оговорено, а Феде периодически слишком неловко спрашивать. Ему кажется, что вопросами он только увеличивает напряжённость ситуации, поэтому проще ждать мгновения, когда Лёша сам сделает ещё один шаг.       Оттого удивительнее, что именно Лёша приходит к Феде ночью, чтобы просто поспать. Он говорит, что ему так гораздо спокойнее, и Федя на самом деле рад, что может подарить ему это спокойствие одним своим существованием. Лёша всегда обнимает его во сне, утыкается носом в плечо или бок, в зависимости от того, как лежит сам Федя. Но утром Лёша обязательно быстро исчезнет и, скорее всего, попросит себя не беспокоить какое-то время. И это время Федя гарантированно проведёт с Антоном... Впрочем, о нём позже.       Феде нравится говорить Лёше комплименты, над которыми всегда долго думает, потому что не хочет банально и хочет красиво. Лёша всегда отводит взгляд в сторону и пытается сказать, что это лишнее, но в душе ему, конечно, очень приятно, и Федя это прекрасно чувствует. С Лёшей Федя почему-то вспоминает самые лучшие моменты из прошлого, чаще всего из жизни в Краснодаре до знакомства с Ингой, которые тут же рассказывает. Лёше нравится слушать. Он так увлечён любой историей, будто сам участвует в ней или точно присутствует при её совершении. Однажды Федя даже забыл, о чём рассказывал, потому что посмотрел на заинтересованного Лёшу и не смог отвести взгляд. И тогда Лёша впервые не смутился, а называл Федю дураком, ткнул в плечо и пожаловался, что эта история была самой интересной из всех, а ему не дали узнать концовку.       Сам же Лёша, если и вспоминает, то всегда приходит мыслями к Антону, потому что вся его жизнь крутилась только вокруг брата. При этом, Лёша ведёт себя так, словно они с Антоном не ссорились, просто по какой-то причине сейчас живут раздельно, а так всё совершенно по-прежнему. Федя хочет спросить, собирается ли Лёша с ним мириться, но потом передумывает, решая, что не стоит пока лезть. Может быть, они придут к примирению сами.       В любом случае, из Лёшиных воспоминаний Федя узнаёт, что Антон, оказывается, очень романтичная личность с богатой фантазией. Поэтому внезапная ночная прогулка по городу, проникновение в закрытый парк или что-то похожее — это совершенно нормально, типично, а Лёша так вообще был бы в восторге. Однако все свидания Лёши и Антона обычно отличались спокойствием, милой романтикой и отсутствием любого экстрима, потому что где Лёша, а где экстрим и все возможные риски. Федя понимает, что только с ним Антон может совершать такие смелые и безбашенные поступки, видимо, почувствовав в Смолове тягу к этому.       И вот теперь точно об Антоне. С ним Федя проводит середину дня, иногда вечера, пару раз часы ночи. Всё зависит от того, хочет ли в это время Лёша какого-то общения и внимания, но обычно он занят своими мыслями, закрывшись в комнате или ходя по этажу, останавливаясь неожиданно посреди коридора. Впрочем, в Питере резко потеплело, и Лёша мог долго стоять на балконе, наслаждаясь погодой и одиночеством, помогающим разложить по полкам все слова. А Федя тогда идёт к Антону, который обычно только-только просыпается, потому что по ночам ему теперь заснуть не удаётся. Он знает, почему, и он совершенно не хочет никому в этом признаваться, ведь слишком глупо, как-то по-детски даже.       Но, кажется, что рано или поздно Лёша с Антоном должны быть одновременно свободны, и тогда у Феди обязательно возникнут проблемы. Такого не происходит, и Федя ещё больше уверяется в мысли, что у близнецов есть какая-то телепатическая связь. Когда Лёше нужен Федя, то Антон находит себе различные дела на вечер, пусть иногда даже совсем неожиданные для него самого, и Федя со спокойной совестью проводит время с его братом. Когда он гуляет с Антоном до ночи, именно в этот день Лёша может спокойно спать один, его даже не мучают кошмары, из-за которых, собственно, он вообще к Феде и приходит. Смолов мог бы задуматься, мог бы спросить у них самих, как это получается, но решает просто радоваться судьбе. Она ведь помогла ему и ещё кое в чём. Именно в те две недели, как Федя пытается устроить свою жизнь с близнецами, к которой он шёл достаточно долго, Денис оставляет их втроём в покое, не давая ни одного поручения. Остальные члены двух организаций занимаются поисками подчинённых Широкова, выполняют рядовые задачи, отложенные в долгий ящик ещё при Юрии Валентиновиче. Троица отдыхает, решая свои личные проблемы. И, может быть, Денис со свойственной ему проницательностью специально даёт им время, прекрасно зная, что пока их можно заменить кем-то другим. Однако Федя склонен полагаться на мысль о судьбе, наконец-то, улыбнувшейся ему... Но вернёмся к Антону.       