Мой сладкий мальчик

      Джемин поправляет чёрные сетчатые чулки, покрывающие его ноги, а после смотрится в зеркало, немного покрутившись в разные стороны. У него сердце из груди выпрыгивает от одного взгляда на себя, настолько его нынешний образ был не свойственен ему: те самые чёрные чулки, так идеально сидящие на его ногах, словно сшитые для него одного, тёмное белье с редким кружевом, и Джемин даже вспоминать не хочет о том, где он взял это белье; на плечах висит лёгкий полупрозрачный халат, который так и просится спасть с острых красивых плеч, оголив их. Белоснежные волосы аккуратно убраны небольшой золотистой заколкой с одной стороны и где-то немного подкручены. Невзрачный макияж, из которого выделялись только яркие контуры глаз, выведенные чёрной подводкой. Губы мелко блестят от помады, делающей эти губы ещё более сладкими, чем они есть. Видела бы Джемина сейчас мама, точно бы в обморок упала из-за того, что её сын таким занимается. Он сам выбрал это, и поэтому сейчас старается не сгореть со стыда.       Дверь в квартиру хлопает, заставляя Джемина вздрогнуть и бросить взволнованный взгляд на закрытую дверь своей комнаты. Он слышит громкие шаги, направляющиеся в противоположном направлении, а значит, пришедший прошёл на кухню, о чём говорит и шум воды, которую, видимо, набирали в стакан, чтобы выпить. Непонятно почему, но Джемин может уловить даже такую мелочь, а всё потому что он очень сильно переживает, заламывая пальцы и закусывая губы, не решаясь выйти, поэтому старается следить за всем тем, что происходит вне этой комнаты.       Джемин слышит, как дверь соседней комнаты закрывается, повествует о том, что её хозяин уже зашёл и, наверное, сидит на большой кровати, укрытой пледом шоколадного цвета без единого рисунка — вещь тёплая и мягкая. Он выдыхает, собирая всю свою смелость в кулак, последний раз осматривает себя в зеркало, понимая, что обратного пути нет, и открывает дверь, выходя из комнаты, которая могла бы спасти его. Джемин бесшумно идёт по узкому коридору, когда сталкивается с ним.       Донхёк внимательным взглядом осматривает его, особенное внимание уделяя внешнему виду. Он усмехается и смотрит точно в джеминовы глаза, пока сам Джемин думает о том, что ему смотрят прямиком в душу, будто бы пытаются прочесть, как открытую книгу, которая закрыться никак не может от этого взгляда тёмных глаз. Дыхание перехватывает вмиг от того, как чужая ещё холодная после улицы рука крепко обнимает за талию, притягивая ближе. Джемин чувствует на себе изучающий взгляд, он мог бы назвать его голодным, словно обладатель этого взгляда голодал продолжительное время, а теперь увидел перед собой самую заветную добычу, готовясь насладиться ей сполна. Чувствует тёплое манящее дыхание возле своего лица, от которого кожа покрывается табуном мурашек, пробегающих по позвоночнику. Чувствует и крепкий аромат чужого парфюма, исходящего от серой офисной рубашки, идеально выглаженной и расстёгнутой на две верхние пуговицы. Джемин от этого взгляда плавится, подобно льду, который под слепящими лучами солнца стремительно испаряется. Он, если мог бы, точно растаял, оставив после себя одну лишь мелкую лужу.       Донхёк подушечками пальцев невесомо касается кожи на щеке, обжигая, и уже ощутимее пробегается пальцами по шее. Джемин от этих прикосновений глаза закрывает, прикусывая губу. Он слишком слаб перед ними, слишком податлив, чтобы не реагировать на них. Джемин всегда был излишне слаб перед Ли Донхёком.       