Разменная фигура

- Вам повезло. У вас очень крепкий организм, - стекло чуточку холодит кожу, и врач снимает вытянутой тонкостенной баночкой вторую пиявку из-за уха. Слабо извивающиеся темно-бурые тельца, насосавшиеся дурной крови, выглядят исключительно неприятно, заставляя брезгливо поморщиться. - Все еще болит? - озабоченно спрашивает доктор, легонько трогая лоб тыльной стороной ладони, держащей баночку с пиявками. Пальцем другой руки он немного оттягивает нижнее веко и заглядывает в глаз. Он круглолиций крепыш со скошенным, почти несуществующим подбородком, и совершенно не похож на доктора. Он вообще не похож на ученого человека. Все так же выглядит как южанин с винодельни, причем подсобник - не больше. - Нет, - уверенно соврал Мейт, голова все еще пульсировала болью, вообще ноюще болело все тело, все мышцы, кости, суставы, жилы, но голова, отчего-то, сильнее всего. Хотя уже гораздо меньше и терпимее, чем до пиявок. - Спасибо, Зарло. Странное дело, но освобождение едва его не убило. Почему-то оказавшись в теплом доме, отмытым от застарелой тюремной грязи, после обработки мазью и перевязки всех ран, он на несколько дней провалился в мучительный горячечный бред. Об этом ему рассказал Оцлав, обрадовавшийся его пробуждению, будто ребенок конфетной корзинке. Мейт и сам ощущал смертельную обморочную слабость, какой не было даже после самых тяжких пыток. Или он не помнил ничего подобного. Но в клетке он как-то привык лежать или скорчившись сидеть в самых странных позах, сейчас же ему неприятно и неудобно было в любом положении, хотя в его распоряжении обреталась огромная кровать с мягкой периной, подушками и одеялом. И больше всего мешала голова - взрывавшаяся болью на любое движение, на шорохи и голоса в комнате, на слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь прикрытые ставни и плотный занавес, на доносящиеся снаружи звуки работы - пил, молотов, крикливые голоса. Оцлав рассказал, что они нашли приют в ремесленном квартале, рядом кузница, мастерская столяра и шорня. Мейта угнетало это бессилие, слабость, опустошенность и физическая невозможность ни разделить с Оцлавом радость по поводу собственного спасения и свободы, ни восхититься планом, ни удивиться тому, что Оцлав, гвардейцы и стражники вообще оказались не только объединены, но и каким-то образом знакомы с Зарло... Мейт понимал, что из этого надо выбираться, надо включаться в ситуацию, но до сего момента не находил сил. Даже моргать было мучительно трудно. - Если вам стало немного лучше, может быть, попробуете поесть? - невозможно знакомый голос. Никак невозможный здесь. Пугающе убеждающий в бредовости всего происходящего. Тем более что он уже слышал и видел ее сквозь бред. Тогда она меняла ему холодный компресс. А он гнал от себя имя и узнавание. Мейт крепко зажмурился и снова открыл глаза. Смущенно улыбающаяся Астасиа сидела на краю постели и держала в руке небольшую миску, от которой так аппетитно пахло, что в животе заурчало. - Здравствуйте господин Мейт. Я вам уже говорила, но вы, кажется, меня не слышали и не поняли. Я совершенно точно знаю, что вы не... - она внезапно запнулась, сглотнула и несколько раз моргнула, вдохнула и длинно выдохнула сквозь зубы, - не делали того, в чем вас обвиняют. Только не вы и только не... - она снова поперхнулась словами, - не его. Не Его Величество. Совершенно точно знаю. Хотя бы потому, что вы ушли тогда со мной. У вас не было времени. - Я... - Мейт перевел взгляд с ее лица вниз, на скромное платье незнатной горожанки и тут же пожалел об этом. Теперь ему надо будет думать, что осунувшееся заострившееся лицо и располневшая округлившаяся фигура могут означать, что угодно, взросление например, а не упорно лезущие в голову домыслы. - Не надо ничего говорить. Потом. Вы будете протертый суп? Он очень вкусный. Я точно знаю. Желудок Мейта громко утверждал, что все он будет, будет что угодно, а зараза Зарло подсовывал под бок подушку, помогая приподняться. Теплая грубоватая керамическая миска легла в подрагивающую ладонь с перебинтованными пальцами. Астасия свою не убирала, справедливо опасаясь, что он может выронить миску не донеся до рта. Суп действительно был вкусным. И теплым. Мейт понял, что совершенно отвык от такой еды. Он слишком от многого совсем отвык. - Хорошо. Это очень хорошо, - медленно проговорил поддерживающий за плечи Зарло, внимательно наблюдающий, как пациент жадно пьет густой суп. - Еще дней пять и совершенно спокойно сможем отправляться. Пешком и верхом путешествовать вы еще не сможете, вельможный Мейт, да и в повозке будет не слишком удобно. Но на барке, по реке, - мы вас и госпожу вывезем без каких-либо сложностей. Сейчас многие уезжают, все, кому есть куда убраться из столицы - здесь становится неспокойно. - Почему? Меня разыскивают? Что-то произошло? Кого убили? - Мейт попробовал сесть ровнее самостоятельно и у него получилось. Ощущение