Dramama ramama ramama (hey)

Они расстаются тихо. Просто так получается, что Джисон улетает в Штаты по настоянию (приказу) родителей и сам не знает, сколько это продлится. Просто так получается, что Минхо остается в Сеуле — у него нет ни возможности, ни денег последовать за младшим. Получается все слишком, блядь, просто — они как будто и не борются за свои отношения, принимая за должное то, как медленно, но верно они угасают. Минхо ненавидит за это не Джисона — себя, но что можно сделать, если нить между ними прервалась? На расстоянии они «встречаются» чуть меньше, чем два года. Переписываются два раза в день, когда один из них ложится спать, а другой только встает; созваниваются, если есть на это время. Все это длится бесконечно болезненно: ложась спать, отправлять сухое «Доброе утро» просто потому, что на большее не то чтобы не хватает, но как будто уже и не нужно. На место страсти и всеобъемлющей любви, длившейся без малого три года, приходит тупое чувство вины и отголоски былой нежности, которая касается губ вымученной улыбкой. Все продолжается до тех пор, пока однажды Джисон, достаточно пьяный, чтобы быть смелым, и недостаточно, чтобы забыть все на следующее утро, не скулит в трубку: — Я так больше не могу, хен, — всхлипывает он растерянно, а у Минхо сердце кровью обливается и в глазах щиплет. — Я так устал. Я люблю тебя, хен, правда люблю, но мне так хочется тепла. Не в переписке в какао, а в реальности. Чтобы кто-то обнял меня, поцеловал или, может, даже что-то большее, — Минхо вздрагивает и зажимает рот рукой. — Пожалуйста, хен, давай… Я не знаю, как это называется — возьмем перерыв или что-то вроде того. Я хочу вернуться к тебе, если ты дождешься меня, но, пожалуйста, давай перестанем мучить друг друга. Стрелки часов в тишине комнаты звучат особенно громко. Минхо неслышно вдыхает, чувствуя, как прерывисто воздух врывается в легкие. Он должен собраться: в конце концов, он старший, он должен вести, а Джисон — быть ведомым, если на то пошло. Поэтому Минхо нужно взять себя в руки. — Хен, не молчи, прошу тебя, — испуганно шепчет Джисон. Минхо успевает перебить его до того, как тот начнет извиняться. Только все-таки всхлипывает, не сумев сдержаться, и произносит, собрав в голос все чувства, что он к младшему испытывает: — Хани, — тихо, почти шепотом. — Если ты уверен, что нам так правда станет легче, давай попробуем. Если не выйдет — мы все равно есть друг у друга, хорошо? Только давай не терять связи. Так — не хочу. Договорились? — Договорились, хен, — звучит с той стороны облегченно, а Минхо сворачивается клубком на своей кровати, сжимая футболку в месте, где, кажется, разрывается сердце. Почему-то ему кажется, что это желание ни черта не сбудется. Они заканчивают разговор до ужаса неловко. Минхо давит из себя ласковое «Спокойной ночи, Джисони», а сам тяжело поднимается со смятых простыней и идет на работу — в ненавистный салон связи, а потом на ночную смену в бар. Это у Джисона ночь и неудавшаяся вечеринка с самим с собой, а у Минхо утро и нужда тащить себя на улицу, чтобы заработать хоть какие-то гроши. Потому что у него мать в больнице, больная почти неизлечимо, потому что у него три кота, с дури подобранные домой еще тогда, когда с ним жил Джисон, и так и прижившиеся со смешными кличками, подобранными в нетрезвости. Суни как раз запрыгивает на стул и смотрит жалобно, потому что Минхо не кормил свой зверинец со вчерашнего вечера. От Джисона остаются чертовы воспоминания на подкорке мозга и стопка не вместившихся в чемодан рубашек на полке в шкафу, с которых уже как почти два года выветрился родной запах. Минхо не выдерживает и, стоя под льющейся из душа ледяной водой, все-таки плачет. Джисон был с ним, противясь недовольству своих состоятельных родителей. Джисон был с ним, когда его мать впервые попала в больницу и получила свой диагноз. Джисон был, когда отец Минхо, этот выблядок, бросил своего сына-гея и немощную жену. Джисон всегда был рядом, рядом, рядом, а Минхо с ужасом осознает, что забыл сегодня сказать в ответ «Я тоже тебя люблю».

