Тёмные хроники: Становление

      Незванный гость нагрянул под утро. Старинный замок и примыкающее к нему поселение купались в предрассветной мгле, и только птичий щебет нарушал тишину, что раскинулась на мили вокруг. Отшумел ночной дождь, одарив всё живое благословенной прохладой и крепким сном. Но вот — воздух в спальне хозяев замка словно разорвало когтями, и из этой раны хлынула жуткая, непроглядная тьма. Шагнувший вслед за ней аэтерна щелчком пальцев зажёг свечи в канделябрах, и женщина, подскочив на кровати, испуганно вскрикнула: выглядел он так, будто от смерти его отделяет одно мгновение и — чьё-то нечестивое желание. Вжавшись в подушки, дрожа всем телом, хозяйка замка на ощупь нашла руку супруга и поразилась тому, насколько же она холодна. Женщина хотела посмотреть на него, но не могла отвести взгляда от красных, горящих демоническим пламенем глаз гостя. Или же… правильнее было назвать его вторженцем?       Ей было страшно — так непередаваемо страшно, — но её супругом двигали иные чувства. Оправившись от потрясения, он вырвал ладонь из её слабых пальцев, кубарем скатился с кровати и рухнул перед аэтерна на колени. Или же… правильнее было назвать его ратша, взявшим контроль над своим сосудом?       То был Часовщик.       — Господин, — услышала женщина восторженный шёпот своего возлюбленного и всхлипнула, когда гость — нельзя, нельзя называть его вторженцем даже мысленно! — отвёл от неё взгляд и, придерживая кровоточащий обрубок руки целой рукой, склонился над мужчиной. — Вы наконец почтили нас своим присутствием… Спустя столько лет!.. Я грезил…       — В подобострастии нет нужды, — хрипло оборвал его ратша. — Я не желал быть здесь и нарушать ваш покой. Однако время моего сосуда на исходе. Ему нужно исцеление, а до тех пор…       — Я всё понимаю. — Женщина увидела, как её супруг распрямился и прижал руки к сердцу. На его лице расцветало выражение болезненного воодушевления. — Я знал о своём долге всю жизнь, и для меня нет большей радости, чем наконец исполнить его! Ведь тогда… Тогда мы все станем ещё на шаг ближе к нашей общей цели!       Часовщик помолчал немного, разглядывая мужчину с ног до головы, а затем по его окровавленным губам скользнула улыбка.       — Я рад, что ты понимаешь это, — сказал он и коротким знаком велел слуге подняться с колен. — Тогда… нам следует поспешить. Чем быстрее мы проведём ритуал, тем удачнее пройдёт исцеление моего сосуда.       Под жалобным взглядом супруги мужчина судорожно кивнул и бросился к креслу, на котором оставил перед сном ночной халат. Женщина ждала, что возлюбленный хотя бы оглянётся на неё, утешит словом, попрощается навек, но ничего из этого не произошло. Неловко запнувшись о ковёр, он выбежал из спальни. Напрочь позабыл о той, кто пережила с ним и радость, и горе; той, кто поддерживала его безусловно…       Это походило на нелепый, но леденящий душу кошмар. Женщина надеялась, что вот-вот очнётся, и её обласкает утренний свет, проскользнувший через плотно закрытые шторы. Её супруг выглянет из своего рабочего кабинета, тряпицей вытирая пальцы от чернил, и улыбнётся чуть усталой, самой прекрасной улыбкой на всём белом свете. Однако тянулись мгновения, вязкие, страшные, и женщине улыбалась лишь реальность — улыбкой бесстрастного судьи.       В этом мире за всё полагалась плата. За высокие и чистые идеалы она всегда была непомерной. Женщина знала, что её супруг понимал это, как никто другой, и бесстрашно смотрел в будущее. Она восхищалась его решимостью. Все те годы, что они провели вместе, она изо всех сил старалась соответствовать ему, и всё же — порой сомнения одолевали её. Украдкой женщина вопрошала Вечность: правильный ли они выбрали путь? Потом она вспоминала, что Вечность равнодушна к мольбам смертных, и обращалась к Тиранам: чем воспетые ими пути лучше того, что избрали для себя алчущие истины, а не невежества? Впрочем, и тогда ответом ей было лишь молчание.       Дрожь, охватившая её тело, сделалась нестерпимой. Задохнувшись в слезах, женщина прижала руки ко рту в тщетной попытке заглушить рыдания. Осознание накрыло с головой, разбило её, и единственным свидетелем её краха был Часовщик. Отчего-то ратша не поспешил за своим слугой — остался в спальне, прожигая женщину взглядом.       — Мне правда жаль, — вдруг проговорил он. Каждое слово сопровождалось бурлением крови в горле его сосуда. Женщина не хотела знать, каких усилий стоило Часовщику поддерживать в нём жизнь. — Пусть твой избранник никогда не роптал, но его долг и без того был велик. Хотел бы я, чтобы у меня был иной выбор. Ты вправе оплакивать неминуемую утрату и проклинать меня, но — не сейчас. Я дам вам время проститься. Не пренебрегай им.       ***       — А погода-то вновь портится, — глубокомысленно изрёк Юстас, почесав вихрастый затылок. — Заметили?       Мерзул оторвался от книги и скептически взглянул на небо. На горизонте, за шпилями Башен Эрофина, клубились пузатые, иссиня-чёрные облака. Не увидел бы их только слепец.       — Не переводи тему, — отрубил Наратзул. Он проснулся полчаса тому назад. Слабость и недомогание сменилось раздражением, и юноша стремился выплеснуть его хоть на кого-то. К Мерзулу прицепиться оказалось не за что, а вот Юстас, этот крестьянский сынок, был словно рождён для взбучки. — Ты так и не ответил мне, как умудрился забыть о наших лошадях и взять новую.       — Я не спал всю ночь! — возмутился стражник, сдаваясь. До этого он держал оборону, сыпя глупыми шутками и защищая свою новую хвостатую, длинноногую подругу. — Тебя, между прочим, искал. А когда магическая псина господина Глерболлора принесла тебя, всего израненного, в Ледур, думаешь, у меня было время помнить о чём-то другом? Мерзул сказал, что нужно взять повозку, я её и взял!       — Так, значит, это Мерзул виноват? — ядовито уточнил Наратзул.       — Ты сам только что об этих сраных лошадях вспомнил!       — Слушай, а не напомнить ли тебе, как представители низших сословий должны разговаривать с безупречными?       — Да ты…       — Господа! — вклинился в назревающий скандал Мерзул. Он захлопнул книгу со звуком, похожим на приглушённый пушечный залп, и юноши мигом замолкли. Наратзул уставился на помощника магистра Аппель с негодованием, а Юстас — с надеждой утопающего. — Прошу прощения за дерзость, светлейший паладин, но я не думаю, что у вас есть причина для ссоры. Не произошло ничего непоправимого. Эрофинские лошади в целости и сохранности дождутся посыльного в конюшнях Ледура. А ледурская кобылка вернётся домой вместе с повозкой. Ведь, если рассудить, арендуй Юстас только повозку, на обратном пути мне бы самому пришлось впрячься в неё.       «Об этом я не подумал», — с досадой признал Наратзул и подавил в себе детское желание разобидеться. Впервые за долгое время он решил дать волю капризам — и надо же было обзавестись здравомыслящим спутником, обрубающим все его претензии как саженцы на корню! Да ещё и с такой обезоруживающей, мягкой улыбкой, что продолжать гнуть свою линию было попросту неловко.       Но не мог же он, Наратзул Арантэаль, так просто сдаться?!       — Объяснишь это эрофинскому конюху? — упрямо вскинул подбородок юноша. — Он не показался мне сговорчивым парнем.       — Объясню, — ещё шире улыбнулся Мерзул, и — Наратзул скис.       Оказывается, мог.       — Мерзул точно объяснит! — добил его Юстас, изрядно воодушевившись. — Он такой: и кобальда уговорит не драть коров. Вот увидишь, всё будет нормально!       — Ладно, — насупившись, буркнул Арантэаль.       Облокотившись о бортик повозки, он принялся разглядывать проплывающие мимо пейзажи. Приближающаяся гроза заставила крестьян суетиться: кто-то вышел в поля, кто-то собирал первые яблоки в садах, что раскинулись на обрывистых берегах предместья, кто-то спешил снять высохшее бельё. Под ногами женщин крутились дети, явно посланные к ним в помощь, но позабывшие об этом в играх. То и дело отовсюду доносились деланно грозные оклики и смех.       Предгрозовое, уже наполовину прикрытое тучами летнее солнце всегда палило по-особенному. Вот и сегодня в его лучах всё густело красками на контрасте света и тени. Салафинский лес казался не изумрудным даже, а малахитовым, рожь — словно отлитой из чистого золота. И при этом всё было подёрнуто влажной, тёплой дымкой испарений. Дышать в ней было тяжело, не то что работать, однако — она придавала предместью поистине мистический вид.       Совсем скоро повозка перегнала двух стражников, неспешно патрулирующих окрестности. Рыжая дворняга, до того семенящая за блюстителями порядка, тут же увязалась за ней. Собака не лаяла, но смотрела на Наратзула преданными карими глазами, и ответный мрачный взгляд юноши её настроя никак не изменил.       — У меня для тебя ничего нет, так что — кыш! — проворчал Арантэаль и слабо замахал рукой. Нетрудно было догадаться, чего хочет паршивка. — Да и на голодную ты не похожа. Вон, какие у тебя бока!..       — Думаешь, она тебя понимает? — весело спросил Юстас, оглянувшись через плечо. О размолвке между ними он уже как будто забыл. — Ты рукой так не маши. А то дорогуша подумает, что ты с ней играешь, и как цапнет тебя за пальцы!       — Не цапнет, — огрызнулся Наратзул. Пусть у этого крестьянского сынка память короткая, зато он всё помнил. — По глазам видно, что у неё ума больше, чем у тебя.       