Город потерянных ветров

Однажды на равнину пришел человек. И принес он долото, и молот, и прочие инструменты. И зачал человек Город. И вслед за ним пришли многие другие люди, и стали они строить Город дальше. И поселились в нем. И стали в нем жить — и они, и дети их, и дети их детей. И Город стал жить вместе с ними. Каменные вены его улиц вели от стоп причалов его, врезавшихся в море, туда, где в храме сердца его возносили люди молитвы своему богу. Голоса их медом текли по фрескам, смешиваясь с солнечными лучами, и Город слушал их всей поверхностью стен своих. Слушал колыбельные и любовные песни, слушал крики, стоны и смех, ловил души в свои камни и упокоивал тела в земле своей. В домах его преклоняли колени верующие, в башнях его маги творили заклинания, опаляя наколдованным жаром камни стен, в трущобах его грешили и сквернословили. Город лежал, подставив себя людям, жадным шагам их, безрассудному их времени и внезапной их смерти; такова была его жизнь, которой не было, пока не явился с севера человек, сожженный солнцем, тонкий и черный, будто тень, и не заговорил с Городом. Он шел вдоль стен и вел по ним костлявыми пальцами в белесых следах от колец, и шептал: «Почитаю нищих твоих, почитаю шлюх твоих и прокаженных, почитаю колодцы твои и горькие воды канав, стремящиеся к морю, почитаю стены твои и улицы, почитаю…» Так шел человек, и трогал Город, и говорил с ним днем, и спал под бровями крыш его ночью. Постоялые дворы распахивали перед ним пасти дверей — тех, что под вывесками с луной, и тех, что под вывесками с монетами. И Город услышал человека всем сонмом душ в камнях, эхом шагов в переулках, сточными своими канавами, поящими море горькими водами. И стал он подставлять человеку под руки гладкие стены свои и выгибаться у него под ногами спинами своих улиц. По ночам неспокойно стало в Городе, замирающем до совершенной тишины, и перестали люди гулять вечерами по набережным его, и думали, что грядет зло, которое предсказал астроном, наблюдающий за светилами из самой высокой башни. Город же слушал первого человека, принявшего его с грязью его и садами, сладко цветущими весной и еще слаще увядающими осенью, с людьми его и с детьми его людей, обеспокоенными глухими, молчаливыми ночами. И стал Город тих, и стал Город, как змея, прильнувшая к нагретым камням ради одного человека, упорно идущего всеми улицами, всеми переулками, всеми руслами дорог. И забыл Город о ветрах, гладивших спину его тысячу лет и все годы сверх того. Но не забыли его ветра. Дневной ветер прилетал из степей, неся в себе песок и зной. Горячие когти его безжалостно царапали стены, жаркие зубы его грызли камни. Дыхание его несло споры диких растений, сухих и цепких, тех, что приживаются в любой трещине, тех, что прорастают и без воды. Песок катился душной волной по улицам города, жар опалял людям лица и проникал под одежду. И не было спасения от этого ветра. Он, яростный, гудел об одиноких странниках с растрескавшейся кожей, с глазами, выеденными потом, об отшельниках в пещерах, о том, как цветет по весне степь. С рассвета и до заката мучил он Город, вылизывая раскаленным языком людей и дома, и воду, превращавшуюся в шипение смеха его, а потом улетал за час до падения солнца, оставляя город обожженным и задыхающимся. И после часа молчания прилетал другой ветер, ветер с моря, густой и прозрачный, с солью в воздухе его и шумом волн. И тек он, обволакивая дома и покрывая улицы прохладой, и пел о море, которое тяжело оглаживало его брюхо, о кораблях, о рабах на кораблях тех, о жаркой крови рабов тех, поящей его брызгами, коли рабы оказывались непокорны, и приходилось бить их на палубе, взрезывая темную кожу плетьми. И так прилетали ветра век за веком, и пели над Городом, который не был жив, который был камень, и дерево, и люди, и шум, питающий ветра. А потом город пробудился и замолчал. И не стало в нем привычного скрипа ставень, и голоса половиц под ногами людей, и пения птиц в ветвях парков его. Но свистел в улицах его степной ветер днем, заглушая голос человека, и дышал в окна его по ночам ветер моря, разбивая молчание. И тогда Город поднял ночью с улиц своих жар горячего ветра, и пронзил им подбрюшье морского ветра, и в жаре было все — цветущая степь и жадные вихри песка, и слепые отшельники в пещерах. И днем слизнул жаркий ветер с крыш соль и прохладу. Так ветры узнали друг о друге. И два дня лежал Город в совершенной тишине под солнцем, и две ночи — под луной. И не было в улицах его никакого дыхания, кроме людского. И на закате третьего дня встретилось солнце с луной и сделалось черным, и наступило затмение ветров, и сшиблись они над Городом, которому пели тысячу лет и все годы сверх того. И сцепились ветры, и вонзили друг в друга воздух клыков своих, и гудело небо от воя их, и стонали стены города, и шпиль храма треснул и упал, расколов крышу. И прятались люди в домах своих, и молились богу своему, но у Города не было молитв. И тогда протянул он человеку своему под ноги клубок всех улиц своих, все мостовые свои и диски площадей. И сделал человек то, что делают люди, когда ложится тьма