Пальмовая ветвь

Его потёртый Hyundai Accent 2013 года выпуска, серый и с по-глупому треснутым стеклом заднего вида, грозится отправиться на штрафстоянку. Этот несуразный автомобиль, который хозяин гордо называл не иначе как «моя первая малышка», давит на Чонгука своей тяжестью. Слишком кривая рама, будто бы пластиковый капот и до ужаса проржавевший кузов – всё это ужасно злит даже сильнее болтающейся под крышей пахучей ёлочки, которая, на самом деле, давно уже ничем не пахла, хоть Чон и уверял хозяина в обратном. Если бы эта ёлочка ещё и пахла, Чонгука сейчас точно бы скрутило, больно завязав в животе крепкий узел, и вырвало прямо на ноги в дорогих кроссовках, на которые он откладывал с трёх последних зарплат. Чонгук ненавидит туман, но не из-за того, что он может стать причиной аварии по дороге. Парень давно уже перестал тревожиться по этому поводу. С тех самых пор, как, подав документы в первый попавшийся университет, оказался на лекции высшей математики. Чон не любил цифры, ведь, как минимум, шесть и девять вызывали у него тоску, зато преподаватель – эмигрант из Осаки с дремучими установками, научил, что счастье только в осознании своей смертности. Чонгук до сих пор точно не может сказать, до конца ли он принял свою смерть, но то, что она может быть внезапной, стало чем-то сродни кредо, вытатуированном на черепной коробке жирными буквами. Чон ненавидит туман, потому что он напоминает ему густой абсент, в котором раствориться хочется сильнее, чем кусочку сахара под ним же. Туман липкий, как и тело Чонгука прямо сейчас: покрытое горячей испариной из-за слишком тёплой для небольшого салона куртки. Туман плотный и удушающий надавливает на виски, сдавливает всю его голову и провоцирует мигрень, искупление от которой можно получить лишь выстрелом в голову – Чонгук почему-то в этом железно уверен. Но головная боль, интенсивность которой больше была похожа на процесс колки грецких орехов, не может стать предлогом для внезапной попытки уйти в себя. Он на работе: сильно, до побелевших костяшек сжимает руль совсем заезженной малышки и напрягается до ощущения сердцебиения в глотке. – В этой машине четыре пассажирских места, – он старается говорить медленно и членораздельно, будто объясняет детям что-то в первый раз. – Три сзади и одно рядом с водителем. Когда Чон понимает, что компания выпивших друзей его не слушает, то сразу вспоминает документальный фильм про Теда Банди. Тот тоже использовал машину, чтобы перевозить в ней трупы. Но, в отличие от Банди, у Чонгука не было своей машины. «Даже здесь чёртов провал», – злится Чон с ощущением, будто собственные веки налиты свинцом. Он жмурит уставшие глаза с полопавшимися от недосыпа капиллярами и шумно выдыхает, без стеснения отпуская ругательство вслух. Устроиться на работу таксистом было плохой идеей, начиная с того, что инициатива была за Ким Тэхёном – соседом по комнате в отсыревшем общежитии. Этот парень учился в университете, кажется, до бесконечности: брал академический, отчислялся и поступал заново – туда же, но на новый факультет. А на чоновы вопросы в духе «как так можно жить?» всегда загадочно улыбался, пожимая плечами. Чонгук же, воспитанный в спартанских и вечных «должен, обязан», просто не мог допустить мысли, чтобы что-то начать и сразу же бросить. И именно поэтому их союз изначально был увенчан провалом: Тэхён, быстро воспламеняющийся и резко сгорающий, как спичка, всегда вбрасывал Чонгуку бредовые идеи, на которые последний шёл, не задумываясь, в силу отсутствия должного опыта, а вот отступиться уже не мог. Работать таксистом – полный отстой. Именно так бы сказал Чонгук, будь ему снова пятнадцать. Работать таксистом – это пиздец. Скажет уже девятнадцатилетний Чонгук, плоская задница которого не понаслышке знает, о чём он говорит. Долгие часы в сидячем положении действительно давали о себе знать. Не только отсутствием пышных ягодиц, но ещё и скрипучей болью в коленях и пояснице. И если с последней всё было ясно: Чонгук будто всю жизнь ждал, что к двадцати начнёт разваливаться, то дискомфорт в ногах стал самым неприятным сюрпризом за последние несколько лет его жизни. А «жизнь в движении» – ещё одно кредо чонова преподавателя из Осаки, оборванные фразы не по теме которого звучали в голове Чонгука каждый раз, когда парню становилось плохо. Но не в часах дело. Хотя, может, и правда в них? Во всяком случае, первые несколько смен Чона даже веселил электронный голос навигатора, который не только называл улицы столицы, но ещё и испускал карикатурные писки, когда счётчик за расстояние преодолевал отметку в очередную тысячу вон. Чонгук и не скрывал, что его радует осознание капающих в зарплату денег, пока хозяин таксопарка не перешёл на фиксированную сумму за поездку. Теперь развозить людей по городу перестало приносить удовольствие, а озвучка проспектов и корпусов вовсе стала ненавистной. Но хуже всего в работе таксистом – это люди, без которых, вроде, и нельзя, но с которыми очень сложно. Особенно тяжело Чонгуку давались ночные смены, в которых определённо была своя романтика, даже если и не освещённого галогенными лампами Сеула, так денежными поощрениями. Вот только Сеул ночью не спит. Чонгук понял это слишком поздно и больно, когда завышенные ожидания от клиентов с ночных рейсов разбились о голые и пустые лица дорвавшейся до развлечений молодёжи. Пьяные разговоры о вечном, просьбы включить новую песню Twice, строчки которой Чон знал наизусть, заблёванные сидения, а иногда и собственные колени, которые всегда приходилось оттирать собственноручно, игнорируя остатки чувства достоинства. Но хуже всего парню становилось от диких попыток клиентов влезть в его машину вдесятером. Вот как сейчас. – Блядь, да вы серьёзно? – не выдерживает Чонгук, повышая голос. – Даже если вы поедете друг у друга на коленях, вы не поместитесь! – Тихо, юнга, не бузи, – смеётся подкаченный мужчина, лицо которого скрывала трёхдневная щетина. «Ёб твою мать, – измученно закатывает глаза Чон. – Они ещё и моряки». Больше всего на свете Чонгук ненавидел видеть в своих клиентах моряков, которые явно оказались в столице не просто так. Город, который не был окружен морем, манил к себе только своими развлечениями и свободной жизнью, которой на корабле, очевидно, не хватало. И чем своенравней было плаванье, обдаваемое ледяными водами жёлтого или восточного моря, тем более горячие мужчины пытались поместиться на его пассажирских сидениях. – Да какого чёрта, капитан? Чон чувствует себя разбито и совсем неуверенно, от чего разворачивается лицом к самому наглому, который, кажется, являлся рупором всей компании. Взглянуть в лицо своему страху – первый этап принятия того, что ты можешь умереть в следующую секунду. И Чонгук смотрит в эти стеклянные глаза, клянётся, что видит в них своё отражение, и недовольно щурится от ярких синяков недосыпа, оттеняющих собственные зрачки. Насколько абсурдна жизнь, если в критических ситуациях Чон думает только о том, что выглядит неважно? Какая разница, выспался ли ты за последний день или месяц, если этот самый морячок навеселе легко может вогнать тебе в грудь кинжал, привезённый с Юга? Будет ли патологоанатом гадать, как ты себя чувствовал этим вечером? Скорее всего, ему будет плевать. Как и хозяину таксопарка, который после твоей смерти будет переживать лишь о чеке за химчистку. – Вы и так всего две тысячи вон платите, – Чон не оставляет попыток достучаться до спящего разума. – Или вам дешевле, чем на автобусе, проехать хочется? Чонгук хмурится, когда его игнорируют. Чонгук скалится, когда один из клиентов промахивается рукой мимо сидения и почти что падает. Чонгук совсем уже злится не на шутку, когда замечает рвотные позывы у стоящих на улице. – Нет, – решает он так же резко, как и выплёвывает свои слова. – Со мной ни один из вас никуда не уедет. Парень блокирует оставшиеся двери нажатием кнопки слева от себя. В его потемневших от ярости глазах настоящий ураган, а на сердце скребёт чем-то гадким из-за предчувствия вытекающих проблем. Но когда он снова встречается взглядом с отупевшим от алкоголя капитаном, вся жалость к самому себе исчезает. Пускай, они ставят низкий рейтинг – и то, это при условии, что пьяные пальцы попадут по одной звёздочке в приложении