Вновь оказавшись меж двух огней, Мерзул вздохнул. Правда, в этот раз вразумлять своих спутников он уже не стал. Вместо этого юноша закопошился в сумке и, достав завёрнутое в бумагу, нарезанное вяленое мясо, бросил кусочек собаке. Та поймала угощение на лету и тут же позабыла о повозке.       Наратзул бросил на Мерзула недоумевающий взгляд:       — Ну и зачем?..       — От меня не убудет, господин, — коротко пожал плечами помощник магистра Аппель, пряча мясо обратно в сумку. — От голода я не умру, а добро, пусть и такое несущественное, всегда возвращается сторицей.       — Какого добра ты ожидаешь от собаки?       — А что, добрым надо быть только к людям? — с вызовом спросил Юстас, пока Мерзул смотрел на Наратзула нечитаемым взглядом. Впрочем, создавалось впечатление, что он и сам был готов задать такой же вопрос. — И только к тем, кто может дать тебе что-то взамен?       Арантэаль наконец вспыхнул.       — В каком удивительном иллюзорном мирке вы живёте! — процедил он. — Правда верите, что если вы будете добрячками, всё живое на земле распахнёт перед вами свои объятья? Как бы не так! Большинство вами воспользуются, и совесть их не замучает. Да они забудут о вас ровно в тот же момент, как получат желаемое! Прямо как эта псина. Она сожрёт твоё мясо, — Наратзул ткнул пальцем в сторону Мерзула, — и уже через минуту побежит искать другого наивного дурака.       Над повозкой повисла тишина. В ней гомон предместья, фырчание лошади и размеренный цокот её копыт показались Наратзулу оглушительными. Ещё и этот взгляд Мерзула, под которым юноша чувствовал себя донельзя… убого. Во-первых, откуда у этого простака такой тяжёлый взгляд? А во-вторых, почему он вызывает стыд?       Наратзул был уверен в своей правоте. Каждый прожитый год лишь укреплял в нём уверенность, что доброта — свойство абсолютно бесполезное, а честность и сердечность людей зачастую остаются лишь в учении Путей, которому они следуют только потому, что так принято. Неужели беспризорник Мерзул этого ещё никак не уразумел? Неужели он верил, что раз был спасён труппой жалостливых аэтерна, то в сердце каждого встречного найдётся частичка света? Так, возможно, ему стоит вспомнить, отчего он остался круглым сиротой.       — Простите, светлейший паладин, — сказал Мерзул — ровно за мгновение до того, как Наратзула прорвало на продолжение тирады. Юноша опустил голову, и черты его лица вновь сделались тонкими и нежными. — Возможно, вы и правы, но я с вами не согласен.       С этими словами он снова уткнулся в книгу. Вспомнил о вожжах в руках Юстас и уставился на дорогу, пробормотав напоследок:       — Верно, дружище, этот спор лучше не продолжать.       Оставшись наедине с чувством омерзительной недосказанности, Наратзул скрипнул зубами. Спор, как же! Не дай эти двое заднюю, это бы и спором назвать было нельзя. В арсенале их аргументов была только звенящая пустотой наивность, когда Наратзул, будучи паладином, бастардом знатной семьи и полу-аэтерна… «А, горите вы синим пламенем!» — обозлённо подумал Арантэаль и отвернулся. Юноша подозревал, что если глупые рожи спутников и дальше будут маячить перед его глазами, он не сдержится и проклянёт их.       Да и к тому же, глядя в их сторону, Наратзул видел неумолимо приближающиеся стены Эрофина. Радости это ему не прибавляло. Он знал, что, как только их повозка проскрипит по мосту, ему придётся столкнуться с трудностями.       Дело было не в самом задержании демонопоклонницы Гальфанд, а в том, что эта безбожная сука приходилось матерью Эбби, и что Эбби наверняка станет свидетелем её ареста. Как оправдается Наратзул, когда она увидит его и поймёт, что по долгу службы он обязан нанести очередной удар по её израненному сердцу? Что он может сказать, чтобы унять её боль? И захочет ли она слушать его, уже и без того предавшего её годы тому назад?       А ещё в столице Наратзула ждал отец. Юноша вспомнил о нём совершенно внезапно и даже удивился: как мог забыть? Теалор Арантэаль наверняка сделает всё возможное, чтобы наконец увидеться с сыном, и Наратзул не был уверен, что успешно избежит этой встречи. Если удача отвернётся от него, то — найдутся ли слова, способные донести простую истину: никакие разговоры не исправят того, что уже свершилось?       Неосознанно юноша теребил браслет неизвестного Загонщика на своём запястье. Серебро, из которого он был сделан, оставалось холодным несмотря на духоту вокруг и разгорячённость кожи носителя, и это успокаивало Наратзула — остужало его мысли. Когда колёса повозки застучали по каменной кладке эрофинского моста, уже совсем иные думы занимали его.       «В видении архисерафим Аркт предупредил, что будет следить за мной. Я обыскал все свои вещи перед отъездом, но вороньего пера так и не нашёл. Это не значит, что оно и правда исчезло. Расслабляться не стоит. Я должен доказать свою полезность».       Стражники, охраняющие мост, с интересом косились на их крестьянский экипаж. Выглядели юноши так скверно, что ничего, кроме снисходительности и презрения, в глазах мужчин разглядеть не удавалось. Впрочем, это оставило Наратзула абсолютно равнодушным. Всматриваясь в поднимающиеся на ветру, искрящиеся в последних солнечных лучах волны пролива, он намечал план действий.       «Арест Гальфанд — пустяк. Это будет нельзя назвать моей заслугой, да и большой пользы она не принесёт. Этронар убил бы эту мразь, знай она о нём хоть что-то важное, а значит, он отдал нам в руки балласт. Сколько её не допрашивай, с её помощью на след арорма не выйти».       Стоило повозке остановиться под тенью навеса эрофинской конюшни, Наратзул, прихватив мешок со своим доспехом, спрыгнул на землю и отошёл к городским вратам. Старый конюх, признав Юстаса, но не признав лошадь, на которой они вернулись в столицу, уже направлялся к ним. На его морщинистом лице расцветало нестерпимое желание устроить допрос с пристрастием, но Арантэаль не хотел отвлекаться на пустые разговоры. Как и было обговорено, честь задобрить старика он предоставил Мерзулу.       «С другой стороны, Гальфанд известны имена других демонопоклонников. Даже если они такие же пустоголовые пешки, как и она, кто-то из них наверняка знает людей более влиятельных в их кругах. Иначе быть не может. За этот сброд должен кто-то отвечать — Этронар не стал бы следить за каждой вошью лично. Ни Башня, ни сам Инодан не упустят возможности разворошить этот демонятник — ставки слишком высоки. Будет выделена группа для расследования, и я должен попасть в неё. Но как?».       Тем временем в конюшне расцветала благодать. Мерзул и правда смог очаровать конюха. Украдкой наблюдая за тем, как старый пердун посмеивается над какой-то шуткой помощника магистра Аппель и ободряюще хлопает по плечу Юстаса, корчащего виноватую рожу, Наратзул с завистью подумал, что не отказался бы и сам обладать таким даром убеждения. Тогда всё было бы гораздо проще.       «Я младший паладин. То, что я оказался втянут в заварушку с демоном, чистая случайность. Подобные задания мне ещё не по рангу, и Вайсс никогда не согласится сделать для меня исключение. Или… Всё же согласится, если за меня попросит кто-то другой? Цилин. Да, я выставил себя не в лучшем свете, и он наверняка от меня не в восторге. Но как капитан архисерафима Аркта он наверняка смотрит на вещи шире, мыслит гибче. Если только я объясню ему, сколь ценны могут быть мои видения…».       — Светлейший паладин. — Голос Мерзула вдруг прозвучал совсем рядом, и Наратзул переполошился.       — Ходишь как кошка! Какого чёрта ты вот так подкрадываешься ко мне?!       Помощник магистра Аппель замер в шаге от него. На его губах дрогнула виноватая улыбка.       — Прошу простить. У меня и в мыслях не было ставить вас в неловкое положение. Я лишь хотел сказать, что проблема улажена, и вам больше незачем волноваться о лошадях. Конюх оказался очень разумным человеком. Он не держит на вас с Юстасом зла за задержку.       «Бездна меня поглоти, неужели я так крепко задумался?..».       — Я и не волновался, — пожал плечами Наратзул, изо всех сил скрывая смущение. — В конце концов, эта задержка — не моя вина. У меня и без того есть, чем занять голову.       — Понимаю, — кивнул Мерзул. Предчувствуя скорое начало дождя, он уже натянул на себя плащ. Сумка, тяжёлая под весом увесистого тома, который юноша зачем-то потащил с собой, сбила слои ткани на его плече и открыла едва подсохшие царапины и кровоподтёки. «Здорово же тебя приложило этим падением с крыши». — Вам предстоит опасное задание. Я… Могу ли я пожелать вам удачи?       Не в силах сконцентрироваться на разговоре, Наратзул даже растерялся.       — Что за дурацкий вопрос?       — Мне показалось, что вы из тех людей, которых может оскорбить сама мысль о том, чтобы положиться только на удачу. Прошу простить…       — Знаешь, эти твои постоянные извинения уже попросту бесят, — цокнул языком Наратзул. — Это не вежливость, а отсутствие самоуважения. Даже у беспутных оно должно быть. Подумай об этом на досуге.       — Так и поступлю, — отозвался Мерзул и поклонился. — Да осветят ваш Путь Боги, господин.       — И тебе не хворать, — отмахнулся от него Арантэаль.       «Разозлится ли Цилин, если узнает, что я увидел его прошлое? Вряд ли он бы хотел, чтобы какой-то посторонний сосунок оказался посвящён в его секреты. Но возможно, мне стоит рискнуть, ведь именно так мне стало известно, что тот демон выжил и одурачил всех…».       — Эй! — окликнул юношу Юстас. Распрощавшись со старым конюхом едва ли не друзьями, он снова лучился оптимизмом. — Не зевай. Нас наверняка заждались, да и тебе ещё надо принарядиться перед задержанием Гальфанд, — добавил он, кивая на мешок у ног Наратзула.       