Обезглавить, обоссать и сжечь

      — Нуна, так ты целка что ли?       У Чонгука щеки мягкие, как свежие рисовые пирожки, а на ощупь бархатистые, как персики — ни намека на щетину. Оно и понятно — шкету пятнадцать лет, молоко на губах не обсохло. Банановое. Им он Чимин каждый день пытается угостить — бесполезно, в ее организм вход сахару, быстрым углеводам и членам воспрещен. Она стискивает его детские щеки со всей силы — Чонгук терпит, хотя упрямые оленьи глаза явно на мокром месте, но Чимин выкручивает их со злости до болезненной красноты и шипит в упор:       — Рот тебе промоем, чучело? Белизной.       Чимин, допустим, девственница, но это с какой стороны посмотреть — они с Юнджи в своих экспериментах заходили настолько глубоко далеко, что ни в чем уже нельзя быть уверенной. Чонгука, приставучего бунтаря в эмо-фазе, это касаться не должно. Однако, все-равно, то ли обидно, то ли стыдно как-то от его небрежной «целки».       Чонгук бойкий и дерзкий только рядом со знакомыми, в компании он предпочитает отмалчиваться и вообще лишний раз не отсвечивает. Чонгук притягательный, несмотря на то, что еще пиздюк, он обычно молчит загадочно и смотрит внимательно, с претензией, будто сканирует каждый шаг, движение и жест. В последнее время он увивается за Чимин хвостиком — стоило только пару раз погладить его по голове и бездумно ткнуться лбом в развитое не по годам плечо. Рядом с Чимин он позволяет себе много лишнего — как оказалось, у него довольно поганый и острый язык. Однако, в противовес своему по-хамски функционирующему речевому аппарату, он галантный и кажется заботливым. Пацаны в его возрасте ради вагины на что угодно пойти готовы, хоть у ног пресмыкаться и землю целовать. Чонгук в ногах ползать не торопится, он Чимин подкармливает, прикрывает со спины в метро от лишних глаз и пиджак школьный набрасывает на коленки, дабы не засветилось самое сокровенное. У него для пятнадцати лет чересчур серьезное лицо и прямой, испытывающий взгляд. Неизвестно — Чонгук добивается всей нуны целиком или отдельной ее области между ног, но нуне приятно в любом случае. Чонгуком можно помыкать и выебываться в пределах здравого смысла, еще ему можно позволить нюхать и играться со своими волосами и по-хозяйски держать ладони в своих руках.       Для Чимин эти границы физических взаимодействий вообще очень размытые — говорят, она слишком ласковая. Чимин с детства нежный ребенок — она и в семнадцать греется у родителей под боком, обнимается и ластится. Переходный возраст по ней довольно мягко прошелся — у нее и характер не испортился, и грудь не выросла. С подружками Чимин тоже часто обнимается (с Юнджи особенно) — воздушные поцелуйчики, эгье во все стороны — вот так неосторожно Чонгука, нелюдимого подростка с хлещущей во все стороны пассивной агрессией, и подцепило, срикошетило в само сердце, ранило глубоко и серьезно природным очарованием, пригвоздило к земле насмешливым игривым взглядом.       По Чонгуку переходный возраст топчется прямо сейчас, в настоящий момент, у него на скулах краснеют угри, а несуразно большие конечности контрастируют с еще детскими чертами лица, он вспыльчив и прямолинеен, не терпит отказов и кажется решил, что Чимин это какой-то уровень в онлайн-игре, который пройти нужно чем быстрее, тем лучше. Прямо здесь и сейчас, можно даже в грязной раздевалке зала для единоборств.       — Нуна, хочешь со мной? В первый раз?       У Чимин на свою официальную дефлорацию планы грандиозные — она ее может быть даже продаст, как Джинни-онни — а кому какое дело? Заработает себе на новый телефон, ноутбук обновит для учебы. Опасно, конечно, и страшно — но на такой смелый шаг она не одна пойдет — ее подстрахуют и Юнджи с металлической битой и даже Юнги-оппа со своим пневматом, у них довольно продуманный и успешный преступный синдикат.       Вот только у Чонгука на ее девственную плеву тоже есть свои собственные планы, а Чимин пропускает между пальцев его гладкие жесткие волосы, забавляясь, улыбается, дразня румянцем и ямочками на щеках. Чонгук лезет целоваться грубо и настойчиво — это настораживает и отпугивает. Чимин за себя может постоять: поясов в каратэ и боевых титулов у нее выше крыши, но против чисто мужской дури и похоти, разве сможет она что-то сделать — крепко стиснутый сильными руками наивный (и коварный) птенчик? Чонгук не спрашивает разрешения, по-хозяйски усаживает Чимин на свои колени, вжимая с силой ее бедра в свои и тянется к желанным губам до болезненного жадно, отчаянно.       — Я не хочу в первый раз с тобой, — говорит Чимин и Чонгук останавливается в миллиметрах от ее лица. — Хочу ее продать. Девственность. Купишь?       У Чонгука лицо вытягивается и темнеет, рассерженным ей видеть его еще не доводилось.       — Че-е-его? Нуна, ты совсем ку-ку, что ли?       Он тоже разглядывает ее лицо: расслабленное, чуть подернутое привычной полуулыбкой и понимает, что это не шутка, что нуна и в самом деле ку-ку.       — Кому ты ее продавать собралась? А если маньяк? Или извращенец? Все сразу? А если тебя на камеру снимут? Или тебя саму в рабство продадут?       — За отдельно оговоренную сумму можно позволить и извращения…       — Ты надо мной смеешься.       — Тебе лучше знать.       — Нуна.       — Что?       — Ты дура?       — Я забыла, у меня тренировка через десять минут. Всего хорошего.       — Я покупаю твою девственность.       — Никаких кредитов я не оформляю, оплата по факту, наличкой.       — Я накоплю.       — Цены еще нет, но она может измениться в любой момент.       — Я накоплю.       — Стартовая цена — два миллиона вон.       — Да хоть пять. Только не продавай ее никому. Она моя.       — Она моя.       — Наша.       — Допустим.       Чимин смотрит в глаза Чонгука и видит в них цветущую вишню. Она целует его в макушку и слышит, как обиженно сопит его большой нос, он обнимает ее уже не так смело, ладони его лежат на ее бедрах, но он не позволяет себе лезть под юбку, держит как птичку, что может упорхнуть в любой момент.       И бережет ее так, словно любит.