Антону нравится, когда слушают его, а ещё он терпеть не может, когда его перебивают, и если кто-то попытается это сделать, то мгновенно ощутит на себе волну резко вспыхнувшей нелюбви. С Антоном можно говорить, о чём угодно, даже о каком-нибудь невероятном бреде, который Феде и в голову не приходил. В среду, кажется, Антон с таким энтузиазмом рассказывает ему свой сон про то, как он менял шторы в комнате, что Федя совсем не понимает, как может внимательно слушать настолько дурацкую историю, как он вообще искренне улыбается, а не пытается побыстрее перевести тему. Будь на месте Антона хотя бы Артём, тоже часто несущий полную ересь, Федя бы уже попросил его заткнуться.       Читать Антону стихи или дарить цветы бесполезно, потому что он только посмотрит удивлённо и фыркнет, что он, вообще-то, не девушка какая-то, чтобы восхищаться подобным. От подарка не откажется, но даст понять, что ему это не нужно. И вдруг выясняется, буквально опытным путём, что Антон обожает сладкое. Лёша этот факт подтверждает. А начинается всё с того, что кто-то оставляет пакет с конфетами на журнальном столике в гостиной — все приписывают это Данилу с Андреем, — и в тот же день, так совпадает, что Федя был с Антоном в гостиной. Во время очередного бесконечного разговора, охватывающего сразу все темы мира, Антон раскрывает пакет, ведь он ничейный, и съедает все конфеты. Причём, он умудряется совершенно не отвлекаться, а как-то параллельно есть и говорить, попутно отсортировывая конфеты, деля их на вкусные, не очень и вообще плохие, которые тоже в конце концов съедает, потому что больше ничего не остаётся. Федя делает вид, что не заметил, но на следующий день приносит Антону коробку конфет.       — По какому поводу? — удивляется Миранчук, внимательно рассматривая коробку, крутя её со всех сторон.       — Просто.       — То есть цветы и стихи не зашли, ты решил попытаться с конфетами? — пытается убедить, что ему и это неинтересно, но сам открывает крышку, предварительно поругавшись на неё, ведь открывалась слишком непросто.       — Делать мне больше нечего, думать, что бы тебе подарить.       — Ну и прекрасно, а то я уже решил тебя бросить. Нафиг мне эта банальщина? — произносит, целиком засовывая одну конфету в рот.       — Вкусно?       — Ага.       Уже через пару часов от коробки ничего не остаётся, и Антон удивляется, как же так получилось. Федя смеётся во весь голос.       Антона трогать можно, даже нужно, потому что он очень тактильный и ему необходимы объятия, поцелуи, а ещё взгляды. Феде никогда не смотрели в глаза настолько долго. А Антон делает это каждый раз, когда поворачивается к нему. С Антоном классно целоваться, и делать это можно так же бесконечно, как и разговаривать с ним. Поэтому любой разговор прерывается поцелуем, а всякий поцелуй разрывается вопросом с последующими ответами на него. При этом, именно Антон придаёт поцелуям особенное значение. Нельзя целовать человека в губы, если ты его не любишь, если ты не думаешь о том, чтобы провести с ним всю оставшуюся жизнь.       Однажды Лёша спрашивает:       — А тогда, два года назад, вы целовались? — чем ставит Федю в тупик, потому что вопрос не вытекал не из чего.       — Вроде бы, да... — уклончиво говорит Смолов, ведь даже не знает, что лучше ответить, может, Лёше будет неприятно услышать правду.       — Значит, он тебя действительно любит.       Федя не спрашивает дальше, он просто верит, что так на самом деле и есть, что со временем Антон не пересмотрел свои взгляды, а тогда поцеловал его не из-за необходимости и обстоятельств, а потому что хотел.       Во вторник же Андрей всего лишь собирается схватить что-нибудь с полки в холодильнике, ведь время обеда ещё не пришло, зато голод уже пожаловал, и с этим надо что-то делать. Вот только на кухне Андрей обнаруживает Федю с Антоном. Последний сидит на столешнице тумбы, обхватив одной рукой Смолова за шею, в другой держа глубокую тарелку с творогом над их головами, и, прикрыв глаза, отвечает на Федины поцелуи, периодически улыбаясь сквозь них.       — Ладно, пожру потом, — вздыхает Андрей, заставляя парочку оторваться друг от друга. — Вы это, ну типа в комнату бы шли, а? Классно, конечно, что вы сошлись и всё такое... Я за вас рад, ага... — Мостовой чешет затылок, подбирая слова, а если быть точнее, то выискивая их где-то в районе пола. — Короче, вы тут другим не мешайте только, окей?       — Да без проблем, — хором произносят Антон с Федей, а когда Андрей уходит, поворачиваются друг к другу и прыскают со смеху.       — Какой ужас, позорище, — говорит Антон, утыкаясь лбом в Федино плечо. — Нам уже выговаривают. Ещё и всякие Андреи. Ты представляешь, как мы вообще со стороны выглядим?       — Мы выглядим прекрасно.       Странно, но в комнату они действительно не могут пойти. Всё неожиданно упирается в Антона, который не хочет пускать Федю к себе, да и к нему не идёт, всячески отговариваясь. Смолов не понимает, в чём проблема, на что Антон говорит:       — А как ты думаешь, мы в комнате сможем просто сидеть и болтать? Или только целоваться?       — Почему нет?       — Потому что это мы, Федь. А я не хочу наступать на те же грабли.       Под символическими граблями Антон подразумевает тот вечер два года назад, когда они в последний раз были вместе в комнате Феди. Может быть, вечер был неплох, в целом... Вот только его концовка, когда Антону пришлось уходить, когда это означало расставание на долгое время, совершенно не порадовала, и никто не хочет это повторять, а Антон уверен, что стоит им сейчас поторопиться, и всё откатится обратно. Однако ни Антон, ни Федя, ни тем более Лёша уже не найдут в себе сил снова собрать их вместе, втроём, хоть в каком варианте, обратно.       Что касается комплиментов, то Антону Федя говорит вещи, может быть, не слишком красиво построенные, зато искренние, настоящие, по существу. Если ему нравится, как Антон смеётся, то так и скажет, если у него улыбка красивая, значит, об этом надо сообщить. Незачем подбирать все эпитеты этого мира, когда суть в том, что видишь. Всё иногда бывает слишком просто и без каких-либо подводных камней.       А ещё с Антоном невозможно думать о прошлом. С ним хочется жить в настоящем, в ту секунду, в которую он стоит рядом.       — Ты не хочешь помириться с Лёшей? — спрашивает Федя в субботу.       В этот удивительный день Антон всё-таки соглашается посидеть у Смолова в комнате, но делает это, скорее, из-за невозможности быть где-то ещё. Кухню заняла команда Жиркова, потому что Слава решил устроить им какое-то профилактическое собрание. В гостиной Саша и Александр рассматривали картины с таким видом, будто посетили Третьяковку. В общем-то, туда Антон их и послал. В библиотеке расположился Илья, ожидающий, когда Далер освободится от собрания, и они пойдут работать, потому что ключ от местной компьютерной был только у Кузяева. При этом, сам Илья тоже не скучал, он позвонил Роме, и в тот момент, когда Федя с Антоном уже подумали, что ушли от всех, Илья увлечённо рассказывал, как позавчера ходил по продуктовому кругами в поисках муки определённого помола. Зачем Илье вообще понадобилась мука, Антон узнавать не захотел. Даже в чёртовой бильярдной комнате, про которую, казалось бы, все забыли, Игорь с Артёмом, видите ли, устроили себе матч. Оставался только балкон, но именно сегодня в Питере бушевал ветер, особенно ощутимый здесь, рядом с гаванью, и Федя сказал, что ни в коем случае не пойдёт сам и Антона не пустит. Хватит им и того дня, когда они бегали по заливу.       Кстати говоря, вчера у них тоже было свидание. И опять не обошлось без неординарности. Антону вдумалось залезть на крышу. Это же так романтично! Вот только, чтобы залезть на крышу, нужен был какой-нибудь дом, а чтобы попасть в дом, нужны ключи от него. Можно было помечтать о том, чтобы Антон каким-нибудь адекватным способом раздобыл ключи, но он, конечно же, этого не сделал. Он одолжил у Головина его уникальную коллекцию отмычек всех возможных видов, дождался, пока один из жителей выбранного в жертву дома выйдет из подъезда, а потом вскрыл с профессионализмом бывалого домушника дверь, ведущую к крыше. Вопросов у Феди было много, но ему не дали раскрыть рта, заткнув поцелуем. И нет, свидание действительно получилось романтичным и вообще прекрасным, просто кое-какие моменты вызвали лёгкое недоумение.       