(Не)настоящее

— Бе-е-екки-и!.. Ну Бе-е-е-екки-и-и!.. Ребекка проигнорировала противное завывание, доносившееся со двора, и продолжила заниматься своим делом. Статью следовало сдать завтра к восьми утра, а у нее готово было чуть больше трети. Патрик мог и подождать. Тем более она сто раз говорила ему не называть ее так, еще и отвратительно растягивая гласные. «Бе-е-е-екки-и-и…» Фу, ровно тебе баран, в ограде выгона застрявший. А впрочем, бараном он и был! Скотина скотиной. Фыркнув себе под нос, она снова увлеченно застучала по клавиатуре. Домочадцам и прочим тварям… божьим время выделялось традиционно по вечерам, а сейчас ее внимания требовала работа. В конце концов, кто же еще ее накормит, как не она сама? Верно, больше некому.

***

— Бе-е-екки-и-и!.. Ну Бе-е-е-екки-и! Пошли играть! В окно влетел маленький камушек, чуть не стукнул ее по носу и упал на пол за кроватью. Следом снизу долетело покаянное: «Ой!» Беззвучно захихикав, Ребекка тут же оборвала себя и решительно насупилась, даже не подумав встать с кровати, где валялась с открытым учебником по математике. Патрик был, как всегда, в своем репертуаре. Сначала делал, а думал потом. Если вообще. Вот пусть теперь этим и займется, а именно посидит там и подумает, не попал ли камень ей в голову и не лежит ли она здесь сейчас, кровью истекая и испуская последние вздохи. Картинка получилась такая яркая, что на какой-то момент ей почти стало саму себя жалко. Суровый взгляд бабушки, вязавшей в кресле в углу безобразный желтый свитер, прервал приступ витания в облаках, вернув на землю, к ненавистной домашней работе. Ребекка тяжело вздохнула, заправляя за ухо непослушную черную прядь, вечно лезущую в глаза. Вот почему такая несправедливость? Тот же Патрик мог иногда сбежать от своей бесчисленной семейки и отправиться куда глаза глядят. Конечно, потом его находили и такого жару задавали — долго еще лишь на самом краешке стула сидел. Но он мог! В отличие от нее. Ребекку не то что находили сразу — ее просто не оставляли одну, вот ни на секундочку, никогда. Она украдкой глянула на бабушку — которая на самом деле приходилась ей пра-пра-прабабушкой или что-то в этом роде; обычно Ребекка сбивалась ровно на третьем «пра» и дальше не считала, — и снова вздохнула. Как же несправедлива все-таки жизнь, особенно когда тебе одиннадцать, а все время уходит на учебу и домашние дела!

***

Ностальгически улыбнувшись, Ребекка скосила глаза в угол — бабушка (которая на самом деле пра-пра-пра- и так далее) прилежно вязала свитер. Уродливый, желтый, тот самый, который еще мама Ребекки в сопливом детстве сносила. А может, то была бабушка? Та, которая без всяких там «пра»?.. Иногда Ребекка совсем в своих родственниках и их делах, прошлых и настоящих, путалась. Хотя, надо признать, настоящих у них было не так чтобы много. По факту только одно — учить ее жизни. Странное дело для мертвых, по ее мнению, но кто ж ее спрашивал? Шаловливый ветерок, влетевший в открытое окно, растрепал ее волосы и записи на столе. Вот, а ведь говорил ей дедушка (который тоже несколько раз «пра», но тут она даже считать не пыталась), что все важное надо писать в блокноте… Покопавшись в разнокалиберных листочках, Ребекка вдруг проказливо улыбнулась, встала и направилась к двери, уже на ходу пытаясь пригладить непослушную кудрявую гриву, по какой-то ошибке природы доставшуюся ей вместо нормальных гладких волос. В коридоре к ней тут же присоединился высокий мосластый парень, то ли кузен, то ли дядя — отец его терпеть не мог, так что она никогда и не спрашивала. — Куда идем? — спросил он, пожевывая незажженную сигарету. — Едем, Адам, едем. — Ребекка подхватила со столика у выхода сумку и ключи. — В стойбище. — Опять половину записать забыла или по дороге растеряла? — страдальчески вздыхая, уточнил дедушка Джо, нахлобучивая на голову потертую и засаленную ковбойскую шляпу и тоже пристраиваясь рядом. Из кухни высунулась всколоченная черноволосая макушка. Отец окинул взглядом ее, дедулю Джо, наткнулся на Адама, скривился, словно ему под нос рассерженного скунса сунули, и молча втянулся обратно в уютный полумрак, вечно царивший в огромном помещении, затененном верандой. Спустя пару мгновений там возобновился негромкий стук игральных костей, изредка перемежаемый скупыми, едва слышными фразами. Из гостиной доносились женские голоса, Ребекка опознала мамин и еще двоих-троих бабуль, но оттуда никто так и не вышел. Тем лучше — ей их вечерних нотаций вполне хватало, спасибо большое, добавку оставьте себе. — Может, и растеряла, — вспомнив о вопросе, туманно протянула Ребекка, чем заслужила два синхронных понимающих смешка от своих компаньонов. — Скучно, значит, стало, — подытожили они в унисон. Ребекка промолчала. Эти двое по крайней мере не были занудами.