на разбитом смартфоне. Пускай, хозяин делает ему выговор, а Тэхён шутит несмешные шутки, основанные на параллели, где Чон Чонгук – портовая проститутка, которой слишком откровенно не везёт с морячками. Пускай. И Чон резко бьёт ладонью по рулю, почти задыхаясь от оглушающего гудка. Компания мужчин почти сразу опешила. Кто-то всё-таки проблевался, Чон понял это после характерных звуков, следующих за раскатистым эхом воя автомобиля. Кто-то отпрянул от его Hyundai, а капитан так и остался смотреть в его затылок. Чонгук чувствовал себя, как на расстреле, сидящим на пороховой бочке, которая вот-вот готова была взорваться. «Если я выжму сцепление, заведу ключ и газану, – панически начинает перечислять свои действия Чонгук, который в спорных ситуациях всегда задаёт задачи, словно в Python, и резко обрывает самого себя. – Бля, он же за дверцу держится?». Парень оборачивается проверить в ту же секунду и с лёгким ужасом осознаёт, что оказался прав. «Умеешь же ты создавать себе проблемы, Чон Чонгук, – ругается он сам на себя. – Ладно». – Извиняй, капитан, – кидает напоследок парень через плечо. Чонгук сам не до конца успевает уловить момент, когда сводит малышку с тормозов. Какой бы разбитой и старой она не была, резко сливаться умела лучше всех. Чон лишь слышит скрип трения шин о подкрылки и так же стремительно вырывает из чужих стёртых ладоней серую дверцу. Его трясёт не на шутку, с каждым метром всё сильнее. Он дрожит эпилептической судорогой, в такт заигравшей из динамиков «Helena» My Chemical Romance, ударные которой били так громко, что заглушали не только всё ещё нарастающую мигрень, но и глухие удары покосившейся дверцы на ветру. Чонгук останавливается только через несколько светофоров, которые впервые за свою непродолжительную карьеру пролетает на бешеной скорости, почему-то не боясь штрафов. Адреналин подкатывает к воспалённому инфантильным побегом мозгу и закручивает внутри гайки, да так туго, что Чон на короткое мгновение перестаёт ощущать себя человеком. Он чувствует себя искусственным интеллектом, у которого на месте виска разъём для USB, прямо как в Cuberpunk 2077, который с момента выхода заменил ему колыбельную. Потому что Ким Тэхён всегда возвращался поздно и не ложился, пока не проезжался вокруг Найт-Сити раза два с таким восторгом, будто бы не он только что вернулся из таксопарка. Поэтому когда он останавливается на опустевшей парковке около очередного круглосуточного магазина, то не может унять рвущиеся наружу нервные смешки. Он правда пытается: стягивает губы в тонкую полосу и навязчиво кусает себя за язык. А затем сдаётся. Чонгук поджимает под себя ноги и почти что тычется макушкой в острые колени, заходясь громким и заливистым смехом. «Что, блять, за сюжет Тарантино?» – Чон смаргивает выступившие нервные слёзы и внезапно чихает. Прерванный смех повисает в воздухе, а сам Чонгук не иронично задумывает повеситься этой ночью. – Нахуй ваших морячков, – заключает парень, вслух перенимая манеру тэхёновского разговора, верно, в попытке прийти в себя. Чонгук понимает, как сильно вспотел, только когда оказывается на улице. Пронизывающий ветер сквозит через толстую ткань куртки и буквально отдирает прилипшую рубашку от спины. Это гадкое ощущение заставляет поморщиться, а сам парень обнимает себя руками, не вовремя вспоминая, что его здоровье и хорошее самочувствие сейчас – не самое главное. Он заинтересованно наклоняется над дверцей, которая, наверное, впервые за всё время своего существования проехала пару километров открытой. «Лишь бы вмятин не было», – тоскливо надеется Чон, а когда его взгляд цепляется за ушибленные места любимой хозяином малышки, то хватается за голову, издавая сокрушённый стон. – Бля-ять, – тянет Чонгук, закусывая нижнюю губу. Голову ему не оторвут, это, как минимум, противоречит законодательству их свободной страны. Но вот все премиальные точно вычтут, ещё и из зарплаты половину отберут. А как жить студенту, который забил на учёбу во имя «любимой» работы, потому что даже на ней зарплата выше самой внушительной стипендии? – Сука, – морщится Чон, который чувствует себя Франциском Ассизским, на плечи которого разом осели все тяжести мира. – За что мне всё это? Парень опирается лбом о крышу автомобиля, который не уберёг лишь из-за собственной глупости и неумения разруливать конфликты. Когда натянутая от напряжения кожа касается остывающей стали, Чон испускает печальный вздох и со злости сильно бьёт чёртов Hyundai Accent 2013 года выпуска крепко сжатым кулаком. От этого не менее инфантильного выпада легче не становится: автомобилю всё так же плевать, а по предплечью Чонгука разливается неприятная, тянущая боль, которая, кружась по всем мышцам, предательски сосредотачивается в локте и стреляет исподтишка. Чонгук привык жить именно так: игнорировать все негативные эмоции, просто потому что они мешали комфортной жизни в некомфортном Сеуле, и каждый раз, когда жизнь грубила ему неудачами, выпускать их до конца и без остатка. Поэтому сейчас, сокрушаясь из-за потерянной зарплаты, он чувствует жжение от слёз в глазах не только из-за неё. Разум сразу напоминает его провал на зимней сессии; обнаруженные пятна на новых кроссовках из-за неправильного режима стирки; неумелая ложь матери по телефону о том, что у него всё в порядке. И от всех этих вещей Чонгуку становится так гадко, что его будто бы накрывает лавина. «Как же сильно я хочу домой», – думает Чон и жмурится, жмурится, жмурится до огоньков перед закрытыми глазами. Ему всего девятнадцать, он всего полгода назад переехал из Пусана, где оставил всё: детство, семью и родной дом, по которым часто скучал до безумия. И кончик его острого носа почти улавливает знакомый запах пусанского бриза, как вдруг все картинки меркнут из-за протяжного писка мобильного телефона. Tae, 02:46: Дед знает, что ты разбил его машину, и тебе пизда. Чонгук щурится, чтобы в тусклом освещении рассмотреть пришедшее сообщение. Прочитанное заставляет тело вновь облиться холодным потом. Чон сглатывает слишком громко и дрожащими пальцами тянется в карман: то ли за паспортом, чтобы проверить, действует ли ещё виза в другую страну, то ли за сигаретами, без которых уже не справлялся. Конечно, Чон ни за что бы не сбежал из Сеула из-за разбитой машины. Даже если это была разбитая машина Бан Шихёка. Даже если это была самая любимая машина Бан Шихёка. Вот только паниковать Чонгук умел так же искусно, как и дышать: уставший разум начал подкидывать самые неприятные картины исхода этой ситуации. И больше всего Чона напрягало то, что машину он помял жалкие минуты назад, а хозяин уже был в курсе. Но, моргнув ещё раз, Чонгук заметил, как буквы на экране телефона зашевелились. И уже через мгновение он наконец-то прочёл то, что на самом деле там было написано: то самое, не омрачённое его воспалённым усталостью рассудком. Tae, 02:46: Эй, моська, ты закончил? Tae, 02:48: Ты чё, заснул? Звук облегчения слетает с губ Чонгука сразу же, как только до него доходит, что, пока что, у него действительно всё в порядке. Сердце от смешанных чувств колотится быстрее обычного, так быстро, что Чон непроизвольно дёргается, от чего обжигает фаланги пальцев зажигалкой и почти роняет телефон на землю. «Какой же ты придурок», – он снова ругает себя и глубоко затягивается. Холодный ветер всё еще морозит его, но это уже не столь важно. Чонгук прижимается спиной к автомобилю, будто бы так теплее, и нервно выкуривает свою сигарету. Горло саднит от слишком контрастного жара, и от этого даже курить становится неприятно. «Что за смена, бля?» – задаётся вопросом Чон и вспоминает о не отвеченном сообщении только тогда, когда контакт Tae звонит ему во второй раз. – Да? – спрашивает Чон как-то слишком спокойно, пока замёрзшие пальцы пытаются удержать тяжёлый телефон. – Пизда, – выпаливает Тэхён и сразу же переходит к делу. – Короче, ты домой ща? – В общагу, – поправляет его Чонгук. – Ну, тип того, – на том конце провода слышится тихое сморкание, окончание которого Чон терпеливо ждёт. – Это, ты можешь за меня на заказ выйти? Мне типа буквально на часик раньше надо свинтить. А там пакса такой нервный. Ну, это дед сказал, я не шарю. Как по мне, все с моего рейса – нервные. Ну, хули? Богатики. Чонгук сводит брови