Разменная фигура

Спасённая охотница больше переживала за судьбу ловчего сокола и жеребчика, чем из-за того, что чуть не погибла сама. Получив от Гинта немного помятую, но почти не расшибшуюся птицу, она так искренне обрадовалась, что смутила парня, вогнав в краску. Но быстро вспомнила о надлежащем поведении и долге и решительно позвала и спасителя, и всех его друзей к себе в поместье. Обсохнуть, отогреться и отдохнуть. Тем более, что собрать хвороста для костра в мокром весеннем лесу быстро не удалось. Большой, недавно перестроенный дом, окруженный многочисленными службами и обширными огородами, оказался приятно недалеко от реки и дороги. А пожилой хозяин, дядя и опекун охотницы - неожиданно знакомым Мейту. При прошлом императоре он поставлял к придворному столу особую радужную капусту - её полосатые, бело-красные кочаны очень красиво смотрелись на столе и хорошо оттеняли вкус любимой прежним старым императором жирной кабанины. У нынешней же государыни императрицы именно от такой капусты случалось пищеварительное расстройство, и в момент особенного недовольства она потребовала специальным указом вообще запретить привоз несчастного овоща в столицу. Элерик супруге уступил. Но просто отказаться от услуг поставщика двора на протяжении нескольких поколений, да ещё и так обидно и ущемляюще в выгоде, императору показалось несправедливым. И Мейт разыскал в одной из городских гостиниц хозяина злосчастной капусты, и устроил для него негласную встречу с государем. Который лично объяснил ситуацию. И дал особое письменное разрешение поставлять радужную императорскую капусту под таким названием куда угодно кроме столицы. Мейт про тот случай почти забыл, а капустник запомнил. И Мейта узнал с первого взгляда. Хоть и сожалеющее сетовал о постигших того переменах в судьбе и особенно во внешности. "Каким же вы тогда красавцем были: статный, рослый - как витязь с картинки!" Чем несказанно Мейта удивил. Уродом его не считал никто, статным и "вида достойного" гвардейцу быть полагалось, но картинные витязи вроде не прочили. Девушке холодное купание будто вовсе не повредило, к вечеру она вышла к нежданным гостям в пышном парадном платье, подобающем знатной хозяйке, и распоряжалась за столом точно на званном ужине в лучшем из столичных благородных домов. Мейту же весенняя речка впрок не пошла. Днем его слегка познабливало, к вечеру навалилась усталость, он даже проверку ночлежного обустройства коней и парней на Кисимина с Вецелом свалил, а по утру так разболелись и опухли истерзанные в прошлом году стопы и руки, что он едва несколько шагов без посторонней помощи мог сделать. Из-за этого в поместье задержались больше чем на две недели.

***

Весной день стоит месяца не только крестьянам, птицам, деревьям и травам. Уж день ночь перерос, и первая гроза отгремела, смыв ливнем остатки снега с полей. Теплые юго-западные ветра грели поля и сушили дороги. Собранную и поднатасканную за конец зимы армию пора было вести к столице. Конечно, выступали по имперским трактам, проезжим в любые сезоны, в любую погоду, но по сухой дороге и по теплу, но до жары и пыли солдат марширует всего охотней. Да и конницу с боковыми дозорами гнать полями в любом случае придется. И сделать это надо, когда кони в этих полях не будут увязать в грязи и спотыкаться на пашне. Но и закончить все переходы до того, как крестьяне отсеятся, чтоб не потравить нежные всходы. И так, чтоб успели отсеяться, иначе не будет летом и осенью урожаев, не будет налогов, а будет голод и лишние беспорядки. Для своей страны это важно. Поэтому не удивительно, что регентский совет возвращения Мейта ждать не стал. Да и кто он такой, в конце концов, чтоб его ждать.