Отправляясь в путь, Арантэаль влез в форменные сапоги и штаны, но облачиться в доспех отказался. Это было выше его сил: всё тело болело, и возиться с ремешками и застёжками, чувствовать тяжесть на плечах он не хотел. О том, что ещё совсем недавно ставил блюдение внешнего вида служителя Богов превыше всего, юноша предпочитал не вспоминать.       — И без тебя знаю, — буркнул Наратзул, подхватывая мешок. — Пошли.       Пройдя с десяток шагов, Мерзул оглянулся. Юстас и Наратзул забыли о своём попутчике тут же, как попрощались с ним. Судя по всему, они вновь переругивались, но уже лениво, без огонька. «Словно кошка с собакой», — заключил юноша и прибавил шагу. Пусть у стражника и паладина ещё было время на простые радости жизни, но ему следовало поспешить.       Поправив ремешок сумки, он слился с суматошным потоком толпы и позволил ему вынести себя на рыночную площадь. Приближающаяся непогода не мешала торговле — наоборот: вознамерившись насладиться первым днём ярмарки до дождя, люди заинтересованно сновали между прилавками. Сырой воздух наполнился призывными криками купцов, женским смехом и требовательным детским плачем. В этом гомоне было почти не слышно музыки бардов, которых прислали развлекать праздную публику песнями и плясками. Но даже так, мимоходом взглянув на чуть хмельного лютниста, Мерзул мог сказать, что тот безбожно фальшивит и ни капли не сожалеет об этом.       Наспех сочинив, что, по поручению магистра Аппель, направляется за покупками в килейскую апотекарскую лавку, юноша не собирался оставаться в городе вовсе. Его путь лежал в порт, в пропахшую табаком, потом и дешёвой выпивкой таверну. Там Мерзула ждала личность, скучнейшая в своей излишней самонадеянности. И пусть эта личность даже не подозревала о скорой встрече, опаздывать юноше не хотелось.       Стоило Мерзулу пройти через ворота, что вели к Портовому кварталу, подвеска на его груди вздрогнула и потеплела. Коснувшись её через рубаху, он юркнул в тёмный переулок между домами. И только убедившись, что скрыт от посторонних любопытных глаз, юноша коротко, тихо свистнул.       Несколько секунд ничего не происходило. Изящная фигура Мерзула утонула в тенях подворотни; тот, кто видел, как он спрятался там, уже позабыл об этом. Неподалёку от него, на обочине дороги, остановились два престарелых моряка, однако они были слишком увлечены спором, чтобы заметить, как над их головами пронеслось нечто прозрачное, окутанное серебристой дымкой. Впрочем, даже если они бы и смотрели по сторонам во все глаза, уследить за этим движением, что было быстрее ветра, старики бы не смогли.       Тем временем, соткавшись из воздуха, на предплечье Мерзула опустился сокол. Ласково коснувшись его клюва пальцами, юноша наклонился и зашептал ему что-то. Повертев головой и поморгав чёрными глазами-бусинками, тот выслушал послание и — сорвался ввысь. Исчез так же быстро, как и появился.       Мерзул задержался в подворотне ещё на несколько мгновений. Принялся накрапывать дождь, и юноша поспешно натянул капюшон. Достал из сумки серебряную, испещрённую древними рунами рукоять кнута и прицепил её к поясу. Убедился, что складки плаща надёжно скрывают оружие, и, глубоко вздохнув, вынырнул обратно на главную улицу Портового квартала.       Его дальнейший путь к таверне был ничем не примечателен. Никто не останавливал его, никто даже не смотрел в его сторону. Пусть порт в эти дни охранялся лучше обычного, даже закутанный в плащ, Мерзул не вызывал у стражей и их соглядатаев подозрений. Подумаешь: очередной мальчишка, прячущий лицо от зарядившего дождя — таких не то что в порту, во всём Эрофине навалом.       В этот час таверна пустовала. Уже отзавтракавшие моряки и грузчики не успели вернуться под гостеприимную крышу, чтобы угоститься стаканчиком-другим эля и переждать непогоду. Проститутки отсыпались на верхнем этаже. И охраны нигде не было видно. Когда проржавевший колокольчик над дверью оповестил худощавого трактирщика о неожиданном посетителе, он поднял на Мерзула скучающий взгляд.       Обмениваться с ним любезностями юноше было некогда.       — Ты ничего не видишь и не слышишь, — мягко сказал он, заглянув мужчине в глаза. — Стойка твоя грязнее некуда. Даже попрошайка побрезгует сесть за неё. Займись-ка ей, да хорошенько.       Наставник наверняка отругал бы Мерзула за такой грубый подход, но у него и правда было не так много времени. И не было лишних денег, чтобы пользоваться ими, а не псионикой. В конце концов, с простыми людьми, лишёнными даже искры магии, она всегда работала безотказно — в отличие от монет, звон которых мог показаться кому-то слишком скудным.       Убедившись, что глаза трактирщика подёрнулись пеленой, а его руки потянулись за тряпкой, Мерзул удовлетворённо кивнул и двинулся к лестнице вниз.       В чём-чём, а в одном он Наратзулу Арантэалю не врал: чаще всего подпольные делишки проворачивают у всех на виду. Чем больше людей снуют поблизости, тем возрастает вероятность успеха предприятия. Ведь у всякого живого существа в сознании паразитирует глупая уверенность в том, что людные места безопасны, и оттого блюстители закона проверяют их в последнюю очередь и спустя рукава. Чтобы усыпить их бдительность, время от времени те же контрабандисты позволяют им наткнуться на какую-нибудь мелочь, а затем долгие месяцы без опаски творят всё, что им вздумается. И где им вздумается — например, в портовой таверне Эрофина.       Подпольный мир Нерима — да и, собственно, любого другого клочка земли Цивилизованного мира — не гнушался раскрывать свои объятия любому сброду. Каждый мог найти в нём свой угол и занятие по душе: воры и убийцы, мстители и чернодушники, демонопоклонники и… арорма. Последних, конечно, было меньше всего, потому как настоящих идиотов в мире мало, а уж тех, кто ополоумел настолько, чтобы превращать своё тело в сосуд для демона, и вовсе трудно сыскать. К несчастью, Мерзул был невезуч и к своим шестнадцати годам повстречал несколько таких личностей — в последний раз двумя днями ранее.       Эта личность оказалась тупее пробки. Купаясь в пучине своей самоуверенности, она позабыла об осторожности и не заметила, как на ней была оставлена метка и как за ней началась слежка. И уж тем более она не подозревала, что гулять на свободе ей осталось совсем недолго… Буквально пару минут.       Подвальные помещения таверны были темны и тонули в тишине — так могло бы показаться любому, чей слух не отличался остротой. Остановившись у изножья лестницы, Мерзул сбросил на пол свою сумку, служившую ему лишь антуражем. Прислушался и различил мужские голоса, что доносились из комнатушки в самом конце коридора. Он поморщился, насчитывая то ли трое, то ли четверо человек. Драться, пусть и с небольшой толпой, когда нужен был всего один, ему не хотелось. Ушибы, оставшиеся после ночного падения в ущелье и неисцелённые должным образом, болели, мешая быть в должной мере ловким и быстрым. Но разве у него был выбор? Укрывшиеся в комнатушке ублюдки ни за что не отдадут ему своего подельника без боя.       Выругавшись себе под нос, Мерзул возобновил шаг. С каждым футом голоса становились всё отчётливее.       — …Этот хуесос вздумал играть с нами! Вот уже какая партия приходит всё меньше, и качество всё дерьмовее. А девки? Ты видел, каких девок он нам прислал? Да на них ни один хер не встанет!..       — С ним я уж как-нибудь разберусь. Ты лучше подумай о своей работе. Вот я сейчас пересчитал все деньги, что ты принёс. Отчего же выручка вышла хуже, чем в прошлом месяце?       Не дав себе и секунды на волнение, Мерзул толкнул дверь. Сделалось бы неловко, будь она заперта, но об излишней предосторожности ублюдки не подумали. Юноша оказался на пороге комнатушки, чьих стен было не рассмотреть из-за ящиков, ряды которых возвышались до самого низкого потолка. Посреди неё стоял деревянный расшатанный стол, за которым расположились четверо мужчин самого карикатурного бандитского вида. Если бы этот мир не породил их, стоило бы их придумать.       Однако взгляд Мерзула прикипел лишь к одному из них. Он сидел во главе стола, играя монетой между грубыми пальцами, и, казалось, ничуть не изменился с их последней встречи. Тот же простой, но надёжный чёрный доспех, те же жёсткие тёмные волосы и кустистые брови, из-под которых тускло поблескивали глаза — блеклые, как у мёртвой рыбины. Мерзул был готов биться об заклад, что этот человек напрочь забыл о Генри Йосте, а проблемы, с которыми вот-вот столкнётся Хезер Гальфанд, его ни капли не заботят. Хозяин у него был другой, а от этой скудоумной богачки он уже получил всё причитающееся ему вознаграждение.       В глубине зрачков мужчины вспыхнуло пламя Ратшека. Вспыхнуло и — тотчас погасло: словно бы тому, кто подсматривал за этим миром через глаза человечишки, хватило мгновения, чтобы узнать Мерзула и испугаться. Прятаться было глупо, но то был естественный инстинкт самосохранения, присущий всякому мелкому зверю.       — Эй! — воскликнул один из мужиков, пока юноша без колебаний шагнул внутрь комнаты и затворил за собой дверь. Он явно обознался: — Ты, небось, тот посыльный от Берта? Чё такой медленный, а? Совсем пиздюк, а хворь уже ноги подкосила?       Быстрыми, чёткими движениями начертив на двери руну Тишины, Мерзул оглянулся и ответил ему мягкой улыбкой:       — Прошу простить за нерасторопность.       ***       Переднее колесо наскочило на завалявшийся на дороге камень, и тюремный экипаж тряхнуло. Асферон, усердно разрисовывавший его внутренние стены рунами Плена, от неожиданности едва смог устоять на ногах. Настроение у него и без того было паршивое, и потому, вцепившись в скамью, он позволил плохо полированному дереву треснуть под своими пальцами. Пусть. Никто не узнает, более того — даже подумать не осмелится, что виной этой поломки стал добропорядочный капитан Ньердраэль.       «Сукин сын! — расстроенно подумал Асферон, пока перед его внутренним взором маячила довольная физиономия Глерболлора. — Твоё дурное влияние и впрямь трудно недооценить!».       Ход экипажа выровнялся, и аэтерна уселся на уцелевшую скамью. С угрюмым выражением лица осмотрел свои незаметные простому глазу художества. Он не был уверен, что в таких мерах предосторожности есть нужда, но перестраховка никогда не помешает. В конце концов, Асферон знал не так уж много: Загонщик, приславший ему сокола, стоило им с Глерболлором телепортировать в Эрофин, дал ему лишь крупицы информации.       С его слов стало понятно только то, что собрат вышел на след компаньона почившего Генри Йоста, который оказался не только беспутным негодяем, но и арорма. Правда, низшим, среди Загонщиков называемым мешком. Но даже с таким слабаком не повредит держать ухо востро. Вдруг при аресте он примется буйствовать сверх меры?       Узнав о делах собрата-Загонщика, Ньердраэль тут же сорвался с места. Будет ли тому нужна его помощь, не так уж важно. Асферон искал повод избавиться от общества Глерболлора — и нашёл его. Это было очень кстати: иначе бешенство захватило бы аэтерна без остатка. Цилин же не обратил внимания на настроение вынужденного напарника, а если и обратил, то не придал значения. Не воспринял всерьёз, не задумался над тем, что сказал или сделал не так… Как и всегда.       По прибытию в Эрофин, Глерболлор чувствовал себя всё так же неважно. Участвовать в аресте Гальфанд он не планировал. Вместо этого он спешил на встречу с Нараис Сильвер и, несмотря на то, что магичка выслала приглашение лишь ему одному, предложил Асферону пойти вместе. И Асферон согласился, искренне переживая о его состоянии и планируя, в случае чего, подлатать серафима ещё немного. В конце концов, думал он, даже если один из капитанов иноданских войск припозднится на задержание демонопоклонницы, неужели паладины Башни не справятся с этим заданием самостоятельно?..       Однако не прошло и минуты, как аэтерна пожалел о своём решении. Ведь Глерболлор открыл свой рот и начал нести несусветную чушь.       Сначала Цилин разлился полноводной рекой, перечисляя свои достоинства дипломата и переговорщика — с такими талантами уболтать Сильвер на всеобъемлющее сотрудничество не составит труда. А затем принялся расхваливать эту магичку… Магичку, которую он даже толком не знал. Где-то между его уверениями о высоком интеллекте Нараис и её несомненной красоте, Асферон с ужасом понял, что его терпение трещит по швам. Он был уверен: сокол собрата-Загонщика уберёг Глерболлора от страшной смерти.       Тяжело вздохнув, Асферон выглянул в оконце экипажа. Чужой сокол призрачным росчерком в дождливом небе следовал за ними, напоминая о первостепенной задаче. Тщетно: Ньедраэль с радостью бы помнил, но не мог собраться с мыслями. Злость бурлила в нём, требовала выхода. Не находила его и отравляла воображение бесчинствами Глерболлора, которые тот уже наверняка творил.       Асферон знал, что Цилин не преминет повторить все хвалебные речи о Нараис Сильвер уже перед ней самой. Асферон знал, что магичка не сможет устоять перед очарованием рыжеволосого обольстителя: не родилось ещё человека, способного остаться к нему равнодушным. Настоящий демон, Глерболлор умел говорить складно и сладко. Его слова дурманили разум, а его внимание заставляло чувствовать себя особенным. Вот только Цилин ничего под этим не подразумевал — Асферон знал это тоже. Знал слишком хорошо, потому что когда-то позволил себе обмануться и горько пожалеть об этом.       «Вырвать бы тебе язык и выбросить в море,” — мысленно обратился аэтерна к Глерболлору. Он бы с удовольствием сказал это ему в лицо, но — Цилин был уже далеко и обхаживал свою очередную жертву.       Чувствуя подступающую тошноту, Асферон ослабил высокий, жёсткий ворот рубахи и закрыл глаза. Ему следовало успокоиться. Что предпримет Глерболлор, чтобы заключить временный союз с неримскими магами, и что вообразит себе Сильвер после этого, его совершенно не касается.       Пока аэтерна кипел от злости и всячески убеждал себя в её глупости, экипаж добрался до места назначения. Снова выглянув в окно, Асферон заметил нездоровый и вместе с тем естественный интерес зевак. То и дело в портах проходили проверки и облавы, но редко когда это случалось в столь важные, праздничные дни. Приём килейской делегации должен был проходить спокойно. Заморские гости столицы, даже если это моряки с килейских кораблей, должны были видеть процветание, но ни в коем случае не разгул преступности. Однако жизнь умела устраивать сюрпризы и портить планы. В силах Эродана и Башни Паладинов оставалась лишь минимизировать урон репутации. Пусть все видят, как средь белого дня в эрофинском порту пакуют беспутного, но не знают, что этот беспутный — арорма, а в самом сердце Квартала знати готовится арест демонопоклонницы.       Асферон почуял неладное ещё до того, как открыл дверь экипажа, а стоило ему высунуть голову наружу, как его едва не вывернуло наизнанку. К общеизвестной вони порта и человеческой жизнедеятельности примешивался запах гнили и озона. То был шлейф, который могла оставить только псионика. Задержав дыхание, аэтерна поспешно достал из кармана платок и прижал его к носу. Всей кожей он ощущал скептические взгляды, которыми его наградили возница и какой-то неряшливый алеманн-матрос, развалившийся на ящиках под покатой крышей таверны с папиросой в зубах, но до насмешек этих недотёп ему не было никакого дела.       «Будь прокляты эти Валандрэйсы!» — мысленно выругался Асферон, спрыгивая на затоптанную дорогу к главному входу таверны. Иногда он и правда верил, что рекрутов Воронов и Пятого Столпа отбирали исходя не из боевого потенциала и интеллекта, а из наличия природного свойства доставлять неприятности. Только они могли додуматься претворить тёмную магию буквально у трона Рождённого Светом — в столице, полной килейских шавок, только и ищущих повода уличить неримского короля в каких-нибудь грехах.       — Оставайтесь на месте и ждите приказов, — отфыркиваясь от дождевых капель, на ходу бросил Асферон двум паладинам, что сопровождали экипаж.       Те нахмурились, но ослушаться не посмели. Естественно, и они учуяли псионический след. Аэтерна оставалось лишь надеяться, что вину за колдовство служители Богов вменят арорма. О том, что и некоторые из Загонщиков не гнушаются использовать его, они вряд ли знали. Пусть так и остаётся.       Таверна встретила его неуютной пустотой. Дневной свет кое-как проникал внутрь сквозь маленькие окна, грязные настолько, что иди дождь неделю, этот слой он бы всё равно не отмыл. За стойкой тавернщика стоял тщедушный, седеющий и лысеющий алеманн и с усердием натирал столешницу. Пребывая в глубоком псионическом трансе, он не замечал, как тряпица в его руке и бинты на ладони пропитались кровью. Вероятно, мужчина не так давно сильно порезался обо что-то, и сейчас, под давлением, рана открылась.       Поспешно подойдя к стойке, Асферон нажал на точку под челюстью трактирщика, и тот грузно осел на пол. Можно было, конечно, повозиться над ним: снять псионическую печать, успокоить, но — Асферон никогда не славился способностью подобрать нужные слова, чтобы облегчить чувства человека. В особенности человека, презревшего заветы Богов, — никто бы другой якшаться с арорма не стал.       Проверив ножны меча и рукоять кнута на поясе, аэтерна сбежал по деревянной, скрипящей на все лады лестнице. В темноте он всегда ориентировался отменно, а если подводили глаза — ему помогала интуиция. У нужной двери Асферон оказался в считанные секунды. Что в коридоре, вёдшем к ней, что за ней царила подозрительная тишина; нетрудно было догадаться, что Валандрэйс использовал подходящие случаю руны.       Дверь открывалась с трудом — что-то тяжёлое подпирало её изнутри. Просунув голову в какофонию тяжёлых вздохов и хрипов, Асферон увидел норманна бандитской наружности, отброшенного к двери во время схватки. Видок у него был неважный, но уж кого-кого, а его капитану жаль не было. Асферон толкнул дверь уже со всей силы и прошёл внутрь, оглядывая тесную, уставленную ящиками до потолка комнатушку.       Посреди неё совсем недавно стоял стол, за которым беспутные делили звенящую монетами добычу. Теперь он, разбитый ударом кнута Загонщика, лежал у дальней стены; под его обожёнными магией остатками торчали чьи-то ноги в грязных сапогах. Ещё один бандит проломил головой ящик да так, коленопреклоненный, и остался. Другой потерял сознание, лицом повстречавшись с табуретом, и раскинулся неподалёку от входа, пуская из разбитых носа и рта кровавые пузыри.       На прежнем месте стола обнаружился связанный магическими путами по рукам и ногам арорма. Подобно своим подельникам, он едва ли пребывал в сознании. Однако Асферон удостоил его лишь коротким взглядом. Всем его вниманием завладел Валандрэйс.       