вместе, пытаясь вникнуть в суть того, что Тэхён хочет до него донести. Этот парень был настоящим хамелеоном, ведь, меняя работу так же часто, как и собственное настроение, перенимал все привычки и особенности нового места. Когда он работал официантом, ужин Чона становился «братской могилой», а общая выручка, которой Ким хвастался, пока работал под звездой Мишлен – «баулом». Сейчас же появились паксы, жирдяи и кэфы. И хотя Чонгук был внутри этого бизнеса, понимал, что это, и уже давно успешно ездил, всё ещё плохо ориентировался во всех этих ёмких словечках, которыми изобиловала речь Ким Тэхёна. – Я типа всё понимаю, но не когда ты такой дохуя модный, крутой и богатый заказываешь такси, – всё не унимается Тэхён. – Если уж ты такой большой папа, что грубишь мне – «прислуге», так чё на своём личном транспорте не едешь? Зачем тебе таксопарк деда? Я не понимаю, Чон. – Боже, Тэ, хватит, – выпаливает Чонгук со злостью: он слишком устал, он вымотан, а тлеющая сигарета нисколько не утоляла никотинового голода. – Я тебя понял, но. – Чё? – Мне машину надо поменять, – парень косится на помятую дверь и тихо вздыхает. – У меня небольшие… – Ну конечно, Чон, – перебивает его Тэхён, даже не пытаясь вникать в суть чужих трудностей. – Ты забыл, что я на люксе езжу? Тебе в любом случае мою тачку придётся взять. После переезда из Пусана, Чонгук был готов ко всему. Он был готов напиваться в барах каждую ночь в шумной компании, идти на пары с тяжелой головой, а под вечер краснеть воспоминаниям о поцелуях с, если судить трезво, далеко некрасивыми незнакомками. Он был готов встречать рассветы на улицах чужих дворов, выходя из душного клуба под утро, возможно, даже под чем-то, но так далеко он не загадывал. Одним словом, он готов был начать жить той самой «взрослой» жизнью, о которой грезил, пропуская каждую тусовку своих ровесников, оправдываясь перед собой тем самым: «Лучше уж сегодня я решу еще несколько тестов, а через полгода буду красиво выпивать в Сеуле». Но вместо всего этого он получил пресловутую обязанность платить за общажную коммуналку и банальное отсутствие времени даже на то, чтобы пропустить хотя бы одну бутылочку пивка. О таком раскладе он даже не подозревал. И до сих пор искренне не мог смириться ни с высокими ценами на продукты, ни с час пиком в метро, особенно когда он опаздывал на пары по высшей математике. Но больше всего он не готов был делить одну комнату с Ким Тэхёном, который, если не залипал в приставку, всегда слушал саундтреки из очередного французского артхауса, понять который Чонгук уж точно никогда не стремился. Пронизывающий уличный ветер сейчас особенно остро напоминает об их первой встрече. Чонгук заподозрил в судьбе что-то неладное, когда, только подходя к их 411 комнате, заметил сломанный кондиционер прямо над дверью. «Как же, блять, холодно, – с неудовольствием решил тогда Чон. – Надеюсь, его скоро починят». «Как же, блять, грязно, – решил он сразу же, как только толкнул дверь ногой. – Надеюсь, его скоро отселят». Но ни сломанный кондиционер, ни неряшливый Ким Тэхён никуда из его жизни не делись. Вероятно, в их комнате, с первого появления Чон Чонгука в ней, в значительной степени поубавилось количество банок от Pepsi, но на полу всё так же валялись вещи: разноцветные рубашки, поношенные, от силы, раза два, помятые брюки, скомканные носки, а иногда и нижнее белье, которое Чонгук научился страдальчески перешагивать. Ведь на каждую его просьбу «разобрать свой сучий хлам», сосед жаловался, что он, вообще-то, пашет на двух работах, поэтому Чону стоило бы быть снисходительнее к «беспорядку работяги». Может быть, Чонгуку и стало бы его жалко, если бы он не видел азарт, вместо усталости, в глазах задротящего Ким Тэхёна в пятом часу утра. – Tu spari a me, – пел Тэхён каждый раз, возвращаясь со смены. – Bang bang. Ким Тэхён, который провел в этой комнате большую часть своей юности, был самой яркой и, пожалуй, ключевой фигурой в жизни их общежития. Чонгука даже не удивляло то, как легко этот парень научился плевать на проблемы окружающих. А в этом деле, которое, по праву, стало его мастерством, Тэхён не делал исключений: он плевал на каждого, ни для кого не делая исключений. Поэтому, его откровенно не волновало, что ключ долго и громко не попадал в замочную скважину, не волновало, что своей песней он будил всех в их блоке. И особенно сильно его не волновал Чонгук, который сам-то закончил смену парой часов ранее и сильно пытался урвать хотя бы пару часов сна перед университетом. – E vincerà bang bang, – в полный, хрипловатый от недосыпа голос тянул он, роняя связку ключей на пол, будто меняясь ими с комнатой на домашние шорты, которые привычно валялись там же. – Бля-ядь, – со злостью и неприкрытой ненавистью шипел Чонгук, укрываясь с головой от Тэхёна, который так навязчиво заполнял собой всё пространство. – Я тебя умоляю, заткнись нахуй. – Chi al cuore colpirà, – так же обыденно заканчивал Ким Тэхён, игнорируя недовольства соседа под звонкие овации самого себя. Тэхён пел кристально чисто – без тени акцента или неправильности слуха. Тэхён пел так проникновенно и правильно, что Чонгук готов был поклясться, что может слушать его до бесконечности. «Но не в блядские пять утра», – не унимался он в злости, жмуря глаза до шумной пульсации в висках. А ведь именно в этих «но» и был весь Ким Тэхён. Чертовски красивый, но неряшливый. Умный, но потерянный. Талантливый, но не умеющий подбирать правильное время для своего самовыражения. Просящий помощи, но никогда не дающий её взамен. Сплошное «но», подернутое французской песней, в которой Чон, не знающий языка, разбирал лишь громкое «Bang bang». Вот и сейчас, с шумным вздохом падая на водительское сидение автомобиля, Чонгук понимает, что снова не может отказать ему. Вообще-то, на улице плотный туман. Вообще-то, через пару часов будут ровно сутки, как Чонгук не спит. Вообще-то, он побил машину, о чём ему только предстоит постыдно докладывать. Вообще-то, Ким Тэхён никогда не подменял его. Вообще-то… – Вообще-то, это французская классика! – возмущается Тэхён вместо приветствия. – Шестьдесят шестой год, мать твою. Bang bang, Чон тупой Чонгук. Чонгук закатывает глаза, когда Ким складывает длинные пальцы своей ладони в «пистолет» и выстреливает в него под эту чёртову песню. Он тоже с ним не поздоровался, сам начал «нападать» от усталости, бросив через плечо, пока проходил мимо: «Когда ты уже наслушаешься этой херотенью?». В комнате отдыха таксопарка, которую тускло освещала единственная лампочка над потолком, неприятно разило потом. Точно так же неприятно глаза терзали серые тона стен и ободранного дивана, и ещё сильнее неприятно по ушам ударил звук захлопывающейся дверцы металлического шкафчика, в котором Чонгук хранил только сменную одежду. Чон хмурится, прикрывая глаза, и пытается унять тошноту, подкатившую к горлу от всей этой тянущей атмосферы. «Уволюсь, нахуй, уволюсь», – обещает себе парень, стягивая влажную футболку через голову. Обещает себе и знает, что обещание не сдержит. – А, может, мне лучше костюм надеть? – внезапно спрашивает он Тэхёна, думая, что футболка с мордочкой Микки Мауса, купленная в каком-то секонд хенде, не совсем хороший вариант для таксиста на машине с пометкой «люкс». – А у тебя есть костюм? – усмехается Ким Тэхён. Чонгук оборачивается лицом к парню и хмурится ещё мрачнее. Сам Тэхён стоит в костюме: даже с дебильной бабочкой вокруг шеи, будто это какая-то издёвка. И хоть Чон никогда бы не надел что-то, что уже носил его неряшливый сосед, всю подноготную которого он знал, как самого себя, тот хотя бы мог сделать вид, что готов помочь не опозориться перед состоятельным клиентом. – Ты хули костюм не снял? – А тебя ебёт? Чонгук раздувает ноздри от возмущения, глядя на самодовольное выражение лица этого выскочки. Он краснеет в щеках, шее и показательно разворачивается на пятках, чтобы потянуться за нерабочей курткой и сделать вид, что он уходит, бросая Ким Тэхёна наедине с его заказом. Чонгук не раз уже сглатывал остатки гордости, не раз выручал его, а теперь всё, что он получает взамен – это пустая грубость? – Бля, малой, стой, – ощутимо напрягается Ким, хватаясь за локоть своего соседа. – Ты не горячись, а? «Ненавижу, когда ты меня так