***

— Пошли в стойбище, — едва сказав, Ребекка развернулась и решительно направилась к заброшенной дороге. Спустя пару минут сзади послышались торопливые шаги. — Во-первых, не стойбище, а резервация, — поучительно произнес Патрик, догоняя ее. Кто б сомневался! Вечно сопротивляется, но топает следом как миленький! И чего ныть, спрашивается? — А во-вторых, нечего там делать. — Вот тебе нечего, ты и не ходи! — отрезала Ребекка, ускоряя шаг. Не то чтобы она и вправду злилась, но характер показать стоило, а то знала она этого проныру: только почувствует слабину — сразу на шею сесть норовит. Так и мама о папе всегда говорила. Конечно, бабушка Джейн (которая всего лишь дважды «пра») утверждала, что такой точки зрения ее правнучка придерживалась не всегда, но Ребекка не была уверена, стоит ли на ее слова полагаться. В конце концов, перед смертью бабуля Джейн совсем в старческий маразм впала, это все знали. Да и ей в любом случае больше нравилась мамина версия, с Патриком уж точно по-другому нельзя было. С самих шести лет, когда они на городской ярмарке только познакомились. И до сих пор. Десять лет — а ничего не изменилось. — Мы могли бы сходить в город на танцы, — пробормотал Патрик, несмело, будто случайно, прикасаясь к ее руке. — Или… Или на речку. Он отвернулся, усердно разглядывая каменистую, покрытую худосочным полузасохшим кустарником обочину. Из-под светлых, выгоревших на солнце почти до белизны волос ярко пламенели кончики ушей. На узкой кромке песчаного пляжа он в прошлый пытался ее поцеловать. Не то чтобы Ребекка была против… Она просто не была до конца уверена, что она за. До сих пор не уверена. Да, кое-что таки изменилось. Раньше такие сложные вопросы перед ней не стояли. Максимум что надо было решить — рискнуть ли гневом всех своих многочисленных родственников и отправиться с Патриком на поиски приключений или добросовестно делать домашнее задание под неусыпным наблюдением мертвых глаз. Не то чтобы, правда, приключение бы прошло мимо или без них. Ребекка поймала насмешливый взгляд то ли дяди, то ли кузена Адама и покраснела уже сама. Мда, какая уж тут речка…

***

От костра поднимался в небо сизый дымок. Ребекка внезапно поймала себя на том, что понятия не имеет, настоящий он или нет. В смысле, настоящий ли он для других, для… обычных людей. Когда-то она бы сказала «нормальных», но те времена давно прошли, и сейчас она твердо придерживалась мысли, что если кто-то чего-то не видит, то это их проблемы, а не ее. Она видела, для нее этот костер, как и сидящие вокруг него старые, а в некоторых случаях и откровенно древние индейцы, был реальным. Потому и стойбище для нее было именно стойбищем. Резервацией оно могло быть для Патрика, по крайней мере лет пятнадцать назад точно было, или даже для тех, кто жил здесь сейчас. Ключевое слово — жил. Живые, как она замечала не единожды, вообще придавали слишком много значения словам. Наверное, потому живые обитатели стойбища — резервации — обходили ее стороной. Впрочем, так вели себя живые с ней вообще, сколько она помнила. Может, стоило чаще держать рот на замке?