опасности прогнало бессилие и безволие. В любом случае он не должен стать обузой. Они вообще не имели права оставлять Астасию в городе, тем более приводить его к ней в дом! - Кого бы стоило - никого. Возможно, что пока. - Мейт даже предположить не мог, что Зарло может быть способен на подобную злобность, прозвучавшую в голосе. - Я все вам расскажу, если вы будете лежать спокойно, и не попытаетесь вскочить и куда-нибудь помчаться, не дослушав до конца. А еще лучше, если это сделает госпожа. - Почтительный поклон, встреченный мягкой улыбкой и ковком. - Боюсь, я буду более пристрастен и более утомителен. Вы меня поймете, если я скажу, начал князь-регент с отмены Императорских указов о нижних чинах, о допущении к государственным экзаменам и об особых заслугах. Мейт медленно понимающе кивнул. Его все это не касалось непосредственно - просто память об очень хорошем человеке, но Зарло пятнадцать лет служил в ревизионном ведомстве, где вопреки происхождению и внешности и отнюдь не благодаря личному знакомству с Его Величеством недавно получил чин Инспектора Провинций, всего на два ранга уступающий члену Императорского совета. Мейт от этого был далек, но все равно знал, что за последние десять лет в провинциальных и особенно в пограничных гарнизонах появилось много офицеров неблагородного происхождения, начинавших службу рекрутными солдатами. Про то, что в некоторых провинциях грамотные незнатные горожане обходят на гражданских должностных экзаменах дворянских отпрысков, он тоже слышал не раз. - Вы знаете, что шесть таких "подлых" полковников ушли в разбой на дорогах вместе со своими полками? А в округе Содскен жители заступились за своего судью-аптекаря так, что забили нового назначенного им от провинциального управления вельможного господина камнями и палками? За что после каждый пятый взрослый горожанин или землепашец был повешен по жребию? Ох! Извините, господин Мейт. Меня все это лишком сильно задевает! Госпожа, расскажите все же лучше вы. Думаю ваши новости господину Мейту будут интересней. - Зарло разгладил чуть сбившуюся повязку на спине. Мазь под ней приятной прохладой пощипывала рубцы. И занялся Мейтовыми ногами. - Никогда себе не прощу, но я потеряла почти два месяца, когда отцу пришлось меня запереть и велеть Пеките и Жуэйну постоянно следить за мной. Тогда я очень стыдно себя вела. Мне кажется, я знаю, когда... когда он... умер. - Она замолчала отставила пустую миску, поправила кружевной чепец из-под коротого торчали кудряшки подстриженных, как у замужней горожанки, волос. Заговорила глухо и отрешенно: - Вы уехали, я поднялась к себе, умылась и переоделась в ночное. Пекита убирала мне волосы. Пришел батюшка проведать и пожелать доброй ночи. По булочникам как раз прокричали утро, ну знаете же, они всегда кричат друг-другу с крыш: "Печи разжигать! Разжигайте печи!" У нас рядом пекарня и это всегда хорошо слышно по ночам. И меня будто в сердце укололо. Стало так холодно и страшно. Я сказала батюшке: "Приключилась большая беда!" - и потеряла сознание. А когда очнулась, я быстро очнулась, еще даже доктор с соседней улицы не пришел, уже все знала. Точно знала. Поэтому, когда забил смертный дворцовый колокол - не удивилась. Доктор удивился. А я - нет. - Астасиа задумчиво провела по собственному животу, расплавляя платье. Помолчав, продолжила: - Но из-за колокола доктор меня не осматривал. Наказал не читать нервических романов, пить отвары из ромашки и валерианового корня, не носить тугих поясов и тяжелых причесок и ушел. - Она засмеялась и резко замолкла, глядя куда-то в стену, мимо Мейта. Потом снова засмеялась и посмотрела на Зарло, который, закончив осматривать Мейтовы стопы, накрыл их одеялом. - Ну вот, мы оба начинаем рассказывать вам о своем, а не о важном. Это, - она снова огладила живот, натягивая на нем платье, - не важно. Во-первых, потому что я точно знаю, что будет девочка! Так говорят все приметы: он маленький и не торчит, я подурнела и меня очень редко тошнит, меня не тянет на соленое, я часто плачу и смеюсь без причины. Во-вторых, я всем скажу, что блудила с конюхом. На самом деле я уже вышла замуж за господина Койсида Гастанки. Это старый и очень надежный папин друг, он вдовец, живет в деревенском имении под Халтошем, ему восемьдесят семь лет. Его старший сын служит в гвардии. Савой Гастанки. Он вас знает. Вы его - тоже. Теперь, точно тоже - он помогал нам забрать вас. Он, как и все здесь, кроме меня и Зарло, думают, что это... - ваш ребенок. Но я этого не говорила и не скажу. Но все равно, она родится как малышка Гастанки. Так решили мы с батюшкой и господином Койсидом. Тот сказал, что ему давно все равно чьи дети носят его фамилию. Это все неважно. Важно - восстановить справедливость. Важно, доказать правду и покарать виновных. Это - важно. Остальное - нет. Согласны? - Она гневно и решительно вздернула подбородок. Прекрасная, как богиня-воительница.