называешь», – сжимает зубы Чонгук, стараясь дышать ровно, так, как и учила мама каждый раз, когда чувствовала, что сын начинает злиться. На самом деле, он бы и не ушёл. Чон привык жить «по совести», возможно, по одному ему понятной карме, когда кто угодно может делать с жизнью всё, что ему вздумается, а сам Чонгук не может делать ничего, что «плохо». А в данном случае, «плохо» – это бросить клиента и опозорить таксопарк хозяина. Но Ким Тэхён порой в своей наглости совсем с катушек слетает. А Чон знает, что если псу позволить себя укусить, то он продолжит делать это, несмотря ни на что. – Сам, короче, выкручивайся, – продолжает цедить Чон, словно войдя во вкус. – Мне похуй, какие у тебя там дела, пьянки, гулянки, чё хочешь делай, а я сваливаю. – Я сегодня хочу сделать предложение Дженни, – внезапно слишком серьёзно говорит Тэхён. Его признание будто прорезает воздух, калечит пространство и поражает своей пронзительной тишиной. Чонгук поднимает удивлённые глаза на соседа и почти не моргает, пытаясь понять, какого чёрта. Чонгук знает, что Киму и его девушке скоро два года. Он знает, что Ким любит её – конечно же, в своих категориях и так, как он умеет, но всё же. Чонгук знает. Но он никогда бы не допустил мысли о том, что парень, который играет в приставку в комнате общежития уже несколько лет, решится сделать кому-то предложение. Чонгук снова хмурится, делая такое выражение своего лица столь привычным, будто бы он уже родился уставшим от жизни, в которой есть Ким Тэхён. А теперь парень рассматривает его с тенью брезгливости, будто бы этот парень не достоин ни Дженни, которую Чон, на самом деле, вообще не знает, не достоин этого костюма, не достоин семейной жизни. Нет, он определённо не достоин того, чтобы жениться на ком-то, пока ведёт себя, как инфантильный придурок без чувства долга и благодарности. Как-то всё это неправильно. – Ты хочешь сделать ей предложение в три утра? – теперь уже скептически выгибает бровь Чон, почему-то думая о том, что парень его в чем-то обманывает. – Не-а, – самодовольно хмыкает Ким, понимая, что ему удалось завладеть вниманием Чонгука. – В четыре двадцать. Но надо смотаться к корешу на другой конец Сеула, купить цветов, ну, иль чё там девке для счастья надо? – Почему именно тогда? – всё ещё не понимает Чон, впервые пытаясь просчитать нумерологию логики Ким Тэхёна. – Ну, она же себя убить однажды пыталась именно в четыре двадцать, – смеётся Тэхён, а Чонгук чувствует, как по его позвоночнику проходится неприятный электрический разряд. И он весь ёжится, будто пытаясь стряхнуть с себя мысли об этой странной паре. «Возможно, он и достоин Дженни, – мрачно думает Чон, отходя от парня в сторону двери. – Или она его. Ебанутые, блять». – Просто хочу, чтобы это время больше не ебало её хуёвыми воспоминаниями, – бросает Ким вслед растрёпанной макушке совсем уже опустошённого Чонгука. – Ну, удачи, – отстранённо кивает Чон, отрицая любые корни романтики в действиях Ким Тэхёна. – Или как ты там говоришь? Bang bang. – Так точно, – усмехается парень, провожая Чона взглядом. – Так точно, – говорит Ким Сокджин в рацию своему помощнику. – Мне так жаль, что сегодня мы прощаемся на такой ноте… – Вам остаётся молиться на то, чтобы мы попрощались только на сегодня, – тихо предупреждает мужчина, поправляя запонки на своих манжетах. – Не перестаю думать о том, что зря связался с семьёй Ким. – Мне очень сильно жаль, – вновь тянет Сокджин, неожиданно для себя складывая ладони в молитвенном жесте. – Он очень неожиданно почувствовал себя нехорошо… – А кому сейчас хорошо, Ким? – он отталкивает все попытки оправдаться перед ним. – И неужели ты думаешь, что я поверю в то, что мой кузен – бывалый моряк, капитан и ключевая фигура в провозе фальсификата через канал, так просто смог сослаться на расстройство желудка? Мужчина щурит глаза, чувствуя ложь и страх в воздухе. Всё это вызывает у него одно лишь отвращение: к своей семье, к своей работе, к этому клубу, в котором Сокджин снова забыл поставить классическую музыку, вместо безвкусной американской попсы. – Вы все поднялись только потому, что я позволил, – он переходит на пониженные тона, как делал всегда, когда был в ярости. – И вы подводите меня. Снова. – Юн, мне так жаль, – почти хнычет Сокджин, что вызывает на лице мужчины пустую презрительную ухмылку. Несмотря на то, что их отношения из братских давно перетекли в рабочие, в которых места не было ни жалости, ни пониманию, Юнги понимает, что Джин ни капли не изменился. Смотря на тридцатипятилетнего мужчину, Мин видит в нём пятнадцатилетнего мальчишку, который всегда разбивал колени раньше остальных. Который прятался за юбку матери, когда они с Намджуном стреляли ему по ногам камешками из самодельных рогаток. Который начинал плакать, когда Юнги приезжал к ним на лето, потому что Юнги никогда его не жалел. Юнги всегда видел, что Сокджин слабый. Слабый не только для их семьи, но и для всего остального мира, который, как заверял его отец, был очень жесток. «Как же я хочу, чтобы однажды ты перестал быть нытиком», – вздыхает мужчина, с раздражением отряхивая руки, пальцы которых откровенно не слушались и никак не хотели поправить выбившиеся запонки. – Если хочешь принести пользу семье, – вкрадчиво советует Мин Юнги, смело заглядывая в глаза кузена, который так и не научился смотреть ему в лицо в ответ. – Займись лечением его алкоголизма, а не пытайся мне подлизать. – Больше такого не повторится, – в который раз обещает Сокджин, чьи руки трясутся так, словно это у него зависимость, а не у родного брата. – Никогда-никогда, Юн. Правда. – Заканчивай меня так называть, – пресекает его жалкие попытки разжалобить себя мужчина. – Машина уже здесь? Юнги осматривается вокруг и вздыхает от безвкусицы этого места. Видимо, дело не только в музыке. Сокджин никогда не знал меры, не понимал, что и для кого он делает. «В этом вся беда, – со вздохом отмечает про себя мужчина. – Он банально не создан для общества, в котором родился». Пол массонской расцветки, который был явно таким только для услады глаз элиты столицы, топтали ноги каких-то проходимцев. Золотая молодежь, мажоры, не знающие меры и танцующие под песни певичек, чьи задницы Мин видел каждую пятницу, если был свободен. Бесполезные и бессмысленные древнегреческие статуи, совершенно не вписывающиеся под VIP столики в древнекитайском стиле. Больно смотреть на это место. И Юнги прикрывает глаза, чтобы больше этого не видеть. – Д-да, таксист уже подъехал, – несколько раз кивает Сокджин и, пытаясь подстроиться под заученные правила этикета, дружелюбно укладывает ладонь на спину младшего брата, свободной рукой указывая тому на выход. Мужчина же не может понять, что его удивляет больше: то, что Ким вызвал ему такси или то, что тот до него дотронулся. Во всяком случае, бурная и быстрая реакция в виде шлепка по запястью, красноречиво говорит о том, что Мин недоволен. – Отвратительная ночь, – заключает он, напоследок спрашивая риторически, будто бы в попытке убедиться, что Сокджин – полное разочарование. – Надеюсь, что меня заберёт что-то наподобие Bugatti, в котором моё раздражение сможет утешить соната Чайковского. Автомобиль модели Hyundai Sonata был лучшим из всего, что готов был предоставить Бан Шихёк. Бесспорно красивая, стильная и компактная машина, вызывающая у Чонгука только присвист восторга, сейчас же будит в нём лишь панику за собственные сбережения. «А вдруг я и у неё снесу что-нибудь сейчас, – нервно сглатывает он, весь пропитанный негативным опытом предыдущего заказа. – С меня ведь натурально шкуру спустят». Его не успокаивает ни прохлада ночи, струящаяся сквозь приоткрытое окно, ни яркие огни какого-то дорогого клуба, ничего. Поэтому всё, что остаётся Чонгуку – это вцепиться двумя руками в руль автомобиля и следом так же крепко упереться в него лбом, ведь так он точно ничего не разобьёт. Хотя бы ближайшие несколько минут, пока клиент опаздывает. Морща нос, Юнги недовольно разглядывает автомобиль, который, предположительно, должен будет увезти его отсюда. Не то, чтобы задница мужчины не привыкла к сидениям, обшитым не натуральной кожей или к автомобилям стоимостью меньше пяти миллионов долларов – хотя, в этом определённо была доля правды, просто он уже давно не видел