А вот теперь Антон вместе с Федей сидит на диване в его комнате. Он так подозрительно косился на этот предмет мебели, словно тот был проклят, но всё-таки согласился сесть. Правда, не на диван, а к Феде на колени. Впрочем, разве есть какая-то разница?       — Ну, так что? — ещё раз интересуется Федя, потому что Антон пытается проигнорировать вопрос.       — Почему ты спрашиваешь? Разве это важно?       — Это очень важно, Тош. Вы уже две недели не разговариваете, живёте раздельно и вообще делаете вид, будто кого-то из вас не существует.       — Бывает. Многие ссорятся, — говорит Антон, пожимая плечами. Федя берёт его двумя пальцами за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Да не получится, Федь. Я бы хотел, но...       — Но?..       — Но я мудак. Я всё испортил. Я наговорил ему всякого тогда, совершенно не думал, что нёс. Лично я себя никогда не простил бы.       — Лёша раньше всегда тебя прощал.       — Ага. Но должно же ему надоесть. Вот я думаю, этот момент наступил. Как он, кстати?       — Вроде хорошо, только в последнее время часто хочет побыть один. Он думает о чём-то, но не говорит, о чём конкретно. Я его не трогаю, потому что мало ли. — Антон закусывает губу, печально вздыхая.       — Федь, а ты умеешь готовить? — внезапная смена темы уже не удивляет Смолова. В разговорах с Антоном это происходит постоянно.       — Ну, допустим. А что?       — Да так, просто поинтересовался. На будущее.       — Ты хочешь, чтобы я тебе готовил?       — Вот ещё! Ты за кого меня принимаешь? Я прекрасно сам себя прокормлю.       — Бутербродами и крепким чаем, иногда с конфетами? Ах, простите, мы ещё йогурты открывать умеем. — Возмущению Антона нет предела. — Я вчера почитал состав к этой херне, которую ты купил. Ты в курсе, сколько там всякой дряни?       — Они вкусные!       — Там красители и крахмал! А ещё непонятные добавки и что-то ужасное, чего я даже не знал.       — Они всё ещё вкусные! И вообще, может быть, это моя мечта детства.       Федя качает головой, улыбаясь. Какие же близнецы разные, и как они прекрасны в своих различиях. И, наверное, на самом деле, если абстрагироваться от всего, ужасен тот факт, что они не смогут друг без друга. Банально не выживут. Лёша убьёт себя самокопаниями и одиночеством, а Антон... Антон просто помрёт через месяц с такими-то навыками самостоятельности. Они друг другу нужны. Они друг друга дополняют, как две стороны одного человека.       — У тебя очень красивые глаза, — говорит Федя, проводя ладонью по щеке Антона.       — Осторожнее восхищайся. Ты в курсе, что все, кто так говорил, уже мертвы? Вот вам с Лёшей пока повезло, но вдруг.       — Но ты же нас не убьёшь?       — Я подумаю, — усмехаясь, произносит Антон.       Он молчит достаточно долго, что для него необычно, рассматривая Федины татуировки. Смолов менять привычки не любил, поэтому продолжал ходить даже по чужому небоскрёбу полуодетым, совершенно не понимая праведных возмущений Славы, который всегда смотрел на него, как на нечто вопиющее. А когда Андрей заявил, что тоже так теперь будет ходить, Грулёв разразился скандалом и пообещал донести свою жалобу до Юрия Валентиновича, если Мостовой действительно рискнёт так поступить. Тот пробухтел что-то о том, что они не в монастыре живут, и сейчас бы, в двадцать первом-то веке, ещё за внешний вид выгонять. Впрочем, рисковать в самом деле не стал, но, возможно, его отговорил Данил.       — А разве такая у тебя была? — спрашивает Антон, указывая на небольшую татуировку чуть выше сердца, практически сливающуюся с огромной саратовской стеной на груди Феди.       — Полгода назад сделал.       — И что она значит? L&T, — Антон невесомо проводит указательным пальцем по витиеватым переплетённым буквам. — Красивая.       — Это имена. Первые буквы.       — Чьи? — Федя удивлённо поднимает брови. Вообще-то, уже кто угодно бы догадался. — Серьёзно? Нет, правда?       — Ну, да.       — А почему тогда буква «Т»?       — Ты же Тоша.       Кажется, что Антон впервые немного краснеет.       — Для Инги тоже такая есть? — Федю немного настораживает, что Антон запомнил имя его прошлой девушки, которую Смолов, хоть и считал своей первой любовью, в принципе, уже практически забыл.       — Нет.       — Почему?       — Не знаю. Не захотел.       Антон прижимается губами к губам Феди, обхватывая его лицо ладонями. Чуть-чуть прикусывает нижнюю, ведёт по ней языком, чувствуя Федины объятия и то, что его укладывают на спину, нависая сверху. Он знал, что так и получится, что не смогут они просто сидеть и разговаривать, будучи совершенно одни.       — Какое сегодня число? — вдруг спрашивает Антон, упираясь в плечи Смолова.       — Что? Пятнадцатое, кажется.       — Вот, блядь.       Он вскакивает на ноги, поправляет одежду, а потом кидает быстро: «Я, наверное, ещё приду». Только Федя решает идти следом, и так они оказываются вдвоём перед дверями комнаты, где теперь живёт Лёша. Антон сильно и громко стучит по ней кулаком, будто намеревается выломать, но по ту сторону лишь тишина.       — Что случилось? — обеспокоенно произносит Федя.       — Сегодня блядское пятнадцатое июля!       Смолов начинает припоминать, что, кажется, именно в этот день у близнецов случилось что-то страшное. Когда до него доходит, что именно, Лёша уже открывает дверь. Стоит с накинутым на плечи одеялом и вообще не понимает, почему вдруг Антон практически сносит его с ног, обнимает, спрашивает, всё ли в порядке, и безостановочно целует, куда придётся.       — Да я поспать решил просто, — медленно отвечает Лёша, вопросительно смотря на Федю, однако тот тоже понимает мало. Да, сегодня у близнецов очередная годовщина личной психологической травмы из детства, но не думают же они её отмечать. Тогда зачем было врываться к Лёше?       — Точно всё хорошо? Прости меня, Лёш. Я такой идиот.       — Я не хочу лезть, но кто-то может объяснить, что случилось? — просит Федя, чувствуя себя лишним.       Лёша хватает его за руку, не переставая при этом гладить Антона по спине, и втаскивает в комнату. Они все втроём садятся на кровать и долго молчат. Антон смотрит на брата, тот всеми силами показывает, что беспокоиться за него не стоит, всё на самом деле неплохо. Но разве Антону этого достаточно? Нет, он снова порывисто обнимает Лëшу, так же крепко и с такой же любовью, как совсем недавно обнимал Федю, только эмоция в этом действии совсем другая. Он хочет поддержать, хочет показать, что брат не одинок, что рядом всегда есть те, кто поможет. Антон до настоящего момента не ощущал так сильно, насколько же они с Лëшей нужны друг другу. Знал, но не чувствовал. Чувствовал, но не до наибольшей степени, как теперь.       — Раньше, — подчëркивая это слово, говорит Лëша, — пятнадцатого июля каждого года со мной кое-что происходило. Это начиналось постепенно и чем-то напоминало депрессию. Бывало, я сбегал из дома среди ночи, просто потому что хотел быть один. А Тоше приходилось меня искать чуть ли не с полицией. Однажды ему удалось обнаружить меня только утром на остановке в километре от дома. Наверное, это было чудо, и ему ужасно повезло, ведь мог и не найти. Ещë раньше, — снова выделяя, — меня накрывало несколько раз за год, всегда с такой силой, как пятнадцатого числа, но потом это стало постепенно проходить. В последнее же время со мной вообще практически всë хорошо. Я больше не впадаю в депрессию, меня не преследуют суицидальные мысли, даже кошмары не снятся и нет фантомных ощущений, какие были в тот день. Понятно, что полностью это, наверное, никогда не пройдëт. Будет проявляться то в одном, то в другом. Вот только в эти две недели... Не знаю, может быть, это как-то связано с тем, что мы с Тошей поссорились, — Лëша проводит ласково рукой по волосам брата, замечая, какой у того вмиг становится несчастный вид. — Не бери в голову, — говорит ему. — Всë хорошо. Ты ни в чëм не виноват, — касается губами лба. — В общем, в эти две недели меня снова стали преследовать кошмары и ощущения. Не такие сильные и страшные, как раньше, но они всë равно вернулись. И ещë навязчивое желание остаться в одиночестве.       — Я не знал... — растерянно произносит Федя. Теперь он тоже чувствует свою вину. Он ведь слушал Лëшу и спокойно его оставлял, будучи уверенным, что тот сам знает, что делать.       — И слава богу, что ты только сейчас об этом услышал. Я представляю, как ты стал бы носиться со мной, переживать и вообще, — усмехается Лëша. — Нет, за заботу, конечно, спасибо, но не надо перегибать. К тому же, ты всë равно мне здорово помог.       — Как?       — Я заметил, что когда сплю рядом с кем-то, с тобой или с Тошей, то у меня кошмары проходят, да и в принципе спокойнее себя чувствую. Не так страшно.       — Вот, что ты тогда имел в виду, — шëпотом говорит Антон.       — Ну, да. Просто надо было попытаться объяснить получше, а то ты меня неправильно понял.       Лëша прижимает к себе брата одной рукой, одновременно с этим переплетая пальцы свободной руки с Федиными. Так и сидят в тишине. Удивительно, но после сказанной только что информации совершенно нет никакого чувства тревоги или напряжения, наоборот, становится спокойно и умиротворëнно. Особенно, когда знаешь, что рядом с тобой сидят самые дорогие люди на свете.       В дверь стучат, и Лëша с неудовольствием отзывается, что она открыта, поэтому, если кто-то хочет войти, пусть входит, хотя никому из присутствующих этого не хотелось бы. В коридор буквально влетает Андрей, впрочем, в своей излюбленной манере.       — О, круто, что вас тут трое. Меньше бегать. Короче, собирайтесь, там ваш Денис Дмитриевич разосрался с нашим Валентинычем. Слава сказал только что. Оба приказали срочно всем быть в кабинете. Согласен, ничего непонятно, но какой-то пиздец.       Протараторив это, Андрей уносится дальше, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Лëша, Федя и Антон видят, как по коридору быстрым шагом проходит Головин вместе с Александром. По пути они из чистого любопытства заглядывают внутрь комнаты и спрашивают, не в курсе ли кто-нибудь, что именно случилось. Но ответом им только отрицательные мотания головой.

***

      В жизни Дениса и Марио всё прекрасно. Пожалуй, они были немногими из всего коллектива «Ригеля», кому удалось превратить свои отношения в нечто идеальное. Впрочем, нельзя сказать, что кто-то из них этого не заслуживал. Денис, мечтавший о счастливой любви, о человеке, который будет переживать вместе с ним и за него, который сможет поддержать и выслушать, дать то, что ему запрещали всю жизнь, из-за чего он однажды чуть не погиб. Денис воплотил свою мечту, найдя именно того, с кем мог бы провести все уготованные ему дни, пусть их даже оказалось бы чудовищно мало. Главное, что на их протяжении он был бы совершенно, абсолютно счастлив. Ну и Марио, никогда до встречи с Денисом не испытывавший чувство любви, потому что было банально не до него, когда приходилось думать о куске хлеба, способах выбиться в люди и просто достичь чего-то большего, чем всё твоё окружение, опустившееся до самого дна. Марио, которому удалось дважды столкнуться с преступностью в наиболее жестоком её проявлении и выжить, действительно выкарабкаться, пусть и не без доли удачи. Без неё в жизни вообще очень тяжело и непросто, практически нереально.       Денис и Марио считали, что были созданы друг для друга. В их общем представлении жизнь обоих, в принципе, началась только ради ноябрьской встречи в здании «Ригеля», куда Фернандеса привёл Саша. Всё было ради первого заинтересованного взгляда Дениса, пробирающегося под кожу, достающего до души и понимающего всё без лишних слов, да и вообще без любых слов.       С самого начала, с момента признания, у них не было ни одной серьёзной ссоры. Да, Марио часто обижался на то, что Денис практически ничего ему не рассказывал о своих проблемах в организации, о переживаниях, связанных с работой, и плохих новостях, поступавших два года назад чуть ли не каждый день. Денис пытался объяснить, иногда срываясь на крик и неконтролируемое возмущение, что иначе он не может, ведь он пытается уберечь Марио от лишних потрясений, которые могут стоить ему нормальной, психически здоровой жизни. Но всё равно это никогда не перерастало во что-то губительное для их любви, они всегда приходили к общему решению, всё равно Денис рассказывал о своих опасениях и тревогах, а Марио, стойко принимая непростую информацию, разбирался в ней и давал нужные советы. Если же сил разобраться у него не находилось, он обязательно обещал помочь хоть как-то, даже чисто на мотивирующих словах. Денис считает, что именно благодаря Марио, всегда бывшему рядом в самое непростое время, им удалось построить крепкий коллектив, пусть и трещавший по швам дважды, благодаря Марио, они и «стрелу» выиграли, потому что смогли откинуть лишние переживания, оставили их до лучших дней, собрались и вышли против «Империи» с гордо поднятыми головами. Просто Денис смог собраться и не забивать голову ненужным, вспомнил, чему его учили всю сознательную жизнь. Любой коллектив, как та самая рыба, гниёт с головы, но с головы он начинает и процветать. Да, это работает в обе стороны.       