До прихода аэтерна тот увлечённо копался в ящиках и сундуках у дальней стены. Не находя нужное, он отшвыривал бандитский скарб куда придётся. Так, на полу, вперемежку с монетами, покатившимися со стола, лежали и обрезки ткани, и шкатулки, набитые дешёвыми украшениями, которые можно было толкнуть дуракам втридорога. Но заинтересовала Валандрэйса лишь одна вещь — невзрачный мешочек на потрёпанных тесёмках. Когда Асферон переступил порог комнатушки, Загонщик поднялся к нему навстречу, бережно прижимая находку к груди.       Лицо Валандрэйса надёжно скрывал капюшон, а из-за изящества фигуры его можно было спутать с аэтерна или девушкой. Куда больше он походил на трюкача или артиста — не верилось, что в этом тонкокостном теле таилась боевая сила. Однако то было ложным впечатлением. Асферон не понаслышке знал, что мощь магии не зависит от телосложения — как и умение постоять за себя и одолеть врага. Пятый Столп не щадил своих воспитанников: тренировал их сызмальства до кровавых мозолей и помутнения рассудка, пробуждал их врождённые таланты и заставлял затачивать их сродни клинку, что должен разрезать и масло, и камень… Впрочем, как и другие Столпы.       Пока Асферон разглядывал незнакомого Загонщика, тот отвечал ему тем же, и… Даже не видя его глаз, капитан мог сказать, что этот взгляд ему не нравится. Не потому, что в нём была угроза, нет. Просто… Этот Валандрэйс был ещё совсем мальчишкой — на его подбородке не нашлось и намёка на щетину. А дети не должны смотреть так. Асферон на мгновение почувствовал себя уязвимо — юный собрат определял его слабые места и точно знал, где их искать. Словно бывалый мясник готовился разделывать тушу.       — Этот ублюдок оказался таким слабым? — вместо приветствия спросил Асферон, кивнув на арорма.       — Это тоже. Но в первую очередь — не умеющим распознавать опасность, — отозвался Валандрэйс. Голос его был тих и нежен, а ещё — пропитан магией. Капитан мог с уверенностью сказать, что не вспомнит его, стоит только этому Загонщику скрыться из виду. — Лорд Ньердраэль, — поклонился юноша.       — Что это у тебя? — Асферон указал на мешочек в руках юноши, и он, в два шага преодолев расстояние между ними, тут же передал свою находку капитану.       — Настоящие браслеты Роу-Эбертов. С ними вменить вину Гальфанд в заговоре и убийстве будет проще.       Удивлённо вскинув брови, Асферон потянул за тесёмки и заглянул внутрь мешочка. Загонщик не ошибся: в ладони капитана покоились два пропавших зачарованных браслета из чернёного серебра. Найти их было воистину невероятной удачей.       — Твоя правда, — признал аэтерна. — Но как ты узнал, что они здесь?       — Не то чтобы я знал, — с улыбкой пожал плечами Валандрэйс. — Я рассудил, что Йосту было сподручнее всего передать браслеты своему подельнику, чем прятать их в своих вещах. В конце концов, он не мог быть таким придурком, чтобы верить, что на него не выйдут.       — Но арорма мог уже избавиться от них.       — Мог. Однако такие ценные артефакты лучше всего продавать на чёрном рынке — там и покупатели надёжнее, и выше цена. Но все чёрные рынки открываются в конце недели и в отдалении от Эрофина. Он был вынужден ждать, — объяснил Валандрэйс. — Я понадеялся на его жадность и — оказался прав.       «А ты смышлёный малый», — мысленно похвалил Асферон, пряча мешочек в карман. Однако его раздражения это не уняло. Глупые Валандрэйсы долго не живут. Как и Валандрэйсы обделённые наглостью.       — Как мне обращаться к тебе? — задал следующий вопрос аэтерна, хоть и подозревал, что в этом случае может остаться без ответа.       Валандрэйсы всегда скрывали свою личность — даже перед своими собратьями-Загонщиками. Они могли узнать только их позывной. Однако в последний раз, когда Асферон сталкивался с одним из них, он не заслужил и эту малость.       Однако этот Валандрэйс его приятно удивил:       — Можете звать меня Звездочётом, — сказал юноша, вновь поклонившись.       Брови Асферона взлетели на лоб ещё выше прежнего. Оказывается, он знал этого Загонщика, пусть до сегодняшнего дня никогда не встречал лично. Поговаривали, что среди молодого поколения Валандрэйсов подрастают четверо исключительных дарований. Трое из них были аэтерна, а вот четвёртый — беспризорником-алеманном, попавшим под крыло Пятого Столпа в совсем ещё детских годах. Цветочница, Пепел, Аконит и — Звездочёт. Кто-то отзывался о Звездочёте с симпатией, но для других он был бельмом на глазу. Этому Асферон ни капли не удивлялся: большинство аэтерна-Загонщиков с трудом переносили тот факт, что Валандрэйсы вербуют в свои ряды представителей других рас. Звездочёт же имел наглость оказаться не просто каким-то алеманном на побегушках у Столпа, но боевой единицей, таланты которого якобы вышли далеко за пределы его природы. Возмущаясь его успехам, многие забывали, что сильные и умелые маги рождались не только в стенах Треомара.       В отличие от трёх других юных дарований Пятого Столпа, Звездочёт редко появлялся в аэтернийской столице. Куда полезнее юноша был за её пределами: без труда сливаясь с толпой, он мог узнать и сделать куда больше, чем его остроухие собратья. Асферону, который смотрел на вещи шире, чем многие треомарцы, это казалось естественным исходом — каждый должен исполнять ту роль, в которой он хорош. Однако всё те же ненавистники считали это возмутительным, ведь какой-то вшивый алеманн получал боевой опыт, которым не могли похвастаться молодые Валандрэйсы-аэтерна.       — Неужели Пятый Столп оценил это задание столь высоко, раз послал мне в подмогу такую знаменитость? — усмехнулся Асферон.       — Я вызвался сам, — невозмутимо улыбнулся Звездочёт. — Я был неподалёку от Эрофина и знал о происшествии в Зильдрене ещё до того, как вы кинули клич. Поиски другого Загонщика из Валандрэйсов заняли бы слишком много времени.       — Знал? — нахмурившись, переспросил Асферон. — Каким же образом? Ты был неподалёку от Эрофина, а от Зильдрена до него — около трёх дней пути. Ты владеешь телепортацией?       — Это моя работа — знать о подобном, — уклончиво ответил алеманн. — Да и «неподалёку» — понятие растяжимое, лорд Ньердраэль.       «Да он же потешается надо мной!». Асферон скрипнул зубами. Будь перед ним молокосос из рядов других Столпов, он бы вытряс из него не только правду, но и всё дерьмо. С их встречи не прошло и пяти минут, а нарочитая учтивость Звездочёта уже успела надоесть капитану. Мягкий тон, вежливая манера речи вместе с хрупким телосложением позволяли этому Загонщику пускать пыль в глаза. Кто воспримет такого мальчишку всерьёз, призадумается, что он говорит, светясь нежной улыбкой? И между тем, прирождённый, мать его, Валандрэйс, он наверняка примерял и другие образы, когда того требовал случай. Так обыватели и тупорылые демоны никогда не увидят его истинной натуры. Асферон же был слишком хорошо знаком с обычаями Пятого Столпа и повидал немало хитровыделанного молодняка, чтобы попасться на подобные уловки.       — Работа… Понимаю. А ещё припоминаю, что твоя работа велит тебе правильно оценивать ситуацию, — холодно проговорил капитан. — Так с какой стати, Бездна тебя раздери, ты используешь псионику на гражданских в порту неримской столицы?       Поправляя рукоять кнута на поясе, Звездочёт с явным недоумением склонил голову набок.       — Потому что все подозрения падут на арорма, лорд Ньердраэль. Мы собираемся арестовать его посреди белого дня. Для паладинов его природа не секрет. Ну а следовательно… Все паладины знают, что арорма применяют тёмную магию. Кто им скажет, что ею воспользовался кто-то другой? Вы?..       У Асферона задёргался глаз.       — Тавернщик. Он знает, как выглядел арорма, и видел тебя. Думаешь, он вас каким-то образом спутает и не расскажет о тебе паладинам Башни?       — Очень маловероятно, что он вспомнит меня. Его сознание слабо, и потому помутится, когда он избавится от моего воздействия. А если нет… Кто ему, беспутному, промышляющему тёмными делишками, поверит? — с усмешкой легко пожал плечами Звездочёт. — А если и поверит, то наверняка решит, что околдовал таверщика какой-нибудь сообщник арорма, которого надобно поймать следом.       «Ах ты мелкий кусок говна!» — то ли восхищённо, то ли возмущённо подумал Асферон, а вслух признал:       — Гладко стелешь. Твой наставник наверняка будет тобой доволен.       — Прошу простить, — мягко улыбнулся алеманн. — Я знаю, что подобный образ мысли претит другим Загонщикам… и капитану иноданских войск.       — Тебе повезло, что я разговариваю с тобой именно как Загонщик, — уверил его Асферон. — Иначе за твою наглость и беспутность я бы сжил тебя со свету — никакой знак Валандрэйсов тебе бы не помог.       — Благодарю, — в очередной раз поклонился Звездочёт. — И, если позволите, хочу задать вам вопрос.       Асферон тихо усмехнулся себе под нос. Юноше явно надоело любезничать и придумывать оправдания, при этом совсем не чувствуя за собой вины, и он решил перейти сразу к делу. Капитан был не против. Он и без того потерял драгоценное время, занимаясь до абсурдного неблагодарным делом. Увещевать Воронов или Валандрэйсов, возвращать их на путь истинный — бесполезно. Они сделаны из другого теста, взращены на морали иного толка. Им никогда не понять Асферона, а Асферону — их.       Аэтерна скосил глаза на арорма и, убедившись, что тот не торопится приходить в сознание, согласно кивнул. Звездочёт подошёл к нему ближе.       — Связавшись с Загонщиками, вы просили помочь в поимке не столько Гальфанд, сколько этого мешка, — проговорил он, между делом потирая бок. Вероятно, он ушиб его в бою. — Я исполнил вашу просьбу, но… кое-что не даёт мне покоя. Не кажется ли вам, что тот демон заключил с вами пакт? Он отдаёт вам Гальфанд, но забирает зачарователя. Таким образом, условие этого пакта — обмен одного на другого. Одного. Не усложним ли мы положение дел, нарушив договорённость?       Асферон мрачно уставился на юношу. Нет, Зведочёт знал не просто много — он знал сверх меры. Не первый год работая бок о бок с Глерболлором, капитан уже разбирался, как действуют Вороны и Валандрэйсы: если они не могли выведать чей-то секрет собственными силами, они прикрепляли к месту или человеку Узы — псионическую прослушку. Но для этого претворения магу было необходимо знать, куда или к кому её крепить. Асферон знал только одного мастера тёмных искусств, чья мощь не поддавалась объяснению, и кто умел вплетать Узы в Покров, раскрывая его на мили. Им был архисерафим Аркт. Даже в горячечном бреду невозможно было поставить Звездочёта, этого мальчишку-алеманна, на одну ступень с таким мастером.       Конечно, Пятый Столп повсюду имел глаза и уши. Но Звездочёт был ещё слишком юн, чтобы обзавестись широкой сетью проверенных временем осведомителей. Оставалось одно: он находился неподалёку от места события лично.       Но где именно?       «Владыка Эродан, Цилин и я обсуждали произошедшее у Зильдрена. Но там никто не осмеливался подойти к нам достаточно близко, чтобы услышать подробности. Каждый из нас почувствовал бы, если бы кто-то прослушивал нас с помощью псионики. Затем мы телепортировали в Ледур — прямиком к дому магистра Аппель и разговаривали о деле уже только внутри. А это значит…».       Асферону сделалось не по себе. На самом деле уже было не так важно, как Звездочёт узнал подробности ночных событий. Он и впрямь отлично справлялся со своей работой, и кто-то мог бы похвалить его за хитрость и сноровку, но… Пусть Асферон знал уже немало тёмных магов, привыкнуть к ним капитан так и не смог.       — Договорённость? — холодно переспросил аэтерна, скрестив руки на груди. — У нас не было никакой договорённости с этим отребьем, мальчишка. Что он там себе вообразил, нас не должно волновать. Этот беспутный, — Асферон кивнул на бессознательного арорма, — виновен не только в том, что впустил в себя демона, но и во множестве других преступлений. Он должен предстать перед судом и понести заслуженное наказание.       — Я согласен. — Звездочёт слабо всплеснул руками. — Просто… У меня плохое предчувствие.       — Плохое предчувствие, — скривив губы, повторил Асферон. — С каких пор плохое предчувствие должно стоять выше законов и морали, Валандрэйс? Быть может, из-за твоего плохого предчувствия мы и вовсе должны позабыть об Этронаре и его демоне? Отпустить всех его прислужников? Пусть себе резвятся, а мы будем сидеть сложа руки, ведь иначе мы их обидим!       Зведочёт открыл было рот, чтобы сказать что-то не то — что-то дерзкое, что-то в противовес, что-то нарушающее всякую субординацию, — но вовремя передумал. Провёл по складкам своего плаща рукой, пальцы которой гармоничнее смотрелись бы на струнах лютни, чем на рукояти кнута или меча, и покорно склонил голову.       — Я совсем не это имел в виду. Прошу меня простить за недопонимание.       Недопонимание… Это было не совсем правильное определение. Асферон понимал, о чём говорит Звездочёт. Что для Загонщика, что для служителя Богов наличие сильной интуиции иногда значило куда больше, чем боевой опыт. Они должны чувствовать, насколько хитёр и смертоносен враг, должны понимать, когда следует отступить и перегруппироваться, а когда — немедля атаковать. Собственно, Асферон был уверен: не только мальчишка-алеманн чувствовал приближение неприятностей — все, кто участвовал в этом задании, с опаской смотрели в будущее.       Ведь этот демон… наверняка способен на многое. Раз он начал действовать столь нагло и открыто, у него есть туз в рукаве — возможно, не один. Однако что он противопоставит аресту мешка? Как может помешать — и станет ли? Некоторые из мешков были полезны своим господам в качестве шпионов, но если бы этот служка знал нечто каверзное, был важен, как, например, тот полоумный зачарователь, демон бы наверняка приказал ему залечь на дно и не высовываться, пока не стихнет облава на Гальфанд.       Не высовываться…       — У меня тоже есть к тебе вопрос, — проговорил Асферон, задумчиво взглянув на притихшего юношу. — Ты ведь невероятно хорош в сокрытии своего магического присутствия, не так ли?       — Да, — без всякой ложной скромности ответил Звездочёт, и капитан, усмехнувшись, продолжил:       — Вы, Валандрэйсы, куда больше углубляетесь в изучение демонической природы, чем другие Загонщики и большинство служителей Рождённых Светом. Скажи-ка, мог ли и сильный демон научиться скрывать своё присутствие?       Демоническая аура была удушливо-тяжёлой, мерзкой. И обычно эти твари кичились ей. Она была демонстрацией их силы и статуса, их способом доминации — как над врагом, так и над своим тёмным собратом. Но повстречавшийся им этой ночью демон был другим. Он не боялся показаться слабым — намеренно притворялся таковым. Асферон впервые сталкивался с подобным.       — Боюсь, я не смогу сказать что-то, чего вы и сами не знаете, лорд Ньердраэль. В теории, подобное ему под силу. — В голосе Звездочёта слышалась неуверенность. — Море Вероятностей Вина любому демону чуждо. И наша магия для них диковинна. Однако… Возможно, их случай похож на тот, что был у древних аэтерна. Как демоны умеют черпать магию из Моря Вероятностей Ратшека несмотря на то, что находятся в нашем мире, так и ваши предки после переселения долгое время пользовались милостью Моря Вероятностей погибающего Ирдора. И всё же аэтерна приходилось осваиваться с магическими законами Вина, чтобы чувствовать себя… комфортно. Как я понял, этот демон находится в нашем мире очень давно и является могущественным магом. Для достижения своих целей он тоже мог познать здешние секреты магии — почему нет?.. Но разве он не пользовался каким-то скрывающим устройством?       Асферон поджал губы. Какой же жуткий мальчишка! Капитану начинало казаться, что он не просто каким-то образом подслушал их разговоры, но был непосредственным участником ночных событий.       — В этом и загвоздка, — скрепя сердце, признал Асферон. — Единственная подобная технология была разработана совместными усилиями Загонщиков и Инодана несколько веков тому назад. Никому другому она не известна.       — Он мог её украсть, — с кроткой улыбкой предположил Звездочёт. — Или же… получить её от своих сообщников.       Аэтерна похолодел. И правда — мог. Мог, если был каким-то образом связан с заговором во главе с Глерболлорами. Предки Цилина служили архисерафиму Аркту поколениями и были хранителями множества тайн. Несомненно, они знали о зачаровании, способном скрыть присутствие любого мага без затраты его собственных магических сил. Заполучив его технологию, демон мог перестроить её под себя и наконец перестать мириться с особенностями чужеродного Моря Вероятностей.       «Красноглазый ублюдок! В каких ещё тёмных событиях прошлого ты принимал участие?».       Застонал, возвращаясь в сознание, арорма. Зведочёт лишь оглянулся на него, и магические путы на его теле вспыхнули ярче. Захлебнувшись хрипом, мешок тотчас затих, но для Асферона и этого было достаточно.       — Ладно, — вздохнул он. — Поднимаем его наверх. Если очнётся в экипаже, там я и начну допрос. К этому я уже подготовился. За его дружками и трактирщиком я отправлю других паладинов. Они обычные люди, так что перейдут под надзор эрофинской стражи. Ну а ты… — Капитан придирчиво осмотрел Звездочёта. — Отправишься со мной к дому Гальфанд?       — Если прикажете, — отозвался он с неизменной, словно прилипшей к лицу улыбкой.       Асферон помедлил немного. Ох уж это дурное предчувствие! Стоило ли из-за него привлекать молодого Валандрэйса к аресту демонопоклонницы? Он и впрямь собирается надеяться на умения всего лишь мальчишки в случае, если всё вдруг обернётся бедой?       Но — мальчишки талантливого. Новой, мать его, восходящей звезды Пятого Столпа.       Как будто Наратзула Арантэаля, восходящей звезды Башни Паладинов, было недостаточно!       — Прикажу, — решился Асферон. — Близко не подходи, стой на стрёме. Если заметишь что-то странное, подашь мне знак. Однако если ты пустишься в это ваше знаменитое валандрэйсовское своеволие…       — Вы сживёте меня со свету. Я вас понял.       Понял, сучёныш, но так ничего и не пообещал.       ***       Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Опухшие веки и потухшие глаза, разводы туши от пролитых слёз на бледных щеках и обкусанные до крови губы. Дрожащими пальцами женщина поправила кружевной воротничок своего чёрного вдовьего платья, и незнакомка повторила её движение.       — Моя госпожа, — молодая служанка сделала к ней робкий шажок, — ваша причёска совсем растрепалась. Позвольте мне поправить её.       Равнодушным взглядом женщина взглянула на белокурые локоны незнакомки в зеркале. Выглядели они и правда ужасно — так, будто совсем недавно в них вцеплялись в бесконечной муке.       — Нет нужды, — прошептала она, поднимаясь с банкетки. — Всё это уже пустое.       — Но хозяин… — Голос служанки сорвался. — Будь хозяин жив, он бы такое не одобрил.       — Я знаю.       