чего-то такого же дешевого, как и Hyundai Sonata, пускай даже 2020 года выпуска. И пока помощник Сокджина своими дрожащими, как и у начальника, руками пытается открыть Юнги пассажирскую дверцу, сам кузен наклоняется к его уху и с виноватой улыбкой спрашивает, будто бы не понимает, где снова допустил ошибку: – Что-то не так? – Господин Мин, – по-настоящему раздражённо выплёвывает слова мужчина вместе с уже буквальным плевком, расцветшим узором белой пены на асфальте – настолько гадким, чтобы Сокджин точно понял, что сумел довести его. – Ч-что? – непонимающе выгибает брови мужчина, становясь похожим, по мнению Юнги, на шлюху, которой было уплачено играть жертву. Мин в ярости хватается за грудки Сокджина одной рукой, пальцы которой так крепко сжимают ткань, что буквально белеют из-за давления. Мужчина смотрит на него исподлобья и дышит так тяжело, будто Ким душил его всё это время, хотя, это недалеко от истины. – Ты обязан обращаться ко мне только так, – Мин тянет его на себя, всё ближе, ближе, заставляя взглянуть себе прямо в глаза, заставляя кончику носа Сокджина коснуться собственной щеки, заставляя быть так близко, чтобы мужчина всем своим естеством прочувствовал, насколько сегодня облажался. – Ты меня расстраиваешь. Юнги видит эту боль отвращения в глазах кузена, и даже готов усмехнуться, если бы прямо сейчас его не душил ком ярости, навязчиво упирающийся куда-то в кадык. Сокджину перед его глазами снова пятнадцать. Они снова находятся в столовой поместья семьи Ким, где Юнги впервые честно говорит брату, что его существование бессмысленно. «Тебе не стыдно? – Мин слышит собственный голос, надтреснутый из-за полового созревания, но уже крепкий, такой, как и сейчас, спустя двадцать лет. – Не стыдно быть собой, Ким Сокджин?». И Юнги повторил бы те же слова, которые кузен точно бы вспомнил, если бы не знал, что они уже вытатуированы жирным шрифтом в подсознании мужчины, который всё-таки сломался, как бы осторожно Мин не пытался его закалить. – Знаешь мой девиз? – неожиданно спрашивает он Сокджина, встряхивая его в собственных руках, чтобы тот даже не думал отвести взгляд. – Я спрашиваю: «Знаешь?». Юнги скалится, разворачиваясь на пятках чуть в сторону, чтобы только Ким видел и слышал его. Но не для того, чтобы прикрыть кузена от косых взглядов персонала. А для того, чтобы Сокджин уяснил, что прямо сейчас он перед Юнги совсем один. Как на Страшном Суде, откуда бежать некуда и бесполезно. Чтобы сдался, чтобы наконец-то начал делать хоть что-то из того, что требует от него участь родиться в их семье. – Ч-что-то про самоубийство? – запинается Сокджин из-за отяжелевших дрожью страха губ. – Какой же ты пустой, – разочарованно вздыхает Юнги, чувствуя себя врачом в психиатрической лечебнице, который пытается донести до своего умалишённого пациента простую истину. – Если кто-то скажет мне убить себя, я выживу ему назло. Мужчина проговаривает свой девиз медленно, оттачивая каждую букву, в каждое слово вкладывая всю чувственную ненависть, которая скопилась в нём к Сокджину. Юнги уже совсем близко к его лицу: обжигает своим дыханием и говорит прямо в приоткрытые губы брата, так чётко и ясно, чтобы до того наконец-то дошло. – Ты должен был так же, – сверкает потемневшими от злости глазами Мин. – Каждый раз, когда я унижал тебя, когда я требовал, чтобы ты утопился. Да даже тогда, когда я топил тебя. Ты обязан был вставать со своих сраных колен и бороться. Бороться за свою никчёмную жизнь, нахуй. Бороться так, чтобы доказать мне, бесполезная ты блядь, что ты достоин жить под моим крылом. А что ты? Юнги резко обрывается и замолкает, когда видит в глазах Сокджина солёный блеск слёз, которые из-за неоновой подсветки кажутся ярко-алыми. Такими, будто бы Сокджин плачет кровью. Такими, будто бы он уже настрадался. Но мужчина знает, что за всё это время брат ничего не уяснил для себя. Он знает, что если бы тот в действительности настрадался, то уже давно откусил бы ему половину щеки – именно для этого Мин Юнги позволил им преодолеть и разрушить все позволенные личностные границы. Но вместо этого Сокджин пытается не дышать, чтобы не разбудить в Юнги зверя своими детскими всхлипами – непозволительными для мужчины тридцати пяти лет, который носит фамилию семьи Ким. – А что ты? – повторяет Мин свой вопрос и с горьким смешком отталкивает кузена от себя. Ему откровенно противно касаться Сокджина. Даже через одежду. Поэтому он отряхивает руку, протирая её о выглаженный пиджак дорогого костюма, отмечая где-то у себя в голове, что его нужно будет сжечь сегодня же. – Я в последний раз говорю, что вести переговоры с тобой о подобных делах, я не намерен. И дело даже не в том, что я к тебе плохо отношусь, как заявляет твоя мать, – Юнги пытается дать Сокджину еще один шанс: всё-таки, это его брат; он смотрит на его лицо, которое тот, опустив, прячет, и ждёт, пока Ким наконец-то покажет клыки и впервые взглянет на него с ничем неприкрытой ненавистью. – Она женщина не глупая, я уважаю её, но она слишком заботится о семейных отношениях. Наша семья не простая, ты сам знаешь. И если бы я отказывался от переговоров просто по причине своей неприязни, я бы вряд ли стал хозяином чёрной таможни, не так ли? Сокджин не отвечает. И Юнги усмехается, читая это молчание, как открытую книгу. Через него прошло много человеческих жизней, судеб, и он научился слышать слова даже в тишине. И тишина брата была наполнена исключительной ненавистью к самому себе, своей судьбе и жизни, а это всё – совсем не то, чего Мин добивался от него с самого детства. Он хотел видеть в Сокджине силу, рвение. А не жалкое положение «пуза кверху», когда что-то идёт против него. И Юнги вздыхает, чувствуя, что сил находиться здесь у него больше нет. Взмахом руки он заставляет помощника Сокджина наконец-то открыть ему дверцу автомобиля, пока говорит брату через плечо самое последнее: – Намджун крепче тебя. Но если он еще раз променяет деловую встречу на выпивку, то навсегда попрощается с возможностью глотать, – не по-доброму усмехается Мин. – Если ты понимаешь, о чём я. Звук открывшейся дверцы пассажирского сидения отвлекает Чонгука от просмотра глянцевых фотографий не менее глянцевой Дженни в Instagram. Парень сразу же опускает телефон в карман и виновато теребит мочку уха, будто бы его поймали за чем-то непристойным. «На смене ведь нельзя просто так залипать в соц. сети, – ругает себя Чон, тяжело вздыхая. – Я же ещё и за рулём». Мыслительный процесс, больше похожий на акт самобичевания, спровоцированный той самой собственной кармой и жизнью по жертвенным понятиям, стремительно развивается и роится в уставшей за смену голове, то и дело бросая Чонгука от «блять, что же я делаю» до «блять, что я вообще тут делаю, это ведь не моя смена». Помимо этого, перед глазами яркими вспышками сверкают осколки фотографий Ким Дженни, которая совсем скоро, вероятно, станет не только однофамилицей его соседа, но и его женой. Красивые каштановые волосы, струящиеся по тонким плечам, линзы, делающие девушку похожей на модель с обложек журналов, которые в большом количестве Чон находил под кроватью Ким Тэхёна ещё в то время, когда он честно пытался навести порядок в их комнате. Наверное, именно после этой находки, страницы которой были заляпаны чем-то откровенно неприличным, Чон и оставил попытки уборки в их «клоповнике». А ещё в тот день Чон твёрдо решил, что больше ничего из принадлежащего Тэхёну в руки не возьмёт, дабы не испачкаться в его детях, бесчеловечно смытых во время дрочки на кукольных девиц. Зато сейчас парень понял, что у Кима определённо есть свой типаж. И если уж девушка согласится вступить с этим балбесом в новый социальный статус, то его сосед точно сорвёт куш, заполучив себе красотку из мокрых снов всех подростков. «Слишком много мыслей, Чон Чонгук», – одёргивает себя парень, который пообещал себе, когда только сдавал на права, что ничего, абсолютно ничего не будет отвлекать его от дороги во избежание попадания в аварию. Поэтому он переводит взгляд на зеркало заднего вида, в котором сразу же встречается глазами с тяжёлым взглядом клиента, который, очевидно, уже успел его заждаться. «Вот чёрт», – нервно сглатывает Чон, суетливо заводя автомобиль. – Доброй ночи. – Поставь Чайковского, – не