За два года Денис с Марио стали настоящей семьёй. Не обязательно иметь штампы в паспортах или какие-то другие документы, громко заявляющие о том, что двое людей настолько любят друг друга, что готовы объявить это буквально всей стране, потрясая бумажками. Семья — это нечто большее, чем условности и общепринятые знаки. Семья — это состояние чувств, объединяющее людей, причём, необязательно именно в количестве двух человек. Их может быть и трое, и пятеро, да хоть десять. Ведь компания, в которой все друг другу доверяют, друг друга любят, в самом высоком смысле этого слова, которая вместе прошла через невероятное количество испытаний, не разбилась и выстояла — это тоже семья, верно? Если не хотите соглашаться, обратитесь к Саше Головину, и он очень доступно всё объяснит. В общем, Денис с Марио были тоже такой семьёй, входящей в семью бо́льшую. Их коллектив-семья, в целом, состоял как раз из этих маленьких, недавно образовавшихся на месте просто друзей и приятелей, семей.       С годами Денис стал относиться ко всему проще. Не то чтобы после «стрелы» с «Империей» ему уже было ничего не страшно, было, да ещё как, просто, видимо, прошёл какой-то определённый этап взросления, что ли. С ним стали считаться в преступном мире, он мог быть руководителем в самом прямом значении, мог откинуть личное, пока занимался работой. Не мешая одно с другим, но не отдавая предпочтение чему-то, а распределяя внимание поровну, действительно стало проще жить. К тому же, после «стрелы» Денису удалось во многом разобраться, понять суть большинства проблем, сжирающих преступный мир и его организацию в частности. Он на все вещи теперь смотрел по-другому. Даже на своего отца, отношение к которому практически всю жизнь было одинаково негативным. Но сейчас Денис понимал, что не всё придуманное его родителем было так уж плохо, просто нуждалось в некоторых доработках, а кое-что изначально было хорошим, просто не успел Дмитрий это реализовать. Зато успеет Денис. Может быть, немного изменив, может быть, чем-то дополнив, но сделает. Тем более, что часть задач переплеталась с посмертной просьбой Паши, и это существенно помогало Денису.       Перед ним был Широков и его «Рассвет». Роман Николаевич должен внушать страх одним упоминанием о себе в истории, должен заставлять всех трепетать перед собственным авторитетом и умением возрождаться из пепла раз за разом, добиваясь своего любыми методами. Но Денис не мог бояться, ведь Денис знал, как надо поступить. С Широковым его мало что связывало, поэтому не хотелось оттягивать с назначением новой «стрелы», которая обязательно встряхнёт преступный мир снова. Вот к Паше Денис испытывал дружескую привязанность, с ним была связана часть тёплых, таких редких, но всё же существовавших, воспоминаний из детства. Денис в Пашу по-настоящему, пусть и чуть-чуть наивно, верил, от него он ждал способности измениться. И Паша мог, Паша действительно мог избрать другой путь, Денис обязательно поддержал бы его, но Паша решил, что он в этом мире лишний, тем более, когда рядом с ним нет ни одного близкого человека. Кто-то бросил его, кто-то оказался не таким уж и близким, а кто-то, представлявший для него наибольшую ценность в тот момент, вообще погиб, кинувшись под пули, лишь бы Паша был жив. А Паша не захотел. Когда человеку не нужна жизнь, его никто не сможет остановить и переубедить. Нет спасительных слов, нет волшебных формул для действий, только чудо. Но Паша в чудеса не верил.       Зато Денис верил, может быть, не в чудо, но в судьбу. И если она решила, что всё должно сложиться так, то остаётся только смириться и качественно выполнить свою задачу. Например, исполнить волю друга, а также цель отца, ведь Широков должен был умереть ещё при Черышеве-старшем. Роман Николаевич не вызывал у Дениса никаких чувств, тем более, понимания. Единственное, что хотел выяснить Денис, почему он за столько не лет не смог смириться с существованием «Ригеля» и всего с ним связанного. Денис был уверен, что здесь есть какая-то, возможно, личная трагедия Широкова, и он должен её услышать перед тем, как нажмёт на спусковой крючок пистолета.       