Они познакомились ещё в школе, когда Донхёк был выпускником, а Джемин только-только перешёл порог старшей школы. У них разница в возрасте каких-то четыре года, а Джемину кажется, будто целая пропасть. Донхёк взрослый, опытный и всегда строгий по отношению к нему. Джемин же сам по себе человек безупречно мягкий, не готовый выносить строгость. Они редко разговаривали, но Джемин каждой клеточкой своего тела ощущал этот хищный взгляд, спиной его чувствуя. Друзья через одного говорили, что Донхёк становится диким, когда смотрит на Джемина, но он сам не верил в это, оставаясь на расстоянии. В какой-то момент — Джемин сейчас не вспомнит, в какой именно — Донхёк бесцеремонно втиснулся в его жизнь, по крупицам перенимая всё внимание младшего исключительно на себя. Он становился жадным, не желающим отдавать то, что считал своим. Кто-то говорил держаться подальше, потому что считал интерес Донхёка ненормальным, а кто-то просто в открытую завидовал, но Джемин никого не слушал, кроме самого Донхёка.       Когда Джемин поступил в университет, Донхёк стоял тенью за его спиной, привычно только ему улыбаясь, и поддерживал, говоря, что все будет отлично. Сам же Ли в это время только закончил учёбу, но уже успел найти хорошую работу, где ему нравилось находиться. Джемин уже в этот период заглядывался на него с великим обожанием, которое невозможно было скрыть, а от Донхёка вообще что-то скрыть невозможно, потому что он читает как книгу, которая покорно открывается перед ним, шелестя страницами до нужной. Донхёк был инициатором того, чтобы Джемин жил у него, как и стал тем, кто начал эти отношения, которые, кажется, не были похожи на нормальные отношения пары. Да, Донхёк урывал поцелуи, иногда граничащие с чем-то непременно большим, но Джемин всегда стыдливо сбегал, чего-то боясь.       Донхёк властный, а Джемин послушный ребёнок. Поэтому он послушно поднимает глаза, когда его об этом просят. Джемин сталкивается вновь с этими тёмными омутами напротив, готовясь утонуть в них, даже не пытаясь выбраться из бесконечного водоворота. Донхёк и правда умел подчинить себе одним словом или взглядом своих чёрных глаз, на дне которых всегда черти перешептываются, играясь между собой.       Джемин податливо открывает рот, когда Донхёк об этом просит, прижимаясь своим губами к губам младшего. Он проводит языком по нижней, прикусывая её зубами, чуть оттягивая вперёд, заставляя Джемина вновь вздрогнуть и задержать дыхание, хотя ему и без этого дышать было нечем. Руки крепко стискивают талию, прижимая к себе вплотную. Донхёк язык толкает дальше, углубляя поцелуй, переполненный излишней любовью с двух сторон. Джемин до сих пор целовался неумело, но даже так умудрялся передать каждую свою эмоцию и чувство, которые в нём вызывал Донхёк.       Джемин неспешно отстраняется, заглядывая в чужие глаза, что, кажется, сейчас стали ещё темнее. Он тянет Донхёка в свою комнату, где, нажав старшему на плечи, заставляет сесть его на кровать. Донхёк упирается руками в матрас, разглядывая Джемина. От его внешнего вида дыхание переламывает, а руки так и желают дотронуться до каждого участка кожи, что скрывается под тканью халата. Донхёк не даёт Джемину даже отойти, хватает его за руку и тянет на себя, заставляя упасть вместе с ним на кровать. Джемин усаживается на чужих бёдрах, опираясь руками о матрас с двух сторон от головы Донхёка. — Что случилось, Нана? — мягко спрашивает Донхёк, гладя спину Джемина.       Как бы сильно старший сейчас не желал подчинить себе этого послушного мальчика, он всегда волновался о нём. Донхёк никогда Джемина не подчинял, потому что оно того не требовало, ведь младший подчинялся сам и без лишних слов. Джемин растерянно прикусывает губу, пытаясь смотреть куда-то в сторону, но не на Донхёка, который не стеснялся смотреть на него, поедать взглядом. Чужие пальцы поддевают подбородок, заставляя всё же перевести взгляд блестящих глаз на себя, и Джемин противиться воле Донхёка не может. Он собирает себя полностью, по крупицам складывая в стеклянную вазу, и смотрит в донхековы глаза смелее, с, возможно, такими же чертями, как в глазах напротив. — Мы не закончили вчера, а поэтому мне бы хотелось продолжения.       