дослушав официальное приветствие, перебивает его мужчина. И Чонгук откашливается, припоминая слова Тэхёна о том, что клиенты класса люкс всегда считали таксистов своей прислугой, не заслуживающей вежливости. Парень уже несколько раз подменял Кима, но все его клиенты в те разы были настолько пьяны, что в своём поистине поросячьем состоянии даже не напоминали тех, у кого могли бы водиться крупные суммы на счетах. А этот мужчина был первым трезвым, отчего Чон, переживающий о том, что не справится с управлением автомобиля в этот раз, завёлся ещё больше, понимая, что избежать осуждения со стороны клиента он, в случае чего, не сможет. Ещё и классическую музыку требует поставить. Для Чонгука – это полный провал, но не из-за того, что в данном жанре он полный ноль. Он готов был сейчас слушать Чайковского даже сидя на голых гвоздях, вот только он откровенно не знал, как в этой машине включить хоть что-то, хотя бы отдалённо напоминающее русского композитора. – Сейчас, – хмурится Чон, клацая пальцами по сенсорной панели управления. – Сейчас… Парень начинает нервничать сильнее, когда из-за раскладки на английском языке, который тоже знал на уровне «одно пиво, пожалуйста», промахивается мимо раздела Music и попадает куда угодно, но не туда, куда ему следовало. Больше остального его напрягает стальное молчание мужчины позади себя, который от чего-то не смотрел скучающе в окно, а пронзал взглядом все ещё помятую копну волос на макушке Чонгука. Это раздражало. – Сейчас, – будто бы просит прощения Чон, смахивая вылезающее окно приветствия таксопарка, написанного с ошибками из-за невнимательности Ким Тэхёна. И, верно, именно это «Зыдыравствуйте» вместо «Здравствуйте» настолько вывело Чонгука из себя, что он с уставшим воем взмахивает рукой и почти ударяет ладонью по сенсорной панели. Его не останавливает ни предполагаемся стоимость замены основной части машины, ни то, что он, вообще-то, в приличной компании. От разбитого стекла и синяка на теле его предостерегает только суровый голос клиента, восклицающий в неодобрительном удивлении: – Чего такой нервный, дружок? Этот таксист ему сразу не понравился. Юнги научился быть начеку везде и во всём: рабочая привычка. Он привык ждать подвоха, привык ставить охрану около двери в свою спальню, если его душу тревожило хоть мимолетное, хоть мнимое плохое предчувствие. Юнги судит по себе. Люди – они как звери, и ждать от них милосердия мужчина не собирался. Но как только он оказался в этом автомобиле, то сразу понял, что здесь было не так: слишком сильно этот мальчишка в пёстрой футболке не вписывался в общую атмосферу «люксового» такси. И Мин уже готов был выйти отсюда, не подавая виду потянуться к ручке дверцы, как вдруг мальчишка начал сыпать извинениями: – Простите! – воскликнул Чонгук, пряча ладонью уставшее лицо. – Я просто без понятия, как оно включается. Я вообще не понимаю, как оно работает. Простите, я немного не готов был к вашей просьбе… – Ты водить-то хоть умеешь? – недоверчиво спрашивает мужчина, опуская ладонь к себе на колено. Как только мальчишка начал говорить, часть сомнений Юнги рассеялась. Слишком искренние извинения, чересчур большой страх потерять своего клиента – мужчина сразу это почувствовал. Юнги давно не видел в глазах кого-то такой не лицемерной чистосердечности, и это заставило его остаться. Он на короткую долю секунды даже почувствовал себя моложе, будто бы он и сам снова мальчишка в каком-нибудь придорожном цирке. Слишком непривычно. Наверное, просто отвык от честности, существуя среди таких же окаменевших сердцем, как и он сам. – Умею! – снова восклицает Чонгук в каком-то подобии пред-истерики. – Ты под чем-то? – выгибает бровь Мин, удивляясь тому, что кто-то поздней ночью всё ещё может повышать голос. – Да нет же! – совсем расстроенно тянет Чон, теряясь в своих эмоциях и рациональном «прекрати это делать». – Я просто… Я… Мужчина же наклоняется к нему ближе, сцепляя руки, увешанные самыми разными перстнями, в крепкий замок. Он смотрит на мальчишку пытливо, будто проводит допрос и вот-вот перейдёт к пристрастию. А Чонгук ловит на себе этот опустошающий взгляд и совсем обессиленно падает на руль автомобиля, честно признаваясь под давлением клиента: – Я просто очень сильно устал. – Так, может, тебе тоже такси вызвать? – сомнения вновь накрывают Юнги, как лавина. Какого чёрта этот мальчишка вообще позволяет себе подобную полярность? Мужчина чувствует глубоко в груди нехорошее предчувствие. Но такое далёкое, словно если рок судьбы и уготовил что-то, то точно не ему. И точно не сейчас. Мин снова тянется рукой к ручке дверцы, но в этот раз Чонгук это замечает. – Нет! – выпаливает он, спуская сцепление. – Позвольте, я довезу вас, и мы оба спокойно проведём остаток ночи. Автомобиль срывается с места, а Юнги по инерции подаётся назад, глухо ударяясь спиной о мягкую обшивку. «Вот же сучок», – морщится мужчина, потирая ушибленную спину. Но, ведь он определённо был в состоянии оборвать их спор, заставить таксиста остановиться и даже провести с Сокджином лишние десять минут, но. Почему-то не решился. – Тогда мы поедем в тишине, – кивает Мин. Мужчина скрещивает руки на груди и, наверное, впервые за долгое время смотрит не на огни ночного Сеула, а на таксиста, старательно следящего за дорогой. «Может, в первый раз везёт?» – задаётся вопросом Юнги, сам себе не отдавая отчёта в том, почему вообще его интересует жизнь прислуги. Особенно той, которая выдаёт себя за люкс, далеко ею не являясь. «Какого ж хера он вообще меня везёт?» – всё не унимается подлый интерес мужчины, который взглядом внимательно скользит по мальчишке. Спутанные смольные волосы, к которым так и хочется потянуть руку, чтобы распутать, потому что, твою мать, смотреть на них больно. Крепкие руки под дешёвой футболкой, испуганный взгляд и слишком напряжённые пальцы, из-за которых Мин сразу же думает о последствиях для Чонгука после этого заказа: «Как только он отпустит руль, то почувствует, что пальцы не разгибаются. Вот же идиот». Напряжение достигает своего пика, и Юнги, обученный опытом ведения тяжёлых переговоров, вздыхает, голосом привлекая к себе внимание: – В вашей конторе серьёзно не было чего-то приличнее Hyundai, или мне специально заказали такую дешёвку? – В нашем таксопарке только Hyundai, – холодно отвечает Чон, пытаясь истерически не усмехаться тому, что обычные люди, подобно ему самому, слишком долго копили бы на такую «дешёвку». – Почему? – Жених дочери хозяина какое-то время работал на Hyundai. На какой-то хорошей должности, знаете, – щурится Чонгук, стараясь не пропустить ни один указатель навигатора. – Вот и сплавлял хозяину списанные тачки за дёшево. – Подсудное дело, – хмыкает Юнги, задумываясь о том, что стоит распорядиться Намджуну присмотреться к этой схеме. – Ты вообще, смотрю, секреты хранить не умеешь? – Умею, – хмурясь, отрицательно мотает головой Чон. – Просто я сейчас зол на свой таксопарк. – Почему? Мужчина задаёт слишком много вопросов. Это какая-то проверка? Чонгук теперь напрягается не только в лице, но и в собственных плечах, горбясь над рулём машины, но всё же отвечает: – Потому что я разбил сегодня дверцу тачки, и мне грозит серьёзный штраф. – Но, ведь дверцы целые? – переспрашивает Юнги, удивляясь тому, что он не заметил никаких вмятин. – Да не у этой машины, – обречённо отмахивается от его вопросов парень; но когда слышит протяжное «Хм», то на секунду закатывает глаза, зачем-то начиная объяснять. – Я езжу в эконом классе. Меня вообще здесь не должно было быть, но коллега попросил подменить по семейным обстоятельствам. – Вот оно как, – безучастно кивает Юнги, оставаясь довольным лишь тому, что всё наконец-то встало на свои места; всё по полочкам – как он любит. – Тогда понятно. Больше они не разговаривают. Мужчина смотрит в окно пустыми глазами, не думая ни о чём. Стараясь не думать ни о чём. У него горят сроки поставки, у него информация о том, что скоро придётся купить очередных сотрудников полиции, горит красным предупреждающим светом где-то в сознании. Юнги бы отдохнуть, взбодриться, а не плодить проблемы из-за Намджуна, который не явился на необходимую для его бизнеса встречу. Но Юнги не может. Усталость от занятости настолько сильно сжирает его, что он