***

Ребекка некрасиво шмыгнула носом и принялась зло вытирать слезы. Таки не выдержала, таки разревелась… Как маленький ребенок! — Все они такие, — глубокомысленно изрекла бабушка Лиза (которая пра-пра-пра-пра-какое-то-там-количество-раз). Еще несколько бабушек (разной степени удаленности) и пару теток согласно покивали. — Мужчи-ины, — с аристократическим отвращением протянула тетя Мелинда, которая до своих тридцати двух и автомобильной аварии оставалась убежденной холостячкой. — Только слезы от них и бывают. Да еще дети. — Она скривилась еще сильнее. — Одни неприятности, короче. — Не слушай эту старую кошелку, от нее как один жених сбежал — так на весь род мужской злость оставил, — фыркнула одна из бабушек, которой по факту не стоило бы даже произносить слово «старая» вслух. — Ой, бабуль, от тебя-то ни один сбежать не смог, да. Сколько их там было, а? Двадцать? Пятьдесят? Комната утонула в хаосе, а Ребекка — в очередном потоке слез. Нет, с Патриком они часто ругались, можно сказать — почти постоянно. Но никогда еще так… так правдиво, так по-настоящему. Наверное, потому, что никогда раньше это не касалось ничего действительно серьезного. Как, например, ее образа жизни. Она никогда не скрывала того, как именно живет. Не пыталась врать, с кем. Патрик сначала пугался, даже, помнится, неделями не приходил к ней играть, потом он над ней смеялся, с притворной бравадой объясняя, что, дескать, идти просто далеко было по испортившейся погоде (ага, далеко, да между их фермами даже мили не было!), потом пугался опять. Какое-то время он даже делал вид, что ничего не слышит: ни ее разговоров с невидимыми для него родичами, ни ее рассказов о буднях их фермы. Но еще никогда он не говорил с ней так — покровительственно, свысока. Поучающе. «Плохо, когда у тебя нет друзей, — вещал ей этот… напыщенный мудак, — но гораздо хуже, когда ты думаешь, что они есть». Ребекка попыталась объяснить, что, кажется, смысл тут совсем не тот, что речь, скорее всего, о противопоставлении настоящих друзей тем, кого ты такими только считаешь. И неважно, мертвые они или живые. Но этот… козел только смотрел на нее печальненько так, притворно сочувствующе… С жалостью! Как на больную. И все говорил о том, что ей нужна помощь, а ему — передышка. Отдых. Свежий старт. Предатель! Ребекка прижала ладони к едва заметному еще животу и зарыдала еще сильнее.

