Battlefield

Артист — я постепенно познаю, Какую жизнь со мной сыграла шутку злую: Чужую жизнь играю, как свою, И, стало быть, свою играю, как чужую. Валентин Гафт

      Свет из зала ослепляет. Он словно тоже является частью представления, актером, чьего имени не указали на афише. Искрит, переливается, украшает. Вот он падает на лицо молоденькой либреттистки, сидящей среди почетных гостей на средних рядах, и мгновенно меняет ее облик, накладывает тени, выделяет участники кожи, играет в волосах, уложенных в высокую прическу, и вот в зале будто появляется новая красавица, на которую посматривают кавалеры с задних рядов. А вот свет падает на букет в руках молодого человека и ласкает нежно-белые лепестки роз своими теплыми лучами. Другие лучи устремляются к другим сиденьям, на синюю шелковую обивку кресел, деревянные резные перила балконов, белоснежную и золотую лепнину, украшающую стены театра. Не оставляют они без внимания и дорогие ткани, темно-лиловые, оливковые, насыщенно-синие, каменья, украшающие ухоженные шейки и ручки молодых дам, цепочки золотых часов и позолоту тростей и пуговиц их кавалеров. Свет создает тень, таинственный полумрак, окутывающий и словно шепчущий что-то зрителям, и лишь на одном месте он задерживается, по-настоящему помогая...       Полный нежности взгляд разбойника скользит по фигурке молодой женщине рядом. Та же, будто не замечая никого вокруг, поет. Ее дивный голос с верными интонациями льется, сплетается с нежной мелодией скрипки. Женщина и сама похожа на скрипку стройными аккуратными изгибами. Золотые кудри аккуратно заплетены в косу, они слегка вьются, украшая миловидное лицо актрисы, ее покрытые легким румянцем щеки, алые губы. Длинные ресницы чуть трепещут, когда она закрывает ясные голубые глаза и поет, нет, рассказывает. Рассказ ее о том, как прекрасен мир вокруг, как сильна любовь и как очаровательны люди. Женщина слегка двигается в такт музыке, улавливая мотив и уже начиная пританцовывать. Она чуть подхватывает край темно-синего крестьянского платья, продолжая представлять, как невидимый кавалер обхватывает крепкими руками стан, привлекает к себе, кружит в такт волшебной мелодии скрипки и фортепиано. В своей веселости и простоте актриса по-своему мила, ее голос чист и звонок. Высокие ноты берутся легко, без фальши, натренированные годами практики голосовые связки справляются с любой нагрузкой.       Темп ускоряется, девушка замечает на себе чужой взгляд. Она отскакивает от незнакомца, внезапно появившегося перед ней и преградившего путь к дому. Он хватает свою возлюбленную за руки, целует тонкие ладони. Гладкий баритон сопровождает ревущий фагот, гиенами вгрызаются в музыку валторны. Скрипки мечутся вместе с голосом девушки, просящей отпустить ее, поочередно замолкают, словно музыкантов настигает мгновенная смерть во время исполнения, пока не остается только одна. Разбойник подбирается ближе к девушке, обхватывая ее талию так же, как этого хотела она сама, но инструменты продолжают тревожно напевать, возвещая о скорой опасности.       Одинокая скрипка плачет загнанной ланью, пока мягкий голос девушки взывает к совести негодяя, уверяя его в том, что дома ее ждут больная матушка и верный жених. Но врезавшиеся в мелодию тяжелые, крутобокие контрабасы грубо обрывают ее, и уже мужчина повторяет девушке, что теперь он ее не отпустит. Увидев однажды прекрасное создание, он возжелал его всей прогнившей, испорченной и истоптанной людьми душой. Голоса двух актеров сплетаются, один – трогательный, но в то же время сильный, другой – грубый, требовательный, совсем не сочетающиеся с ласковыми словами арии. Скрипка замолкает, грубые инструменты завершают второй акт. Опускающийся занавес заглушает крик девушки. ***       — Господи, Яни, ты была превосходна. – мужчина улыбается актрисе, неторопливо идя рядом с ней. Его спутница, потеряв весь невинный испуг, держится за крепкую руку мужчины, положив ладонь на сгиб локтя, и улыбается в ответ на его слова:       — Спасибо, дорогой. Ты тоже был весьма неплох. Только впредь не начинай свою партию так резко, это портит впечатление.       — Да-да, а то вычтут из жалования. – отмахивается актер, чуть улыбаясь. Своей улыбкой и мягкой походкой он сейчас совсем не похож на лесного разбойника, грубого и жестокого, – Кстати, а муженек твой где? Ты, вроде, говорила, что он хотел прийти.       — Говорила, — она чуть отводит взгляд, поджимает тонкие губы. Будто ее губы обжигают слова, которые не должны быть произнесены. Но женщина не особо об этом заботится, тут же расцветая привычной улыбкой. – у него нашлись дела. Но ничего страшного, придет в другой раз, все равно через два месяца я даю концерт.       — Как, ты еще и концерты даешь? – ее спутник смотрит на женщину удивленно и восхищенно. – Не знал, не знал. Дай угадаю, твой инструмент – скрипка?       — Рояль. – поправляет его актриса. – Я с детства училась, а недавно поняла, что готова показать свои умения людям.       — «Умения»? Разве у тебя не талант? – с сомнением интересуется мужчина. Актриса на это слегка улыбается.       — Таланта не существует. Есть стремление, желание, предрасположенность, но не талант. «Талант есть бесконечная способность имитировать гениальность». Талант – лишь отговорка и прикрытие для ленивых людей, считающих более талантливых гениями. Но они не понимают, что..       — Никакого таланта нет. – заканчивает ее мысль мужчина, вздыхая каким-то своим мыслям. На его лбу пролегает глубокая морщина, а брови сводятся к переносице, а голос становится тише то ли от злости, то ли от неприязни. – Повезло твоему мужу с тобой. Ты ведь такая красивая, нежная, умная, одаренная. А он все дела находит, нет бы увидеть то, как ты прекрасна на сцене. Будь я на его месте, ни за что не отпустил бы такую, как ты, а то украдут еще. Такое сокровище хочется хранить каждому.       — Но я не сокровище, меня не нужно хранить. – с серьезностью отвечает актриса. Ее голос остается все таким же мягким и красивым, но тон меняется на более волевой. – Лучше уж прожить всю жизнь одной, чем быть вечно под чьим-то навязчивым взглядом.       — Но я имел в виду немного не это... – растерянно бормочет мужчина, подыскивая нужные слова для извинения, но Яника, почувствовав это, улыбается актеру, мягко поглаживая его по руке.       — Это пустое, дорогой. Давай забудем об этом неприятном разговоре, хорошо?.. А вот и гримерная, я пойду.       — Как скажешь. – мужчина неловко улыбается в ответ. Женщина кивает ему и высвобождает свою руку, но ее хрупкую кисть ловят чужие ладони. Актриса поворачивает голову к мужчине, который, прерывисто выдохнув, одним предложением говорит: — После премьеры мы празднуем всей труппой, приходи в банкетный зал, директор прикажет накрыть для нас стол.       Женщина закусывает щеку, чуть отводя взгляд. Теплая мужская рука держит ее запястье мягко, нетребовательно, совсем не так, как на сцене. И на мгновение актрисе хочется поддаться к этому теплу ближе, почувствовать его, но она отбрасывает эти мысли, с улыбкой отвечая:       — Только если ненадолго. У меня дома ребенок, за ним некому присмотреть.       — А няньки?       — Я не доверяю им. Правда... Есть один человек... – Яника слегка улыбается, будто почувствовав чье-то присутствие. – Но я мать, это мой долг – следить за ребенком.       — Как скажешь, Яни. – вздыхает мужчина, примирительно улыбаясь. – Приходи, если захочешь, я передам управляющему, чтобы для тебя тоже оставили блюдо.       Подарив актеру ответную улыбку, женщина скрывается за массивной дверью в гримерную. Мужчина отводит взгляд от двери и спешит покинуть коридор, чтобы запереться в своей комнате и там, отпустив мысли о голубоглазой златокудрой актрисе, приготовиться к третьему действию. ***       — Meet me on the battlefield, еven on the darkest night... – задумчиво напевает под нос Яника, вплетая в густые волосы нежно-голубую ленту. Опаленные огоньком свечи кончики ленты чуть темнятся, но женщина умело прячет все недостатки под прической. С тех пор, как умерла ее мать, Яника понимала, что теперь ей придется всему учиться самой. В частности, плетению простых причесок. Это сейчас она может с закрытыми глазами поколдовать над своими волосами, оставив в них аккуратный объемный бант, а раньше тяжело было даже расчесаться. Не сказать, что миссис Сейл не была окружена заботой матери, но, в отличие от нее, в семье росло еще пятеро детей, и каждому нужно уделить внимание, с чем горничные не всегда справлялись. Но Яника до сих пор помнила, как нежно расчесывали материнские руки ее длинные волосы, вплетали в них ленты, одну за другой, ласково гладили. Но потом мама изменилась...       — I will be your sword and shield. – продолжает петь Яника, прерывая цепочку неприятных воспоминаний. О внезапном сумасшествии матери помнить ей не хочется до сих пор. Но помнить приходится. Пальцы болезненно ноют. Они тоже помнят. Помнят, как тяжелая крышка инструмента резко опускалась на них, оставляя на коже темные, почти черные полосы. Вспышкой боли пронзает поясницу, отчего женщина вздрагивает, вспоминая, как по этому самому месту проходилась полоска грубого и жестоко ремня.       — Your camouflage and you will be mine. – тихо напевает женщина, поднимаясь с низкой кушетки. Доски под ногами тихо скрипят, когда Яника идет до сумки со своими вещами, оставленной у туалетного столика.       