Джемин в свой голос сексуальность вложить пытается, заигрывает, проводя по чужому плечу кончиками пальцев. И Донхёк этим довольствуется, улыбается нежно, убирая выбившуюся прядь волос. Ему хочется увидеть, насколько же далеко может зайти Джемин. — Ты хочешь продолжить? — с наигранным удивлением спрашивает Донхёк, а Джемину от этого тона как-то и обидно становится. — Если ты позволишь мне, папочка, — тянет Джемин, чуть наклонившись к чужой шее, где после его губ остаются мокрые поцелуи.       Джемин и не знает, откуда теперь в нём столько смелости, но он поднимается и смотрит с Донхёка сверху вниз. Он осторожно развязывает шёлковый пояс, опуская его на пол, и распахивает халат, наблюдая за Донхёком. Тот облизывает губы, снова садясь на кровати, и наклоняет голову вбок, усмехаясь. Он обводит оценивающим взглядом тело Джемина, всё ещё задерживаясь на его ногах. Донхёк хочет подняться и прикоснуться, но Джемин снова толкает его в плечо, заставляя оставаться на месте.       Халат спадает с плеч, все же оголив их, и остаётся в ногах, пока Джемин опускается на колени и, немного виляя бедрами, подползает к Донхёку. Он устраивается между чужих разведенных ног и через грубую ткань штанов целует внутреннюю часть бедра. Донхёк, как заколдованный, своих глаз с Джемина не спускает, губы облизывать не перестаёт, да прикусывает их.       Джемин от своих действий сам возбуждается куда больше, чем мог бы. Когда его подрагивающие пальцы тянутся к чужой ширинке, Донхёк перехватывает джеминовы руки, заставляя подняться, а после укладывает парня на кровать, нависая над ним. Его чёрные глаза строго смотрят в глаза напротив, а он сам сжимает бедро Джемина, от чего младший несдержанно выдыхает, чуть прикрывая глаза. — Хватит играться, Нана, — томно шепчет Донхёк, проводя носом вдоль по чужой шее, из-за чего Джемин несильно выгибается, случайно проходясь коленом по возбуждению старшего.       Донхёк выдыхает прямо на кожу, окутывая её в своё тепло. Когда его горячие губы касаются ключиц, Джемин уже не может сдержать непроизвольные выдохи, граничащие с негромким мычанием. Донхёк мокрыми поцелуями покрывает его тело, заставляя дрожать от нетерпения и жаждать большего. Внутри разгорается огонь, сжигая всё на своём пути. Джемин под этими губами и руками плавится, выгибается в пояснице, лишь бы чувствовать этот жар чужого тела. Руки тянутся к донхековой рубашке и расстёгивают пуговицы, что всё ещё держали ткань на теле. Джемин немного приподнимается, встречаясь губами с Донхёком и сплетаясь в горячем, насыщенным чувствами поцелуе, и стягивает мешающий предмет, откидывая его на пол, туда, где лежит халат. Донхёк спину своими руками обжигает, придерживая, чтобы Джемин не падал, а сам и губами заставляет шипеть от многочисленных ожогов.       Чужие пальцы касаются твердеющих сосков, из-за чего Джемин в поцелуй тихо мычит, вызывая у Донхёка довольную улыбку. Он отрывается от сладких губ, чуть толкая младшего в плечо, и наклоняется, обводя языком бусинку соска. Джемин выгибается, несдержанно прикусывая губу, и пальцами хватается за чужие плечи, сжимая их до небольшой красноты. Донхёк долгих прелюдий никогда не любил, потому что желание в нём играет куда сильнее, но сейчас он осыпал тело Джемина своими многочисленными отметинами, будто говоря всем и каждому, что этот человек полностью в его власти. Сам же Донхёк никому и никогда не разрешал помечать себя, считая, что человека, который заслужил его полностью не существует. Как же сильно он ошибался, ведь именно такой человек сейчас лежит под ним, разгоряченный и покрасневший, а ещё с его именем на губах, что вздохами желания о стены разбиваются, раскаляя воздух в маленькой комнате.       