В субботу Денис довольно рано заканчивает все свои дела, может быть, где-то торопясь специально, ведь думает провести побольше времени с Марио. Их «время для двоих» начинается ещё в кабинете, куда Фернандес заходит, как обычно, по рабочим вопросам. Но всё быстро перерастает в прекращение рабочего дня. В конце концов, сегодня суббота, многие люди в стране вообще не работают, а те, кто всё же занят, укладываются в укороченный день. В Петербурге обычная жизнь с преступностью ходят под руку, поэтому вполне логично устроить себе законные выходные.       Они говорят о чём-то вообще несущественном и, наверное, довольно глупо выглядящем со стороны, но сейчас именно эта тема кажется самой важной. Денис улыбается и легко касается губами щеки Марио, заставляя того чуть-чуть вздрогнуть. Денис спрашивает, на что они потратят сегодняшний вечер, как всегда, долгий и потому важный. И именно в эту минуту в кабинет врывается Жирков.       Нет, он не выламывает дверь, но входит без стука, стремительным, в своей привычной манере, шагом приближаясь к столу. Он кидает на него какой-то конверт задней стороной кверху и возмущённо-вопросительно смотрит на Дениса и его помощника.       — Я понимаю, что личная жизнь кажется вам важнее судьбы организации, но могли бы хоть иногда интересоваться чем-то дальше выбора места для романтических вечеров, — произносит Жирков с той строгостью, с какой обычно разговаривает только со своей командой.       — Простите, что это? — спрашивает Денис, с лица которого мгновенно слетает лёгкая расслабленная улыбка. Выражение приобретает холодную невозмутимость, практически граничащую с отвращением и злобой. Рукой Денис указывает на конверт.       — А вы посмотрите. Проявите хоть какую-то заинтересованность в том, чем руководите.       Денис, не спуская с Юрия проницательного взгляда, берёт конверт, разворачивая его к себе нужной стороной. На лицевой стороне нет ничего, за что можно было бы зацепиться, кроме... Особенный знак поставлен в самом углу. Кроваво-красная эмблема, свидетельствующая об отправителе. Значит, письмо из «Рассвета». Денис достаёт сам лист бумаги, отмечая, что конверт распечатали до него, видимо, Юрий это и сделал, ведь он, по собственному же мнению, куда больше обеспокоен всем происходящим вокруг.       — Приглашение на «стрелу», — читает крупные буквы вверху листа Денис и усмехается. — Приглашение!       — Вы считаете это поводом для шуток?       — Нет, я считаю это поводом для внепланового собрания, Юрий Валентинович. А ещё, мне кажется, вы слишком много на себя берёте.       — Этому письму уже неделя! Вы прочитайте дальше, там стоит дата «стрелы», — машет рукой Жирков и в данный момент выглядит слишком уж нервно. — Из-за вашей недальновидности мы упустили целую неделю подготовки! Если бы Далер не полез в почтовый ящик за каким-то своим журналом, мы бы никогда не узнали о «стреле»! Что вы на меня уставились? Я бы посмотрел на вас в тот день, когда мы не приехали бы на «стрелу» и подписали бы себе смертный приговор!       — Простите, но кто же знал, что у вас в Петербурге такие важные сообщения до сих пор доставляют по почте, — говорит Денис, дёргая верхней губой. Очевидно, что он сдерживается из последних сил, подбирая слова и сохраняя самообладание.       — Это наша традиция!       — А мы в Москве уже давно живём в эпоху компьютеров и электронных писем. Советую и вам освоить, это несложно.       — Я вижу, чем вы в Москве живёте, — недвусмысленно Жирков бросает взгляд на Марио.             Скандал рождается мгновенно, вспыхивает, как спичка рядом с пламенем. Ни Денис, ни Юрий в выражениях не сдерживаются, и по кабинету разносится богатая на эпитеты ругань, перемешанная с резкими жестами, грозящими выйти за рамки простой перепалки. Марио думает, что ему тут делать нечего, надо кратко объяснить всё остальным и позвать их сюда. Ведь Денис говорил что-то о собрании, верно? Однако оставлять его здесь с Жирковым довольно страшно. Марио выдыхает, отбрасывает в сторону личное беспокойство и идёт выполнять свои прямые обязанности. Кое в чём Юрий прав, они уже упустили целую неделю, а в вопросах «стрелы» дорога может быть каждая секунда.