Украшенные вышивкой платки, тонкий флакончик с духами, пара перчаток, цепочка красных бус, маленький альбом и кусок старого карандаша, ленты... Яника устало вздыхает, не найдя то, что ей нужно, и поднимает взгляд на зеркало напротив.       — Echoes and the shots ring out... – проводит по своей щеке пальцами, будто стирая невидимую грязь. Короткие ногти резко впиваются в тонкую кожу, скользят ниже, оставляя на бледной коже стремительно покрасневшие полосы.       «Послушай, милая, я всегда буду рядом. У тебя меня никто не отнимет, клянусь. И я тебя никому в обиду не дам... Ну-ну, Яни, мама рядом, все хорошо...»       — We may be the first to fall.       С детства Янику преследовала ненависть на себя.       «Ты очень талантлива, дорогая. Это же потрясающе! Мы просто обязаны найти тебе достойного учителя.»       Когда мать впервые услышала игру дочери, она поняла – это талант.       «Почему ты все еще бездельничаешь? Ты, вроде как, должна заниматься. Или я неясно дала тебе это понять еще вчера?»       Может, не будь она такой «талантливой», мама продолжала бы оставаться такой, какой она была – доброй и ласковой...       «Яни, умоляю, прости меня, дуру. Солнышко, тебе больно? Мама не со зла, милая, иди ко мне».       А, может, и не было никакого таланта? Может, была только ненависть. Ненависть матери к своей дочери, ненависть отца к матери, ненависть к музыке, к самой себе.       «Боже, просто заткнись и молча играй, разве ради этого мы тратим на тебя столько денег?»       — Everything could stay the same, оr we could change it all... – последние строчки Яника почти шепчет, пока не улавливает чужой голос, подпевающий ей:       — Meet me on the battlefield.       Яника вздрагивает, отворачиваясь от зеркала и с улыбкой спрашивая, будто саму себя:       — Папа? Боже, что ты тут делаешь?.. Эри, а ты почему не дома?       У распахнутой двери в гримерную стоит, мягко улыбаясь, отец женщины, а на сгибе его локтя, держа в руках букет лилий, сидит мальчик, ее сын. Огастес, на людях всегда собранный и серьезный, дарит своей дочери и внуку все тепло, которое только способен создать, но для Яники все равно оказывается сюрпризом то, что отец пришел поддержать ее. «Неужели, они видели все?» — мысленно спрашивает Яника, пока Эрик отвечает на вопрос:       — Дедушка предложил посмотреть на то, как ты работаешь. – мальчик слегка краснеет, смущенно отводя взгляд, и протягивает вперед букетик, перевязанный белой лентой. – Ты очень красивая, мама, особенно на сцене. Это тебе, от нас с дедушкой.       — Спасибо, малыш. – коротко поцеловав поочередно сначала Эрика, а потом и Гаса, Яника принимает букет и подносит его к носу. Белоснежные лепестки чуть щекочут, как и сладкий запах, исходящий из сердцевины нежных бутонов. – Они очень ароматные, спасибо вам большое. Вы видели выступление?       — От самой увертюры и собираемся смотреть дальше. – отвечает Огастес, снова улыбаясь в пышные усы. – Как дома дела?       — Пап, не при Эрике. – Яника вздыхает, чуть поведя плечами и стараясь не смотреть на отца. – Лучше расскажи, как сам.       — Да потихоньку. Сама знаешь, как у меня могут дела быть? Вот, Эрика из-под носа у твоего мужа украл, а этому человеку хоть бы что. – Гас чуть косится за дверь, словно за ней стоит «этот человек», а после снова обращает внимание на дочь, чуть хмурую от таких слов. – Ты была волшебна на сцене. Мы с Эриком с нетерпением ждем финала... Нам ждать тебя после выступления?       Яника молча смотрит на отца, раздумывая. Она была готова принять предложение своего коллеги и остаться в театре, чтобы кутить до утра с другими актерами, веселиться и танцевать, а потом, может, принять предложение того актера, который к ней неровно дышит, и провести вечер в его обществе. Конечно, Яника не рассчитывает на пошлости, но мужского внимания ей не хватает уже давно. Ей нужна любовь. Нужна забота, понимание, хотя бы разговор. Хочется быть окруженной этим и чувствовать себя защищенной. Но когда Яника переводит взгляд на своего сына, она замирает. Серые спокойные глаза смотрят на мать не жалостливо, с любопытством. Будто ждут ответа также сильно. Но Яника и сама не знает ответ. Или знает?..       — Мам, ты не поедешь с нами домой? – чуть расстроенно спрашивает сын. – У тебя снова репетиции? А мы с дедушкой можем подождать тебя тут? Никто не будет против?       Яника улыбается и проводит рукой по мягким волосам сына. Такие же шелковистые и золотистые, как и у нее самой. И это прикосновение к детской головке, полной лишь светлых и правильных мыслей, будто приводит Янику в чувство.       — Нет, малыш, я поеду с вами. Подождете меня после выступления на улице?