на небо, на море и город судеб их — он встал и пошел. И как шелк были камни под босыми ногами его, и дождь бил по нему, как стрелы по мишени, и порывы ветра были словно кинжалы, летящие в спину его. И пошел человек на восточную окраину, где гончары доставали из ям желтую глину, и зачерпнул он густой земляной плоти, и кожа его стала такой же желтой. И пошел он дальше, туда, куда Город вел его, и пришел на кладбище, где вывернул для него Город нутро свое. И взял человек грязи и глины, и слепил две фигуры. И вместо глаз положил им осколки стекла на лица, и окружил головы их травою, и на руки возложил гальку, обозначая ногти. И поднял пальцы в следах колец, будто в шрамах, и вонзил их в землю и заплакал, ибо был он человек, и не было у него силы — ни теперь, ни прежде. Однажды на равнину пришел такой же человек, и зачал город, и сделал город по образу солнца, заключив улицы его в круг, и первые кости, которые легли в землю отстроенного города, были кости сына его. И для города человек был богом, и таковы же были дети его. И не знал город других божеств и другой жизни — вне радости их, вне боли, вне подлости и отчаяния, ежечасно укрывавших улицы его. А потом новый бог, пробудивший его, вложил древние кости первого сына Города в землю, придав ей облик свой, и одной фигуре отдал бедро, а другой плечо, и взмолился Городу, и плакал теперь, стоя коленями в грязи и укрывая пальцы в земле. И слезы из глаз его смешались с дыханием его, и пали фигурам на лица и проросли. И лег Город огромным капканом, и разверз пасть свою, и навострил зубы шпилей своих, и отворил провалы окон своих, и воздвиг ребра мостов своих, и пронзил ветра, и поглотил их. И вложил голоса их в фигуры на земле. И встали двое. И один был родом из степного ветра, зарождающегося в черноте безлунной ночи. И глаза его стали такие же черные, и кольца волос его завивались, как жаркие вихри, и улыбка его была безжалостной, точно полуденный порыв, выгрызающий морщины в камнях. И был другой белокож и тих, и волосы его выступали из кожи его, точно закатное солнце над водой, и глаза его были прозрачные, точно море, оглаживающее брюхо прохладного вечернего ветра. И так встали они плечом к плечу перед человеком, и пошли туда, куда он повел их, а он повел их туда, куда указывал Город. И на следующее утро заболел человек, пронзенный бурей, и слег. И тогда тот, который теперь был как сын его, с глазами черными и безжалостной улыбкой, надел на себя алые одежды и пошел искать для него спасения, а другой, враг первого, остался с человеком. И сел он, подставив плечи солнцу, в котором не было больше жаркого голоса степного ветра, и посмотрел на человека прозрачными глазами своими цвета холодного рассветного моря, и отверз уста, и голос его, мальчишеский и звонкий, запел без слов о последнем солнечном луче у лица тех, кого поглотило море. И человек слушал, и тело его будто овевал прохладный бриз, и видел он толщу вод и колеблющийся свет поверх. И когда открыл он глаза, то дал имена одному и другому: тому, который сидел у него на кровати и пел, озаренный солнцем, гладящим золотистые волосы его, и тому, который шел по улицам и улыбался улыбкой белее соли, и люди вокруг знали, что покорно пойдут за ним, буде он возьмет их за руку, и не потребуют объяснений у него, что бы он ни задумал. И Город привел первого, обретшего имя, к лекарю, и лекарь пошел за ним, зачарованный, и не спрашивал ни о чем, глядя на темные кудри и стройную спину, и пришел к человеку, и осмотрел его, и дал ему лекарства, и не потребовал с него платы. А потом, когда затосковал, вспоминая алые отблески одежд на мостовой, не смог найти дом, в который приходил. Человек же лечился, и слушал песни одного своего создания и молчание другого, и много спал днем и не спал ночью, ибо оба сына его не спали тоже. И один приникал к другому, и слипались они губами, и гладили друг друга, и целовали плечи, и глаза, и руки, потому что разделенное дыхание в них было человеческим. И стали они почти как люди, но не совсем. В одном из них текла жаркая пустота, перемешанная с кровью, в другом — морской холод. И однажды человек позвал их к себе, и обратился к ним по именам, и благословил их, наказав плыть на запад, туда, где бог сможет увидеть их и сделать людьми. И поблагодарили его и первый, и второй, и ушли из дома его, держась за руки — ровно так, как человек слепил их, и сели на корабль, и поплыли на восток, ибо и так были люди, и желали быть друг с другом, и не искали иной доли. А человек, не ведая об этом, продолжил жить. И стал ходить всеми дорогами Города, и следовать позвоночником главной улицы его, и берегами сточных канав его, площадями его и трущобами. И вел Город его всеми тайными своими тропами, и показывал свои башни, свои площади и храмы. И гладил его человек, и молился ему. И был Город тих и светел, и пронизан солнцем. И прозвали его с тех пор Городом потерянных ветров. И не было на улицах его дыхания иного, кроме дыхания его людей. И не было в стенах его молитв, кроме слов почитания бога его, к которому Город заглядывал вечерами в окно, словно к себе в душу.