Женщина и правда знала это. Её супруг любил её любой, но моменты, когда она не могла совладать с собой, со своими чувствами, всегда причиняли ему боль. Каждый проведённый рука об руку день он стремился сделать её счастливой. Но…       Не его вина, что у счастья, как и у всего другого на свете, есть срок.       Больше не обращая внимания на всхлипы и причитания служанки, женщина покинула покои. Весь замок был окутан вуалью траура. Истиной причины, по которой его хозяин покинул этот жестокий мир, большинству слуг не сообщили. Супруг женщины не хотел, чтобы простые люди знали о его жертве. Он понимал, что так просто её необходимость и святость постороннему человеку не объяснишь. Он желал, чтобы те, о ком он заботился долгие годы, вели спокойную жизнь и не оскверняли свои помыслы злостью или ненавистью.       Женщина не была столь добросердечна, как её возлюбленный. Она скрыла правду заботясь лишь о его добром имени: ни одна паршивая собака не должна порочить его память ложными обвинениями, клеймить его беспутным колдуном или мерзким демонопоклонником.       Ведь он уже и без того исполнил свой долг раньше времени. Оставил свою супругу одиноко бродить во тьме, в пучине людского порока и глупости лишь потому, что одна дура презрела осторожность. Не начни Хезер Гальфанд строить козни во имя личной мести, служители Тиранов не перевернули бы Нерим вверх дном, а Часовщику не пришлось бы ввязываться в эту передрягу, чтобы вызволять того слабоумного зачарователя из лап паладинов. Его сосуд, Этронар, уцелел бы, и тогда…       Женщина с силой закусила губу, тревожа едва успевшие взяться коркой раны от зубов, и по её подбородку заструилась кровь. «Так просто я этого не оставлю, о нет». Утерев кровь шёлковым платком и им же промокнув вновь выступившие слёзы, она зашагала в сторону лаборатории супруга. Там собрат-целитель корпел над ранами Этронара, и там же пережидал первые часы слияния Часовщик.       У дверей несли дозор двое слуг Девятого из Зеробилона. Завидев хозяйку замка, они тут же преградили ей путь.       — Господин велел никого не впускать.       — Для меня он сделает исключение, — непримиримо вздёрнула подбородок женщина. — Скажи ему, что у меня есть важная информация. Я обязана передать её безотлагательно.       Слуги переглянулись, и лишь через несколько долгих секунд один из них решился юркнуть за двери лаборатории. Ещё на пороге его спина согнулась в подобострастном поклоне, и женщина невольно призадумалась.       С Этронаром, хоть он и был их официальной главой, люди не были столь почтительны, как с Часовщиком. И пусть на первый взгляд в этом был смысл, на самом деле в этом таилась проблема. Испытывая истинный страх только перед ратша, они вели себя куда разнузданнее без его чуткого контроля, позволяли себе вольности как Хезер Гальфанд. Но Часовщик не мог являть себя Вину на постоянной основе, потому как в этом мире не существовало сосуда способного выдержать его мощь — так женщине объяснял супруг. Их господину приходилось довольствоваться малым, лишь вскользь наблюдая за происходящим глазами Этронара. Этронара, у которого, несомненно, было много достоинств… за исключением лидерских качеств.       — Ты можешь войти, — раздался уже знакомый голос над ухом женщины. Размышляя над тем, что до сегодняшнего дня мало беспокоило её, она и не заметила возвращения слуги. — Однако ты должна знать, что господин недоволен.       «Я стерпела смерть любви всей своей жизни, — поджав губы, женщина бесстрашно толкнула дверь в лабораторию. — Недовольство ратша с этим и рядом не стояло».       Первая комната лаборатории тонула в темноте. В ней не находилось ничего серьёзного, и служила она ещё одним кабинетом, потому супруг женщины любил, когда солнце проникало в каждый её уголок. Теперь же, несмотря на приближения полудня, все её окна были плотно зашторены. Вероятно, Часовщик, осваиваясь в новом сосуде, временно стал нетерпим к свету.       Стоило двери с тихим щелчком закрыться, в глубине комнаты, там, где располагался мягчайший киранийский диван, вспыхнуло два алых огонька. Часовщик не моргая смотрел на женщину, и та затрепетала. Не из страха, а из-за нестерпимого, глупого желания увидеть его. Его сосуд. Пусть от её супруга осталась лишь оболочка, пусть она уже наверняка деформировалась…       — Не мечтай о том, что причинит тебе лишь боль, — вдруг заговорил Часовщик, и женщина с трудом подавила всхлип. То был голос её возлюбленного. — Твой супруг не хотел, чтобы ты видела его тело таким. Он ведь сказал тебе это, верно? Насколько же ценна та информация, которой ты захотела поделиться со мной, раз ты осмелилась пойти против его желания?       Вслушиваясь в такой родной, до дрожи обожаемый голос, женщина не могла собраться с мыслями и выдавить хоть слово. Удивительно или нет, но Часовщик, вероятно, понял это. Он замолчал, а когда заговорил вновь — жестокая иллюзия присутствия супруга отпустила женщину. Теперь Часовщик звучал иначе — низкий тон, напевные, чуть хриплые гласные.       — Прости меня. Человеческие эмоции не всегда мне до конца понятны. Я скрыл лицо, но не подумал о голосе. Надеюсь, теперь лучше.       — Не знаю. — Горестный стон вырвался из груди женщины, и она поскорее ущипнула себя за руку, соскребая с осколков души остатки самообладания. Сейчас было не время оплакивать утрату. — Но я справлюсь, господин.       — Я верю тебе. И всё же не испытывай себя дольше должного. Рассказывай, что тебя привело ко мне.       — Я… — Женщина вновь промокнула лицо шёлковым платком и откашлялась. Алые демонические глаза неотрывно следили за ней — в отличие от собеседницы ратша темнота была явно нипочём. — Я ненароком подслушала разговор двух людей Этронара, они обсуждали ваши приказы. Вы собираетесь отдать паладинам Хезер Гальфанд в качестве её наказания. Но это ошибка.       Проговорив это, женщина запоздало испугалась. Она ожидала, что Часовщик возмутится наглости её суждений, но — проходило мгновение за мгновением, а ратша молчал. Потому, отсчитав ещё несколько секунд, женщина глубоко вздохнула и продолжила:       — Возможно, Этронар не докладывал вам, но около года назад между ним и Хезер Гальфанд случилась ссора. Немного позже она бывала в гостях у моего супруга, советовалась с ним, что предпринять. Мне известно не так много, потому что я присутствовала лишь на финальной части их беседы. Однако именно тогда Гальфанд в сердцах сказала, что у неё есть на Этронара управа. Если бы он решился подпортить ей жизнь, в том числе сдать её паладинам или страже, у неё бы нашлась парочка-другая секретов, которые она могла бы им поведать.       — Подробнее, — потребовал Часовщик, и губы женщины дрогнули в жалком подобии улыбки. В голосе господина ей почудилось недовольство. Наверное, даже ратша не нравилось оказываться в дураках.       — Мой супруг тоже хотел узнать подробности. Ему не понравилось, что из-за личных обид Этронар и Гальфанд готовы поступиться разумностью. Но Хезер этого не поняла и рассказала, что некогда ей удалось охмурить вашего главного человека в Эльтридоре и узнать, чем именно вы занимаетесь в Южном королевстве. Что-то касательно Кратера и Культа Творца, а кроме того…       — Довольно, — властно прервал её Часовщик.       Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихим перезвоном со стороны дивана — словно ратша что-то задумчиво вертел в руках. Вместе с этим женщина почувствовала лёгкую щекотку где-то в голове; перед глазами пронеслись эпизоды того самого вечера, когда Гальфанд гостила в замке. Не сразу, но она поняла, что это Часовщик бесцеремонно изучает её воспоминания, отказываясь верить ей на слово. И расслабилась, позволяя ему делать с ней всё, что вздумается.       — Не буду лукавить, — наконец вымолвил он, — о подобной осведомлённости Хезер я и правда не ведал. Как ни прискорбно, некоторые мои познания ограничиваются черепной коробкой моего сосуда. Полагаю, Этронар и твой супруг не известили меня о недостойном поведении Хезер потому, что планировали сами разобраться с её спесью в случае мелких неурядиц… В конце концов, никто, даже я, не мог предугадать, что она будет вести себя так глупо и зайдёт так далеко. Ты спасла меня от неминуемого позора, и я признателен тебе за это.       Зашелестела одежда — Часовщик встал с дивана. Движения давались ему тяжело. Женщина до сих пор не могла разглядеть даже его очертания, но по звукам казалось, что в новом сосуде ратша словно бы заново учился ходить.       И шёл он прямо к ней. Совсем скоро до женщины донёсся тонкий запах крови, и она измученно закрыла глаза. То была кровь её возлюбленного.       — Что ты хочешь взамен? — спросил Часовщик, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.       — Ничего, — слабо покачала головой женщина. — Я всего лишь ваша преданная слуга, и я…       — Говори правду. Я ведь знаю, что сюда тебя привела не верность мне, а обида. Ты не осмеливаешься винить меня в потере любимого супруга, но Хезер Гальфанд — другое дело. Что я должен сделать с ней, чтобы порадовать тебя?       — Что… что хотите.       — Хм. А если бы я позволил тебе отомстить ей — что бы сделала ты?       У женщины перехватило дыхание. Забывшись, она взглянула в горящие алым глаза Часовщика и явственно почувствовала, что ратша улыбается, дожидаясь её ответа. Ответа честного — как он и велел.       — Я бы содрала с неё кожу живьём, — прошептала женщина, чувствуя, как сладкая тьма оплетает её сердце, — а затем отрубила её конечности. Я бы заставила её хоть немного понять, что чувствует слишком слабый сосуд для ратша перед смертью.       