Донхёк зубами хватается за резинку кружевного белья, медленно стягивая его с чужого тела. Джемин за этим наблюдает завороженно. Он прикусывает губу, когда нос Донхёка случайно касается его возбуждения, и чуть запрокидывает голову, когда Ли делает тоже самое, но теперь уже специально. Донхёк оставляет мокрые дорожки на внутренней стороне бедра, поднимая бурю в Джемине, что тягучим узлом внизу живота затягивается, заставляя хныкать от желания. Джемин даже бедрами виляет, привлекая внимание Донхёка, но тот лишь усмехается, подобно дьяволу, зубами хватаясь за чулки, также стягивая их с ног, оставляя младшего обнаженным. Поцелуй медленно идут вверх, разгорячая ещё больше. Когда Донхёк касается губами головки члена, Джемин громко и хрипло стонет, чуть закатывая глаза. Его уже кроет от желания и возбуждения, что даже простые поцелуи рождают в нём новые пожары. — Чего ты хочешь, Нана? — спрашивает Донхёк, нависая над ним и заглядывая ровно в глаза. Джемину кажется, что черти в чужих глазах решили устроить бал, собрав большую компанию, ведь их там плесало запредельно много. — Я хочу тебя, Хеки, — шепчет Джемин, своим членом потираясь о бедро старшего. — Тебя в себе и глубоко настолько, чтобы голос сорвать можно было.       Донхёк улыбается, довольствуясь таким ответом. Джемин всегда говорил о своих желаниях напрямую, никогда не прячась и не скрываясь. Его глаза отвечали за него, и даже сейчас в них золотистое пламя плещется, обжигая. Донхёк указательным пальцем проходится по голой коже бедра, пока Джемин его руку перехватывает и к своему рту подносит, облизывая фалангу. Донхёк только ещё сильнее в улыбке расплывается, посильнее палец в рот загоняя, и Джемин послушно принимает, языком играясь с мелким кольцом. Палец изо рта с громким чмоком вылезает, а Джемин губы от слюны облизывает. — Я подготовил себя для тебя, папочка, — тянет Джемин, направляя руку Донхёка вниз. — Можешь проверить.       Донхёк на пробу вводит в Джемина один палец, подмечая, что младший себя хорошо подготовил. Джемин вспоминать совершенно не хочет о том, как растягивал себя, стоя на четвереньках и выкрикивая имя Донхёка каждый раз, когда пальцы погружались слишком глубоко. От этих воспоминаний На только смущённо краснеет, наблюдая за старшим, которой томительно медленно расстёгивает ширинку на брюках. Джемин внимательно разглядывает Донхёка, облизываясь. Штаны соскальзывают с кровати, пряжкой от ремня грохоча, но это не мешает двоим слиться в новом страстном поцелуе, пока Донхёк осторожно входит в распаленное тело.       Джемин свой громкий стон, граничащий с немым криком в поцелуе глушит, выгибаясь навстречу Донхёку. Старший сразу же берёт быстрый темп толчков, выбивая из Джемина почти весь воздух, заставляя его стонать настолько громко, что стены, кажется, трястись начинают. И плевать, что соседи услышать могут. Это всё не идёт в сравнение с тем, как хорошо сейчас Джемину. А Джемину слишком хорошо, хорошо до хруста позвоночника, когда он изгибается, прижимаясь своей голой кожей к коже Донхёка. Она у него горячая, словно лава, и обжигает сильнее, чем губы старшего, до электрических разрядов на кончиках пальцев.       