***

— Почему вы здесь? — спросила она внезапно у молчаливых фигур у костра. Только многолетняя привычка позволила прочитать в направленных на нее взглядах одинаково бесстрастных черных глаз искреннее недоумение. Сидящие чуть поодаль Адам и дедушка Джо переглянулись, но промолчали. Они всегда молчали в таких случаях. Может, проявляли уважение к хозяевам, чья кровь, пусть и изрядно разбавленная, текла и в их жилах, может, не хотели говорить, а может, и сами ничего не знали. Ребекка задавала этот вопрос уже не раз и всегда получала один и тот же ответ, то есть никакого. Только недоумение. Обычно этого было достаточно. Ну, чтобы почувствовать себя дурой и не высовываться больше. До следующего раза. Но не сегодня. В конце концов, сегодня ей исполнилось тридцать, пора уже, наверное, было взрослеть и начинать хоть что-то понимать. Или хотя бы попытаться. — Что… Что держит вас здесь? — Желание. — Долг. — Скука. — В ответ на ее удивленный взгляд и едва уловимо укоризненные — своих соплеменников самый молодой индеец, одетый в обычные джинсы и рубашку вместо традиционного индейского одеяния беспечно пожал плечами. — Быть мертвым невыносимо скучно. По правде, она никогда не замечала особого разнообразия во времяпрепровождении своих родственников. Но, может, там просто еще скучнее? И все же… — Да, но что… каким образом вы можете оставаться здесь? — попыталась она еще раз. — Другие не могут, а вы — да. Моя семья — да. Как? Что вас держит, что помогает вам удержаться здесь, среди живых? — Не что — кто. Она даже не заметила, кто именно это сказал, — все лица были снова обращены к угасающему пламени костра и совершенно лишены выражения. Ребекка вздохнула. Вот так их «беседы» обычно и проходили: она задавала кучу вопросов, получала на какой-то из них невнятный полуответ-полунамек и ехала домой ломать голову над заданной ей загадкой. Потом возвращалась с догадками и все начиналось с начала. Хорошо хоть, жители резервации уже смирились с ее присутствием. Носы, конечно, воротили, фыркая, что, мол, у нее даже внешнего вида полагающегося не осталось, вся кровь на воду сошла, но не гнали, и то хлеб. Наверное, привлеченные ее статьями туристы все же смягчали их отвращение к ее неформатной персоне своими пользующимися всеобщей любовью баксами. Тяжело вздохнув и смирившись с очередным разочарованием (благо хоть детали для статьи уточнить более-менее удалось), Ребекка встала и собралась уже уходить, когда следом поднялся и тот самый, слишком молодой и современный для старейшины индеец. Едва заметно кивнув ей, он направился куда-то в сгущающиеся сумерки. Остальные проводили его неодобрительными взглядами, но промолчали. Ну и ладно, значит, никакого смертельно опасного секрета он ей выдавать не будет. Пожав плечами, Ребекка потопала за ним, спиной чувствуя привычное присутствие Адама и дедули. Ну еще бы эти любопытные старые псы отстали! Место, куда они пришли, оказалось кладбищем. В сумерках смутно темнели каменные насыпи и деревянные столбы, под слабым ветерком шелестели перья и листья. Ребекка встретилась взглядом со своим провожатым и недоуменно подняла брови. Он кивнул на одну из могил и произнес: — Наша шаманка, ты ее как Алексу знаешь. Нахмурившись, Ребекка попыталась вспомнить эту самую Алексу. Судя по имени — женщина была совсем молодая и к культуре предков особо не привязанная. Каким образом такая шаманкой могла стать? И при чем тут именно ее могила? Индеец тем временем шагнул в сторону, к самым деревьям на краю поляны, и бесцеремонно ткнул носком вполне себе стильного ботинка в самый настоящий надгробный камень, такой же, какие Ребекка видела на городском кладбище. И развернувшись, ушел. Растерянно поглядев ему вслед, Ребекка подошла к могиле и, присев, постаралась рассмотреть в тусклом свете уходящего дня надпись. Старую уже, не меньше двадцати лет наверняка. «Ребекка Саманта Ричардс». Только протерев несколько раз глаза и проморгавшись от неожиданных злых слез, она сообразила, что весь крайний правый ряд представлял собой именно надгробия, постепенно сходящие на едва видимые над землей холмики. Не индейские могилы. «Элизабет», «Мелинда», «Саманта», «Джо»… И самое последнее: «Уильям Патрик Ричардс». Ну да, замуж за Патрика официально она выйти так и не успела. Значит, вот оно как. Знать бы еще, как именно…

***

— Здравствуй. Ребекка гордо вскинула голову и повернулась, стараясь выглядеть безразличной. Стараясь не показать, насколько… мерзко ей видеть этого предателя. Стараясь не позволить этой высокомерной твари сделать ей еще больнее. Но Патрик если каким и выглядел, то точно не высокомерным. Скорее уставшим, неожиданно постаревшим и очень-очень виноватым. А еще он вежливо кивнул дедушке Саймону, раскладывающему пасьянс на кухонном столе. И бабушке Лизе тоже. Значит, вот оно как. — Я понимаю, я виноват… Теперь понимаю. Он не сказал: «Прости», не сказал: «Мне жаль», не сказал: «Я больше так не буду». Конечно не будет. Ребекка отвернулась обратно к плите. Ни его слова, ни их отсутствие не могли уже ничего изменить — его место было тут, отныне и навеки. Рядом с почти женой и сыном. В конце концов, у ее предков всегда были сложные отношения с брачными обычаями белых людей.