Часовщик усмехнулся.       — Жестоко, — оценил он. — Правда, боюсь, она бы не пережила и начало твоей пытки — от боли у неё бы остановилось сердце. И также боюсь, что подобное организовать для неё я не в силах — она слишком далеко. Но я придумаю, чем отплатить ей за обиду, твою и мою. Будь спокойна.       — Благодарю, — улыбнулась женщина, чувствуя лёгкость во всём теле.       Она уже потеряла столь многое, и в конце — потерять человечность было совсем не страшно.       ***       Прикрыв глаза, Наратзул вслушивался в далёкий шум пролива. Разгулявшийся ветер нёс волны на утёс, на котором возвышался Эрофин, гнул деревья. Юноша был уверен, что все горожане попрятались в уютных, тёплых стенах своих домов или таверен, и лишь служители Богов презрели непогоду. Небольшая команда паладинов, отобранная лично Вайссом, готовилась отправляться к дому Роу-Эбертов — их сбор был объявлен во внутреннем дворе Башни. Там же, под проливным дождём, шла тренировка рекрутов. Спрятавшись под навесом, Наратзул некоторое время наблюдал за их пыхтением у маникенов, но это занятие ему быстро наскучило. Из всей своей команды он очутился во дворе первым и теперь изнывал, не зная, как скоротать время.       Прошло без малого пять минут, прежде чем за его спиной раздались шаги, и юноша встрепенулся. Наратзул ожидал увидеть подоспевших паладинов и уже скорчил недовольную рожу — право слово, сколько можно копаться?! — однако его догадка оказалась неверна.       Крепко сцепив зубы, он окончательно помрачнел. В шаге от него остановился младший брат Баффора, Винсент, окружённый троицей своих подхалимов. Все как один из благородных семейств, никаких других достоинств они не имели и потому повсюду ходили вместе. Наратзул подозревал, что даже нужник не был исключением из правил.       — И как ты всё ещё не лопнул от своего высокомерия? — протянул Винсент, смерив Арантэаля презрительным взглядом. Он был подрастающей копией своего почившего старшего братца, длиннющим, словно жердь, и всё же ниже полу-аэтерна. — Только посмотри на себя: весь такой самодовольный и неприступный… Хотя совсем недавно ты был другим. Да и с кем! С парочкой простолюдинов!       — А ты откуда знаешь? — с ленцой спросил Наратзул. Препираться с очередным Баффором в его планы не входило — ни сегодня, ни когда-либо ещё. Однако и вежливости этот щенок не заслужил. — Следил за мной от самых ворот, восторженно затаив дыхание?       Сжав кулаки, Винсент зло уставился на юношу. Возникла неловкая заминка, которую тут же поспешил нарушить один из его подхалимов. Наратзул его запомнил: он был самым нелепым из всех. Звали его Баратеон; природа не наградила его ни внешностью, ни телосложением, а судьба — устойчивым положением в высоком обществе, потому как род его, при всей своей благородности, нищал и всё реже оказывался на слуху. Компенсировал всё это мальчишка завидным лизоблюдством.       — Следить за тобой? Много чести! — фыркнул он. — Так, птичка напела. И неудивительно! Путаться с низкосортным, крестьянским дерьмом — какой позор!       Наратзул холодно посмотрел на него с высоты своего роста. Право слово…       — Я не ослышался? Как знать, быть может, ещё пару-тройку лет — и ты будешь просить милостыню у Эрофинского моста. И это ты-то пищишь про низкосортность, приблуда?       Мигом позеленев лицом, Баратеон зашевелил губами, но придумать ничего в ответ не сумел. Справившийся со вспышкой гнева Винсент успокаивающе положил руку на его плечо и даже вышел вперёд, загораживая собой недотёпу. Это можно было бы спутать с благородным порывом, однако Наратзул неплохо знал Баффоров. На чувства своих подхалимов им было плевать, но широкие жесты в отношении челяди помогали им держаться на плаву. Ведь кто ещё искупает их в столь желанной лести?       — Не обращай на него внимания, друг. Просто наш бастард расстроен, что теперь мы знаем — он нашёл своё место среди такого же отребья, как и он, — процедил Винсент. — Так что загадки в том, что с нами он груб, а с ними любезен, нет.       Наратзул вздохнул. Он не сомневался, что Баффоры не отстанут от него, пусть даже вторая Ворана рухнет на землю. Ничего сделать они ему не могли — только тявкать. Ведь, в конце концов, пусть полу-аэтерна, пусть бастард, пусть убийца их сына и брата, Наратзул оставался внуком грандмастера Святого Ордена. А значит — неприкосновенным.       — Мой дорогой Винсент, я буду любезен с любым, кто что-то представляет из себя. Что я могу поделать, если простой стражник и беспутный помощник отставного магистра по интеллекту и умениям оказались на несколько голов выше всех вас вместе взятых? Но думаю…       — Ах ты остроухий ублюдок! — взбеленился младший Баффор и — тут же захлебнулся воздухом, когда Наратзул шагнул к нему почти вплотную.       — Думаю, — продолжил Арантэаль, заглядывая в его глаза, где уже не было нахальства и бравады — только испуг, — в ваших руках хоть немного исправить ситуацию. Ваш экзамен на звание паладина в следующем году, верно? Ну так хватайте деревянные мечи и бегите на тренировку. Вы ведь на неё семенили, пока мой светлый лик не затмил ваш взор? Позабудьте обо мне. Смотрите, как стараются другие рекруты под дождём, пока вы сотрясаете воздух своими никчёмными подколами! Очень… недостойно с вашей стороны, — с тонкой улыбкой добавил юноша и потрепал Винсента по побледневшей щеке.       — Ты… — выдавил тот, пока в его подхалимах зарождался робкий огонёк протеста.       Впрочем, разгореться он так и не успел.       — Достаточно, — раздался глубокий мужской голос за их спинами, и, оглядываясь, юноши брызнули в стороны.       На пороге Башни остановился магистр Лавеллин. Он был уже немолод, седина посеребрила его каштановые волосы. В каждом его шаге чувствовалось дыхание старости, а болезнь оставила явный отпечаток на его некогда смуглом лице. Однако мужчина никогда не позволял себе слабину. Как и десятилетия назад, он держал спину прямо и не утратил твёрдости взгляда. Однажды сменив на посту магистра Аппель, он не давал продыху и своим ученикам. Наратзул не знал никого в Башне, кто был бы столь строг, но справедлив, как он.       — Вам и правда стоит поспешить на тренировку, — обратился магистр Лавеллин к Винсенту и его прихлебалам. Выглядели они словно мыши перед удавом. Возможно потому, что вспомнили о запрете, действующем как для младшего Арантэаля, так и для младшего Баффора: в течение года не приближаться друг другу ни на фут. Врать о том, что это Наратзул нарушил его, перед магистром Башни Винсент не осмелился. — Иначе, не ровен час, мастер Ульрих призадумается о вашей успеваемости из-за прогулов. Для будущих служителей Богов подобное неприемлемо.       Повторять второй раз магистру не пришлось. Юношей словно ветром сдуло, и под навесом остались лишь Лавеллин и неловко замолчавший Наратзул. Кинув на Арантэаля холодный взгляд, пожилой мужчина заложил руки за спину и добавил:       — Ну а для самих служителей Богов неприемлемо угрожать своим младшим собратьям и унижать их. Даже если они нарывались на грубость. Даже если они не заслужили доброго слова. Семеро проливают на наш смертный мир благодетель и ожидают от нас соответствия.       — Я был неправ, — поспешно признал Наратзул. Меньше всего ему хотелось вызвать недовольство ещё одного представителя Башни.       Но магистр Лавеллин как будто видел его насквозь. По его сухим губам скользнула снисходительная улыбка:       — Слова сами по себе пусты и ничего не значат. Любому юнцу, особенно такому порывистому как вы, молодой господин Арантэаль, следует подкреплять слова делом. Лишь тогда завершится последний этап вашего взросления.       Лихорадочно соображая, что ответить, чтобы сгладить впечатление, Наратзул не заметил, как во двор вышел старший паладин Клейн, назначенный ответственным за их группу по аресту Гальфанд.       — Магистр Лавеллин? — удивлённо воскликнул мужчина, неосознанно приглаживая растрепавшиеся в спешке волосы. Будучи ещё одним его учеником в прошлом, он до сих пор помнил, как тот презирал небрежность во всём, даже во внешности. — Вы… отправляетесь с нами? Мне никто не сообщил…       — Это решение было принято в последний момент и в спешке, — кивнул магистр. — Я случайно встретился с моей предшественницей, госпожой Ваникой Аппель, и главой придворных магов Мараис. Разговорившись, мы пришли к выводу, что при задержании демонопоклонницы следует проявить дополнительную осторожность. Возможно, при ней или в её доме окажутся опасные тёмные артефакты, подлежащие конфискации и изучению в Башне. Я вызвался добровольцем.       «Но Цилин осмотрел всё поместье Роу-Эбертов и не нашёл следов никакой другой зачарованной дряни, — припомнил в немом изумлении Наратзул. — Могла ли Гальфанд привезти с собой что-то из Эльтридора? Стала бы так рисковать?». Впрочем, вслух он не проронил не слова. Не возникло возражений и у Клейна. Магистр Лавеллин был опытным зачарователем, потягаться с ним в знаниях и умениях могла только госпожа Аппель. И раз он получил её благоволение и разрешение главы придворных магов, оспорить его участие в задержании никто не смел.       — Буду рад, если моё участие ограничится лишь скромным присутствием, — заметил между тем магистр Лавеллин, вглядываясь в залитый дождём двор. — Пусть погода и не самая приятная, но я давно не покидал Башни. Если не произойдёт ничего непредвиденного, я назову это для себя освежающей прогулкой. Не обращайте на меня внимания, господа, и спокойно занимайтесь делом.