Донхёк останавливается, выходя из чужого тела, и переворачивается на спину, а Джемина пересаживает на себя. Он помогает тому насадиться на член и указывает правильное положение, кладя ладошки младшего на свои плечи для опоры и поставив его на колени, немного прогнувшись в позвоночнике. Донхёк шлёпает младшего по ягодицам, пока сам улавливает прежний ритм, вбиваясь в горячее тело. Кровать под их телами начинает как-то слишком громко скрипеть, а её спинка, за которую Джемин рукой в итоге держится, стучать по стене, явно надоедая соседям, которые на утро будут недовольны.       Комната наполняется пошлым звуком шлепков двух тел друг о друга, а воздух настолько раскален, что в один момент здесь всё может просто взорваться от высокого напряжения. Стоны Джемина, что так громко и хрипло звучали в ушах Донхёка, отдавая для него некой мелодией, разлетаются по комнате в считанные секунды, как и редкие крики, которые сползают с джеминовых уст, когда Донхёк попадает по простате, сменяя каждый раз углы. И крики становятся чаще, потому что Ли определил эту точку, а поэтому теперь старался попадать исключительно по ней.       По лбу Джемина скатывается капелька пота, а перед глазами звёзды появляются, когда он с протяжным звонким стоном заливает живот Донхёка белой жидкостью, чуть сотрясаясь от оргазма, накрывшего с головой. Джемин головой упивается в плечо Донхёка, пока старший продолжает двигаться в нём, набирая обороты. В Джемине вновь огонь просыпается, когда Донхёк в него просовывает два пальца, добавляя к движениям своего члена и их. Горячие стеночки обхватывают и пальцы, заставляя Донхёка блаженно простонать. После оргазма Джемин чуть сжимается, что доставляет Ли ещё больше удовольствия.       Донхёк вновь выходит из тела, ставя Джемина четвереньки, и вводит в него только пальцы, раздвигая ими сжатые стеночки. — Вот так ты себя готовил? — с ухмылкой спрашивает Донхёк, шлепая Джемина по ягодицам. Младший послушно кивает, тихо постанывая. — Папочку звал, правда? — и на это он кивает, вспоминая то, как звал Донхёка. — Папочка, пожалуйста, кончи в меня, — просит Джемин, виляя бедрами, за что получает шлепок.       Донхёк совсем немного рычит, входя в Джемина снова. Его толчки становятся беспорядочными, быстрыми и грубыми, смешанными с громкими шлепками, после которых на чужой коже появляются красноватые отметины. Джемин понимает, что сесть завтра точно не сможет, как и встать с постели, потому что уже сейчас позвоночник начинал ныть, пока голос срывался из-за криков и громких стонов. Донхёк за плечо поднимает Джемина, кусая его куда-то в шею, и рукой обхватывает стоящий член, из-за чего Джемин задыхается, хватая воздух губами. Их стоны обращают одну мелодию, смешиваясь воедино. Джемин от удовольствия закатывает глаза, пальцами сжимая бедра Донхёка, за которые он держался чтобы не упасть. Джемину хватает всего нескольких движений ладонью, чтобы кончить и сжаться внутри, чем заставив Донхёка рычать на ухо, заполняя его своим горячим семенем.       Джемин валится на кровать, и Донхёк падает вместе с ним, наваливаясь на него. Дыхание никак не хочет выравниваться, как и звёзды перед глазами не перестают кружиться возле своей орбиты. Донхёк медленно выходит из Джемина, откидываясь на холодные простыни, что были сейчас невероятно кстати, охлаждали пыл. Джемин облизывает сухие губы, пряча руки под подушку, и всё же дыхание выравнивает. — Если я завтра не смогу подняться с постели, то ты принесёшь мне завтрак, — довольно тянет Джемин, когда Донхёк поднимает его на руки, чтобы отнести в ванную. Джемин, конечно, далеко не пушинка, но Ли уже привык к этому, а поэтому и не жаловался.       Горячая вода распаривает кожу, заставляя блаженно выдохнуть, и Джемин откидывается на чужую грудь, устало прикрывая глаза. — Для тебя всё, что угодно, мой сладкий мальчик, — с улыбкой отвечает Донхёк, целуя его в висок.