***

Когда мать умирает, Минхо тупо сидит около свеженасыпанной могилки и долго не может сдвинуться с места. Вокруг него ходят какие-то люди; кто-то из соседок сочувственно кладет руку ему на плечо, но Минхо не хочет гадать, искренна она или это всего лишь притворство. Он пялится на гранитный камень с грубо выскобленной надписью — на печать фотографии у него денег не хватило — и осознает, что даже не может заплакать. Минхо продолжает сидеть на кладбище до сумерек, а потом прямо оттуда звонит Джисону и от бессилия молчит в трубку, отчего Джисон думает, что это проблемы со связью и отключается. Чуть позже в каток приходит «Хен, у тебя все в порядке?», а Минхо мажет взглядом по дате отправления предшествующего ему сообщения и замечает, что оно было отправлено полторы недели назад. А потом случается Хенджин. Минхо автоматически натирает посуду в баре, — он здесь официант, конечно, не бармен, и это одна из его многочисленных меняющихся подработок — когда слышит пьяные возгласы и выныривает из полудремы. Какие-то массивные парни, из тех, что курят как паровозы и пьют не только по пятницам, а по всем дням недели, дерутся, а вокруг них суетливо подпрыгивает третий. Третий этот совсем не вписывается, потому что он, несмотря на высокий рост, какой-то правильно утонченный и гибкий. Как только на шум сбегается охрана, он так неуловимо юркает к барной стойке, что никто и не считает его причастным к потасовке. Минхо улыбается краем губ. — Можно мне что-нибудь легкое? — вдруг говорит парень, обращаясь к нему и улыбаясь как-то слишком развязно. — Сейчас позову бармена, — кивает Минхо, передергивая плечами, и собирается отойти, как его останавливают вопросом. — А вы тогда кто? — совсем не вежливо интересуется парень. Минхо фыркает. Он поворачивается обратно и пристально разглядывает незнакомца — у него блядски пухлые губы и длинные светлые волосы, выбивающиеся из небрежного пучка. Минхо, наконец, отвечает: — Обычный официант. — А обычные официанты ходят на свидания? Этот вопрос ставит его в тупик. Неужели так сразу? — Отчего же нет, — вдруг решает Минхо, чем удивляет не только себя, но и парня перед собой. — Вау, — почти расстроенно тянет тот. — Я думал, будешь дольше ломаться. Пожимая плечами, Минхо отвечает совершенно искренне: — Я просто заебался, а не ебался — давно. Незнакомец смотрит на него оценивающе, а потом растягивает губы в самой соблазняющей улыбке, какую Минхо когда-либо видел. От этой улыбки непредсказуемо поджимаются пальцы на ногах. «Свидание» ожидаемо начинается в такси сразу после смены Минхо и заканчивается у него в квартире. Незнакомец по дороге представляется Хенджином, ставит практически безотказно: он всегда сверху. Минхо однако видит в его словах легкий намек на то, что если он настоит, то Хенджин сдастся, но решает, что если гулять, то с песней. Поэтому остаток ночи его, наспех приготовленного, до боли в спине и звездочек перед глазами втрахивают в кровать, а на утро даже не сбегают — на кухне его встречает спина Хенджина, обтянутая вчерашней рубашкой Минхо, потому что его собственная футболка запачкана (сюрприз!) в сперме. Горький запах кофе забивается в ноздри. — Ты клевый, — вдруг говорит Хенджин уже после того, как Минхо заваривает им рамен, по особому случаю щедро залитый соусом. Минхо недоверчиво приподнимает бровь, пока Хенджин, домашне-опухший и так гармонично вписывающийся в его холодную кухню, хлюпает лапшой. — Один раз говорю, запоминай, — скалится в улыбке тот. — Ты простой, если честно. Тебе же не нужны отношения, я правильно понял? — Минхо щурится, кивает утвердительно. — Вот и мне тоже. Но трах — хороший такой, знаешь — нужен. Чем тебе не деловое предложение? Минхо тогда ничего не отвечает, но Хенджин нагло почти селится в его квартире, делает себе дубликат ключей и ведет себя, как четвертый кот: приходит, когда захочет, и так же легко уходит. Минхо, вообще-то, все устраивает; тем более, Хенджин действительно не ломается и позволяет примерить на себя роль пассива, в благосклонном настроении разрешая брать себя даже на кухонном столе. Их обоих ничего не смущает. Хенджин отчасти переворачивает его жизнь, последний год крутящуюся вокруг мысли «Мы с Джисоном больше не встречаемся». Они прекрасно уживаются характерами, хотя и цапаются каждую свободную от секса и еды секунду — но им комфортно друг с другом. Дальше жизнь тоже идет как-то сама. Хенджин однажды вваливается в квартиру Минхо в слезах, соплях и с непочатой бутылкой в руке, просит напиться с ним до чертиков, что Минхо от удивления даже осуществляет. В процессе выясняется, что: — Нам так хорошо было с тобой, хен! — воет Хенджин, прикладываясь прямо к горлу. — А потом появился он… сбил меня с ног своим голосом, улыбкой… сука, да если бы не он!.. Еще выясняется, что: — Он даже не смотрит в мою сторону, хен, а у него голос такой ангельский! Меня как в рай уносит… И еще, что: — Блять, хен, я что, влюбился? Что Хенджин придурок, в общем-то, потому что Минхо реально думал, что у него что-то случилось. Поэтому Минхо только прописывает Хенджину профилактических пиздюлей и отправляет отсыпаться. А потом случайно натыкается на задвинутую вглубь полки стопку одежды Джисона и добивает бутылку до конца. Его подмывает позвонить, потому что они созванивались целый месяц назад, но Джисон тогда сиял, как солнышко, говорил что-то про Чанбин-хена, который тоже приехал из Кореи и тоже пишет музыку, а у Минхо на душе кошки скребли. Так что телефон остается лежать под столом на кухне, разряженный и забытый. Пока Минхо разбито лежит на полу возле своего дивана, к нему по очереди подходят Суни, Дуни и Дори, и последний, унюхивая алкоголь, со всей дури бьет его лапой по лицу. Минхо думает, что нужно что-то менять, и записывается в танцевальную студию. Как оказывается, зря, потому что на его голову падает Феликс. В студии его принимают довольно тепло, потому что оценивают навыки — до болезни матери Минхо несколько лет занимался почти профессионально. Группа большая, но внутри как будто подразделяется на несколько мелких, и Минхо вместе с Хенджином, увязавшимся следом, вписывается к Чану, который для них всех хен, и Феликсу. Феликс — отдельный разговор, потому что он ни черта не понимает по-корейски, но на Минхо смотрит так, словно тот только что спустился с небес или, как минимум, со сцены стотысячного стадиона. — Минхо-я, — однажды говорит Чан, отзывая его в сторону. Хенджин снова приклеивается к ним, потому что скучно, и Чан сперва порывается его прогнать, но Минхо машет рукой, показывая, что ему все равно нечего скрывать. — Это насчет Феликса, — произносит Чан осторожно, наблюдая за реакцией Минхо. — Оу, — отвечает тот и хмурится. — Да, я понял, о чем ты. Хенджин навостряет уши, за что получает от Минхо по голове, но не отходит все равно — ластится под бок, все еще словно четвертый кот, хотя они вроде как договорились, что он не. — Между вами что-то есть? — интересуется Чан еще аккуратнее. Минхо и Хенджин переглядываются. — Уже нет, — пожимает плечами первый. — Да и вообще ничего особо не было. — Жестокий хен, — лукаво дует губы Хенджин, но благоразумно затыкается. Минхо только закатывает глаза. Чан поджимает губы и зарывается пальцами в выбеленные волосы. — Ты же понимаешь, что Феликс влюблен в тебя? — спрашивает он таким болезненным