***

Мейт только зубами с досады мог скрипеть, читая послание из Шома. На себя досады. И на Кисимина, что уперся и не повел людей к Шому, оставив Мейта отлеживаться и долечиваться. Обеспечить наследнику надлежащую безопасность в дороге сложнее, чем в замке. Каждый умный и верный человек нужен рядом с не с Мейтом, а с Его Высочеством. Точнее уже Величеством. Церемонию принятия власти и державы перед небом и народом провели в ближайшем крупном солнечном святилище на Весеннее Равноденствие, а на следующий день выступили в поход. Новой Тенью при новом Императоре Митлайсе Третьем стал Оцлав. Мейт бы предпочел видеть в этой роли умницу Кисимина, может быть неприметного, но хитрого и быстрого разумом и телом Вайна, а еще лучше - Этле, тот несмотря на свое не знатное происхождение, неопытность, полное незнание дворцовой жизни и крохотный срок службы, любил мальчика больше всех прочих. Пожалуй даже сильнее Мейта. Этле любил Его Высочество, отныне Его Величество, как родного младшего брата, и заботился о его безопасности и благополучии с тем же тщанием и рвением. Но подобное было сказкой, вроде гор из сыра и рек из пива. А значит не стоило о том и думать. И все же, то, что Кисимин воспротивился приказу и не отвел людей в Шом, заставляло Мейта скрипеть зубами куда сильнее, чем не вполне отступившая боль. Хорошо, что домашнее тепло и припарки наезжавшего из соседнего городка лекаря прогнали видимые признаки нездоровья и восстановили общую подвижность.

Объявленный выезд на встречу армии Императора Митлайса преподнес еще два неожиданных сюрприза от людей. Сначала пришел Гинт с просьбой посодействовать и переговорить с генералом Кейром об его отставке, как только столица будет взята и Император займет престол предков. Оказывается юноша уже сговорился с юной хозяйкой капустного поместья, получил согласие ее опекуна и отправил сообщение своим родителям, и теперь он жаждет оставить службу, заключить брак и жить почтенной жизнью добропорядочного семьянина. Ездить с супругой в поля охотиться с соколами, следить за работниками и арендаторами, разводить коней и капусту. Мейт пообещал. Хоть и очень удивился. Гинт всегда с таким восхищением и подобострастием внимал старшим товарищам и командирам, не теряя живости ума и собственного понимания, что можно было прочить ему успешную штабную карьеру, и министерский чин к старости, но никак не раннюю отставку ради будущей семьи. Затем пришли понурый Дилаш и кипящий от злости Кисимин. Дилаш просил отставку прямо сейчас и отказывался ехать дальше с отрядом. Наезжая в город за доктором и новостями он тоже обзавелся там любовным интересом - вдовой судейского чиновника с четырьмя малолетними детьми. Дилаш утверждал, что чиновники городской управы оставшиеся в городке, не отозванные в столицу, не отправленные в отставку и не сбежавшие сами, - трусливы и тупы, и "неспособны самостоятельно ночной горшок под кроватью найти", и горожане растеряны и беззащитны перед любыми бандитами, "как цыплята в корзинке в диком лесу". Поэтому Дилаш хоть дезертиром и подлецом, но остается в городе со своей вдовой, но если господин Мейт даст бумагу, хоть за своей подписью Тени императора Элерика, то он берется привести в чувство городскую управу, собрать ополчение и приструнить всех озорующих в округе негодяев и подонков, и вернуть надлежащий порядок и на дороги, и на базары и вообще. Дилаша Мейт знал даже дольше чем Кисимина. Тот когда-то служил в личной страже второго сына отца-императора, и еще в войну принцев Дилаша, как и Фирима, под руку Элерика перевел господин Аренси. Был Дилаш тогда так же молод как Мейт и Элерик, но уже тогда здоров, плотен и мускулист как бык, силен как бык, и так же как бык упрям. Вот и сейчас он смотрел, нахмурив брови и опустив низкий лоб. Расставаться было жаль. Наделяющую полномочиями имперского стража бумагу Мейт составил, написал и подписал. На утро выехали наконец. С Дилашем расстались у реки. Рукопожатие как-то само собой перешло в крепкое, до хруста в ребрах объятье: - Не держи зла, командир. И... это... Побереги себя, - глухо прорычал на прощание старый товарищ. По силе клещей и прощального хлопка по спине Мейт в долгу не остался. Слов для ответного напутствия не нашел.