перестаёт чувствовать себя человеком. Ведь когда в голове только цифры, проблемы и горящие сроки, ты больше смахиваешь на машину, а не живой организм. Зато Чонгук заметно успокоился. Мужчина всё ещё поглядывает на него боковым зрением, улавливая явные изменения чужого настроения. «Неужели ему от пустых разговоров становится легче?» – усмехается Мин, который не мог отделаться от манеры оценивать людей вплоть до самых мелочей, так кристально, будто бы с каждым встречным он готовился вступить в деловую сделку. – А какую тачку ты бы хотел? – спрашивает Юнги, которому надоело думать о работе. – Ту, которая была бы по карману. – А если без кармана? Теперь уже Чонгук, будто подражая клиенту, протяжно мычит, задумчиво перебирая в голове все марки машин, которые когда-либо привлекали его внимание. Он соврёт, если скажет, что у этого мужчины нет какого-то успокаивающего шарма. Он соврёт, если скажет, что не прокручивал его образ в голове без остановки всё то время, пока они молчали, хотя обычно он думает о чём угодно, только не о тех людях, которых везёт. Он соврёт. А это из категории «совсем плохо», поэтому Чон отгоняет всякие мысли об этом мужчине, концентрируясь на его вопросе. Стараясь концентрироваться. – Наверное, какой-нибудь Ferrari, – спустя несколько минут заключает он, а для веса своих слов шлёпает ладонью по рулю автомобиля. – Я-то только на Hyundai сейчас езжу. Но Hyundai – это детская попса. А вот Ferrari! Чонгук даже расплывается в улыбке, когда представляет себя за рулём своей самой дорогой мечты. Ему бы действительно хотелось иметь средства и статус в обществе, чтобы достойно гонять на чём-то подобном. Но мысли об этом горько разбиваются, подобно тонкому стеклу, когда он вспоминает, где он и кто он. «Какой, к чертям, Ferrari, Чон Чонгук? Тебе бы сейчас думать о том, где найти деньжат на остаток месяца», – вздыхает парень, но старается делать вид, что всё в порядке. – Я запомнил, – возвращает его в реальность голос с задних сидений. – Что? – удивлённо вскидывает брови Чон, в непонимании даже бросая взгляд на зеркало заднего вида, чтобы заглянуть в глаза мужчине. Что он имел в виду? Чонгук, наверное, впервые за эту поездку оценивающе рассматривает своего клиента – благо светофор на девяносто секунд позволяет это сделать без особой угрозы для их жизней. «Как же велика сила слов», – отрешённо думает Чон, когда осознаёт, что только после их непродолжительной беседы он начал видеть в клиенте человека, а не рабочий объект, который надо было привезти в место назначения, как это было всегда. Мужчина выглядит уставшим. Несмотря на ровный и здоровый тон кожи, глаза Юнги красноречиво говорят о многом. «Заработался», – заключает Чон. Он видел такой взгляд – взгляд в пустоту, который означает, что даже сон не может принести успокоения. Такой взгляд был у его отца каждый вечер, когда тот возвращался с завода домой. Это не мимолётная усталость, о которой Чонгук подозревал, когда только приехал забрать мужчину из клуба. Он думал, что его клиент тихий только потому, что оттанцевал все силы на танцполе. Теперь же, глядя на него, многое становится понятным. Мин Юнги устал не за вечер, не за два и даже не за неделю. Он устал за много лет. А за сколько – Чонгук даже представить не пытается. – Приехали, – неожиданно оповещает его Чонгук. Неожиданно от мысли, что эта поездка закончилась. Неожиданно от мысли, что они больше никогда не увидятся. Чонгук никогда не был романтиком, а привязываться к клиентам точно не умел. Просто этот размеренный, пускай и пустой, разговор, осуществившийся в минуты его тяжёлых душевных терзаний из-за напряжённой смены, вселил в него такое спокойствие, что Чону на момент даже показалось, что как только мужчина покинет его автомобиль, то из-под ног у него выбъется спасительная скамья, и он повиснет на эшафоте, и ему снова становится не по себе. Особым пессимизмом веяло от факта разности их миров. Чонгук был простым студентом, таксующим даже не на люксе. А Юнги был кем-то… Кем-то серьёзным. Что определённо разжигало интерес Чона, но не позволяло нарушить предписанную моралью общества дистанцию. Никогда бы не позволило. – Никогда не позволял себе подобного, но, – шумно вздыхает мужчина, – пойдём. Иногда события, предначертанные чем-то свыше, начинают идти в замедленной съёмке, тем самым будто бы привлекая к себе ещё большее внимание. Вот так и сейчас: Чонгук видит, как бесконечно медленно холодный ветер подхватывает острые локоны волос Мин Юнги, шелестит ими и заставляет упасть на лицо, скрывая его от глаз парня. Мужчина так же тягуче, неторопливо тонким запястьем смахивает их в сторону и наклоняется над приоткрытым окном, стремительно возвращая Чонгуку и скорость, и краски происходящего вокруг. – Ты меня слышишь? Пойдём. Чонгук не понимает. Он быстро-быстро хлопает глазами, пытаясь заметить в лице мужчины хоть что-то похожее на намёк о том, что ему следует сейчас сделать. «Он же сказал тебе идти, – ругает парень сам себя. – Какой же ты придурок». Но Чона никогда, ни один клиент не звал за собой. Особенно такой, как Мин Юнги – в строгом костюме и маской «порядка». Такой, как Мин Юнги, который не ждёт его, хотя зовёт уже второй раз. Такой, как Мин Юнги, который вроде бы и даёт выбор: следовать за ним или нет, а вроде и заставляет ладони трястись с большей силой, когда, опустив руки в карманы, отдаляется от машины всё дальше и дальше. И Чонгук путается из-за собственного тремора, суетливо пытается отстегнуть ремень безопасности и уже ничего не видит перед собой, кроме тёмных волос мужчины. Звук захлопывающейся дверцы фантомом раздаётся за спиной – слишком далеко. Чонгук даже не думает оборачиваться, хотя, с его мнимостью, особенно ярко разыгравшейся за последние несколько часов, бросить машину вот так – пускай, даже на дорогой парковке высотного дома в элитном районе Сеула, настоящее преступление для собственной тревожности. Но сейчас ему почему-то плевать. Его душу обволакивает эрос – какая-то доселе необычайная страсть, вспыхивающая в наивной душе, как бензоколонка с утечкой топлива, на которой кто-то неосторожно закурил. Чонгук не верит в знаки, не верит в символы, но подрывается за Мин Юнги слишком стремительно, будто бы ждал очертаний этой крепкой спины впереди себя всю свою непродолжительную жизнь в столице. Чонгук откровенно не понимает, что происходит. Почему он послушно соглашается на предложение руки мужчины встать позади него в лифте. Почему он даже не обращает внимания на неуместные позолоченные зеркала в этих четырёх стенах. Почему мощная сонливость рассеялась, а к горлу подкатил металлический привкус адреналина, к которому у Чона за эту ночь случилось настоящее пресыщение, а, верно, и привыкание. Но он не знает. Он ни черта не знает. В отличие от Юнги, который понимает всё и чувствует в спертом воздухе нотки возбуждения, но не пошлого, как это обычно бывает, а такого, наполненного жаждой познания иного мира. И это даже заставляет улыбнуться. – Выпить не предлагаю, тебе ещё обратно ехать, – негромко предупреждает мужчина, пропуская его в свой пентхаус. А Чонгук еле сдерживается, чтобы не присвистнуть. Его не расстраивает даже тот факт, что сегодня его не угостят Macallan 18-летней выдержки, которым Юнги щедро наполняет свой стакан. Ведь Чон уже пьянеет, когда только засматривается на эти панорамные окна двенадцатого этажа, с которого видно весь город, как на ладони. Он даже позволяет себе подойти ближе, почему-то только в этот момент, решая, что раз жизнь позволила оказаться здесь, то ему следует впитать всю эту жизнь высшего общества каждой частичкой своего тела. Парень касается мягкими подушечками пальцев окна и задирает голову высоко вверх, чтобы хоть примерно прикинуть масштабы того места, в котором живёт Мин. – Нравится вид? – спрашивает мужчина, с прищуром всматриваясь в спину Чонгука. – Очень, – с тихим восторгом признаётся Чон. – Только вот… – М? Юнги от чего-то заинтересованно выгибает свою бровь, когда парень разворачивается к нему лицом. Момент, и мужчина приоткрывает рот в удивлении, чувствуя, как губы пересыхают просто от одного вида счастливой и задорной улыбки мальчишки. Смущённой, по-юношески цветущей, живой и настоящей. Как и голос Чонгука, прокатившийся звонким эхом