тоном, что все отчего-то сразу становится понятно. — Если ты ничего не собираешься делать, то, пожалуйста! Не давай ему повода. Пока все не зашло слишком далеко. — Я не собираюсь заводить отношения, — качает головой Минхо. А потом зачем-то добавляет: — У меня вообще парень в Америке. Брови Чана неумолимо ползут вверх, а Хенджин, застывший со сложным выражением лица, вскрикивает на весь танцевальный класс: — У тебя есть парень в Америке?! Какого черта, хен?! Минхо морщится, в зеркале видя, как в другом конце помещения вздрагивает и съеживается в комок Феликс, которого тут же обеспокоенно трясет его друг Чонин. Чан тоже бросает в тот угол встревоженный взгляд, но не бежит успокаивать — слишком палевно. Зато они хором цыкают на Хенджина. — Серьезно, хен? — не унимается тот. — Ты серьезно изменял своему парню со мной? Ты даже ничего не сказал! Это Хенджин произносит уже тише, но недостаточно для того, чтобы у двух стоящих рядом одногруппников вытянулись в удивлении лица, а Чан с тяжелым вздохом потер переносицу. — У нас перерыв в отношениях, — огрызается Минхо и с силой трет лицо. — Почему мы вообще об этом говорим?! По-моему, на все вопросы я ответил. Он шумно втягивает носом воздух, чувствуя, что в груди разворачивается неприятная пустота. Минхо качает головой, подхватывает с пола сумку со сменной одеждой и прежде, чем вылететь из студии, кидает скупое «Хорошо поработали», хотя тренировка у них даже не началась. Минхо зачем-то едет на кладбище. Он присаживается на шаткую скамью около могилы матери и подскакивает на месте, когда его телефон коротко разрывается звонком. «Хани». «Какого черта», — хочется спросить Минхо, но он окоченевшими пальцами принимает вызов — первый за этот месяц — и с обрывающимся сердцем слышит надрывное: — Хен… Минхо-хен, я скучаю. Я лю- Он сбрасывает вызов, не дослушав страшные слова.

***

Еще год Минхо снова просто существует. Джисон не звонит больше ни разу. Минхо, конечно, знает, что это его вина. Что это он не дослушал, не выслушал, не услышал, но его так разрывающе съедает неведомый зверь внутри, так болезненно выворачивает сердце, разум, кости, что Минхо не может взять себя в руки и исправить ошибку. Хенджин начинает встречаться со своим «ангельским голосом»; у него в глазах пляшут анимешные сердечки и сердце из груди выпрыгивает, когда он на своего Сынмина просто смотрит. Тот глядит в ответ ласково, как-то покровительственно — даром, что тонсен, но в их отношениях царит такая гармония, что Минхо слюной от зависти исходится и с трудом отдергивает свои руки от бутылки и бритвенных лезвий. Нет, он не будет доходить до предпоследней стадии. А последняя — только смерть. Чан все пытается разобраться с Феликсом, но они оба настолько неловкие, что все за них приходится делать Чонину; он еще долго ходит, закатывая глаза и подпихивая хенов друг к другу. В конце концов, они, неловкие, все же начинают встречаться, и в студии наконец-то снова становится спокойно. Минхо теряет одну работу, устраивается на другую, вылетает с третьей. Все смешивается в бешеную круговерть неудач, падений и боли, и Минхо уже просто надеется, что ему тоже поставят какой-нибудь неизлечимый диагноз и оставят помирать на свалке. Жаль, болезнь матери не передается генетически. Минхо не знает, зачем он живет, пока в очередной бессмысленный день его в два часа ночи не будит звонок в дверь. Он плетется ко входу, щелкает замком, плюясь, мол, кого там принесло. На пороге стоит такой же убитый, измученный Джисон с сумкой через плечо и глазами побитой собаки. Первое, что делает Минхо — бьет его в скулу со всей дури. Второе — поднимает с пола своими же руками и целует.