***

К восьми сдать статью она так и не успела, а потому в девять, вместо того чтобы отправить текст по электронке, понеслась как угорелая в редакцию лично. Вина была ее, по крайней мере по большей части. В конце концов, никто не заставлял ее весь вечер и полночи орать на всю свою родню скопом и каждого, кто попадался под руку, по отдельности. Но, по правде, и они хороши — могли бы что-нибудь и объяснить. Особенно родители, умудрившиеся затащить ее сына в самом еще младенческом возрасте и втихаря от нее на какой-то там ритуал. «Дабы связь поколений не прервалась», — высокопарно заявили ей. Ох и показала она им «связь поколений»! А нечего было ее ребенка невесть куда таскать! И молчать тоже нечего. Потому как не то чтобы она была в принципе против, но… Теперь и ее Билли придется всю жизнь от всяческих идиотов нравоучения о вреде воображаемых друзей выслушивать. Еще всегда оставался вариант уехать. И научиться наконец молчать. Притворяться… обычными. Нормальными. Можно ведь. Наверное. Сдав наконец несчастную статью, она тихо прошла мимо машины, упорно игнорируя удивленные и обеспокоенные взгляды дедушки Джо, отца и зачем-то увязавшейся сегодня с ними тетки Мелинды, и отправилась… куда-нибудь. Погулять. Подумать. «Отдохнуть. Начать с чистого листа», — насмешливо шепнул внутренний голос. Да, Патрику с ней тоже не повезло. Но, по правде, никто ведь не заставлял его с ней водиться, чуть ли не каждый день в гости целую милю бежать. И уж точно — ходить с ней в стойбище. Глядишь, и умер бы себе тихонько и прилично упокоился, как нормальным людям там положено. А он выбрал ненормальную. Ребенка, мальчика лет шести, она заметила, только едва не споткнувшись о него, настолько ушла в свои мысли. Да и сидел он не так чтобы удобно — почти посреди дорожки, обхватив колени руками и глухо всхлипывая. Мысль пройти мимо была очень заманчива, но Ребекка подумала о Билли, который всего на лет пять старше, и остановилась. — Чего ревем? В вопросе, наверное, недоставало тепла и участия, но это оказалось все, на что она сегодня была способна. — Они… Они… Они обзываются! Какая неожиданность, подумала она кисло. Добро пожаловать в реальный мир, малыш. — Они говорят, я псих! Знакомая, однако, песенка. Вот только петь ее обычные, гордо-нормальные люди горазды были по какому угодно поводу. — А ты не слушай, — дала она разумный совет. Не то чтобы он кому-то когда-то помогал, но надо ж было что-то сказать, если уж остановилась. — Но они говорят, что мои друзья — ненастоящие! Удивленно вскинув брови, Ребекка спросила уже с реальным интересом: — И почему они так решили? — Потому что они их не видят! — Кто кого? — Мальчишки из моего класса моих друзей. — А где же твои друзья сейчас? — Ушли. — Ребенок шмыгнул носом и потупился. — Я их прогнал. Зря, да? Зря ли?.. Нормальна ли ненормальность для ненормального? Или необычного? — Зря, — подтвердила Ребекка, удивив саму себя твердостью ответа. — Ты их видишь, значит, они есть. А если твои остальные… приятели сомневаются, то, может, это они ненастоящие, а? Ненастоящие приятели? Небесно голубые глаза сияли детской доверчивостью, и на мгновение Ребекка почувствовала себя виноватой: еще одним обычным стало меньше. — А ты случайно в индейской резервации никогда не бывал? — спросила на всякий случай. Мальчик, чьего имени она так и не узнала, недоуменно покачал головой и тут же отвернулся: из парка к нему уже шли, две девочки лет пяти-шести и мальчуган чуть постарше. Наверное, друзья, решила Ребекка. Для нее-то разницы все равно не было, ей что мертвые, что живые — все выглядели одинаково. Это для обычных она существовала. Развернувшись, она пошла назад — к машине со своими мертвыми родственниками, к такому же мертвому не совсем мужу и живому, но совершенно не обычному сыну. В конце концов, есть ли и вправду разница, если она ее не видит?