по комнате через мгновение: – Я высоты боюсь, поэтому у меня немного кружится голова. И он смеётся. Так беззаботно и правильно. Так честно и безмятежно. И даже стены квартиры, до этого момента ни разу не слышащие чьего-либо смеха, словно становятся прозрачными, пропуская по спине Мин Юнги освежающий ветер, который от чего-то не насыщает столь необходимым глотком кислорода. Глоток охлаждённого виски приятно обжигает глотку и теплом расцветает у солнечного сплетения. Губы мужчины зудят от горечи и борьбы с неприятным желанием приподнять их уголки и улыбнуться. Сколько душ прошло через него? Он даже не возьмётся считать, ведь точно определённо не скажет. Зато он согласится с тем, что мальчишка действительно неплохой экземпляр в его коллекцию, которую он собирает всю свою осознанную жизнь. Мин Юнги тридцать три года. Прямо как Христу, когда тот мученически закончил свою мирскую жизнь на кресте. Мужчине до Господа было слишком далеко. Несмотря ни на какие суммы, которые он жертвовал своему приходу, несмотря на то, что молился перед каждым ужином, ведь один факт того, как он пользовался такими, как Чонгук – уже закрывал ему двери Небесных Врат. Нет, Юнги, в общем-то, никогда и не стремился попасть в Рай – и без того был запятнан своими пороками, но почему-то прямо сейчас, смотря на мальчишку, его левый глаз дёргается из-за нервных мыслей о Боге, о котором он пытался не вспоминать в моменты своей «охоты». Мужчина даже напрягается от того, что сейчас чувствует. Но ведь он сам выбрал его. Никто не заставлял. Но эти предательские мысли о неправильности запланированного никак не отпускают, и Юнги приходится сделать поспешный глоток, жертвуя смакованием Macallan ради решимости от лёгкого опьянения. – Не бойся высоты, – просит Мин. – В мире есть куда более страшные вещи. И он подходит ближе, обнажая цитриновый цвет своих глаз перед Чонгуком. Доверчивый взгляд заставляет сердце Юнги бунтоваться ещё больше, но он одёргивает себя, не желая проигрывать в схватке с давно забытой моралью, отдавая приказ самому себе: «Просто возьми его». И Мин дышит тяжелее и наклоняется к мальчишке, обдавая того терпким запахом горького алкоголя, как вдруг. – Какие, например? Вопрос Чонгука ставит его в тупик. Какого чёрта он вообще задаёт вопросы? Неужели не понимает, чего мужчина от него хочет? Неужели он настолько невинный? – Например, я, – усмехается Юнги, прикрывая губы парня тёплой ладонью. Мягкие. Мужчина задерживает дыхание. Он приказывает молчать одним лишь касанием, под которым чувствует, каким обильным жаром вспыхивают нежные щёки Чона. Смущается? А, может, боится? Мин начинает входить во вкус, заводясь так же сильно, как и помповое ружьё, дуло которого метафорически и плавно целится меж глаз Чонгука. Крепкие пальцы мужчины с силой вдавливают кожу чужого лица, оставляют после себя белые следы, которые совсем быстро расцветают ярким алым, пока Юнги «нежничает», решая дать мальчишке несколько секунд, чтобы освоиться, смириться и принять правила игры. – Что вы делаете? – хмурится Чонгук, чувствуя, как от такой опасной близости собственные ноги каменеют. С ним происходит подобное впервые. Мальчишка, выросший на берегу Пусана, был точно таким же, как и гордые волны, обдающие портовый город – непокорным, непоколебимым и не поддающимся. Чонгук никогда не был тактильным, Чонгук никогда и никому не позволял себя трогать, просто потому что такое проявление человеческих чувств было ему чуждым. И именно поэтому он откровенно не знал, что ему следует сейчас делать. Ещё никто не трогал его так напористо. Ещё ни один человек не позволял себе оказаться так близко. Ещё ни один незнакомец не был с ним так гадко и неприкрыто откровенен. Ещё… – Ещё ничего не делаю, маленький, – вкрадчиво шепчет Юнги. – А вот тебе стоило бы начать. Взгляд мужчины усыпляет бдительность, поэтому Чонгук не сразу замечает, как начинает дрожать. Кажется, ещё немного, и он упадёт на колени, ведь ноги совсем не слушаются – стоят на месте и даже не пытаются сдвинуться, будто бы везде разбросано битое стекло, а у него обнажённые стопы. «Начать?» – захлёбываясь лихорадкой, в панике переспрашивает Чон, а когда понимает, что это происходит только в его голове, то сразу же открывает рот, чтобы повторить вопрос вслух, но. – Какой послушный мальчик, – поощрительно шелестит низким голосом мужчина. Мясистая подушечка большого пальца ещё сильнее раскрывает влажный ротик мальчишки. Юнги надавливает на нижний ряд его зубов, опуская челюсть, чтобы под сладкий и склизкий звук скользнуть пальцем глубже – к языку, где у Чонгука горячее всего. Он видит этот дикий страх в глазах мальчишки, видит его неприязнь ко всему происходящему, от чего только больше возбуждается. Приоткрыв собственный рот, с губ Мина слетает тихий стон, предвещающий о чересчур резвой реакции организма, когда в просторных брюках становится до жуткого тесно. – Оближи, – требует он. И Чонгук взрывается: он резко толкается ладонями в грудь мужчины, захлёбывается отвращением и откровенно хочет разрыдаться. Человек, минуту назад казавшийся ему таким правильным, заставляет его делать подобные вещи. Возможно, именно о таких мудаках и предупреждала мама, когда отпускала из родного города. «Никогда не уходи с незнакомцами», – парень слышит её голос и чувствует, как из его тела выходит всё человеческое, а сам он начинает состоять исключительно из всепоглощающего чувства вины. Мама бы расстроилась, если бы узнала, как проводит эту ночь её сын. – Отъебись от меня! – восклицает Чонгук, пытаясь вырваться из крепких рук мужчины. – Ты меня пугаешь, блять. Но вместо побега, который при любом раскладе потерпел бы неудачу из-за электронного пароля входных дверей пентхауса, который Чон никогда бы не разгадал, он слышит звук рвущейся ткани своей дешёвой футболки. Но кто виноват в этом – хватка Юнги или экономящий на материалах производитель – слишком неважно, когда Чонгука так нагло домогается какой-то состоятельный хер. – А ты что, принцесса, раз повышаешь на меня голос? Чонгук замирает. Он с опаской заглядывает в глаза мужчины, которые темнеют и становятся звериными. Тот так спокойно разговаривает с ним, смертельной хваткой вцепившись в его тело, что Чон несдержанно скулит сквозь сжатые губы, почти решая начать умолять отпустить его. – Пожалуйста… Жалобно просит Чонгук, который вместо отказа получает оглушающий удар затылка о стену позади себя. Ему больно из-за резкости движений мужчины, который так внезапно вжимает его в холодную поверхность комнаты, а из глаз сыпятся искры, опадающие на щёки Чона, которые вот-вот грозятся стать влажными от слёз. Юнги целует его слишком неправильно: пошло и против желания, добивая всё мягким языком, скользящим туда же, откуда только недавно выскользнул его палец. И Чонгук честно пытается оттолкнуть его, теперь даже не из-за омерзения, а от банальной нехватки кислорода, ведь мужчина уже даже не целует, а вылизывает его рот изнутри, толкаясь кончиком юркого языка в щёку и неприятно оттягивая нижнюю губу на себя. Чону противно, Чону так неправильно и безобразно, что он готов плеснуть кислотой себе на лицо, лишь бы это всё закончилось, лишь бы… – Да я не хочу, блядь! – хрипит Чонгук, выворачивая свою голову и отворачиваясь от влажных поцелуев. – Не хочу! Не хочу, не хочу, не хочу, блядь! Он срывается на крик, захлёбывается плачем и больно бьётся макушкой о стену, в попытке отключиться. А Юнги лишь крепче сжимает его запястья в своих ладонях и тяжело вздыхает. – Любой другой на твоём месте уже бы сдался, – устало замечает он, – поддался бы мне. – Я – не любой другой, – с вызовом и блеском слёз в глазах выплёвывает парень. – И я, блядь, хочу домой. Мужчина любит брать силой. Но не сейчас. Внутри него будто гайки туго закручиваются, и он ужасно хочет сослаться на то, что просто устал. «Ложь», – заключает он сам себе, резко выпуская Чонгука из собственных тисков. – Проваливай, пока я не передумал, – грозно подгоняет он мальчишку, отворачиваясь к тому спиной. – Восемнадцать, ноль, пять. А Чон хватается рукой за грудь и пытается проверить, не выскочило ли из груди его сердце. Шепча тихое: «Ебанутый», он, дрожа в коленях, бежит к двери, судорожно проговаривая про себя пароль и чувствуя, будто сматывается из Ада.