Как я встретила твою мать

Заточенный под красивых женщин взгляд Свон не сразу узнаёт Реджину. Та, максимально на себя не похожая, одиноко сидит за барной стойкой. На ней простая футболка, тёмно-синие джинсы и груз магии, которую некуда деть. Может быть, именно поэтому Эмма не с первого раза выхватывает её из толпы. Однако данный опус не мешает блондинке красиво войти в реджинин вечер. Скорее, наверное, даже ввалиться, предварительно перехватив бутылочку-другую. На языке Зачарованного леса это называется зельем храбрости. На языке планеты Земля — вино. Винишко. Винище. Самое дешёвое, самое невкусное, зато — самое бодрящее. Свон падает на стул рядом с Реджиной и расплывается в улыбке. «Вашей маме зять не нужен?» так и пытается сорваться с её пьяных губ, но она держится. Во-первых, из Эммы зять так себе: ни полочку прибить, ни подарок к какой-нибудь дате купить. Во-вторых, реджининой маме, прости Господи, уже никто не поможет. Ну, а в-третьих, по-любому есть ещё какая-нибудь причина, почему нет, а не да. Реджина смотрит на Эмму с немым вопросом. Она, в отличие от той, на себя, может, и не похожая, зато трезвая. Шлейф своновской храбрости она чует за версту. Да и дурацкая улыбка Эмме солидности не добавляет. Краем глаза поглядывая на спутницу, Миллс в самый бокал произносит тихое: - Вечер добрый, мисс Свон. Мисс Свон как-то неестественно дёргается и театрально направляет ладони на себя, мол «О, что, это ты со мной? Какая неожиданность!». Идиотка. Официант ставит перед ней бокал красного вина, но она от него отказывается — градус понижать нельзя. Она ведь успела сдобрить свой внутренний мир и односолодовым виски. Поэтому теперь у неё есть только два варианта: разделить с Реджиной кусочек Италии, а потом страдать от ужасного похмелья; или подсадить Миллс на что-нибудь покрепче. Ну, а потом можно будет уже и кровать, в принципе, с ней же разделить. В доме Эммы или в доме Реджины — разберутся по ходу. - Очень, — кивает Свон, навонец-то оторвавшись от созерцания ног. Ноги Реджины, конечно, прекрасны, не поспоришь. Эмма начала ими любоваться ещё во время дневного собрания в ратуше. Мадам мэр долго и нудно вещала о состоянии канализации под городом, а Эмму волновал только разрез на реджининой юбке. Он был таким длинным и ровными, какими не были дороги в Сторибруке. Свон успела даже пару умных вещей ляпнуть, что эти же самые дороги надо бы отремонтировать, удлинить, может быть. Правда, никто не понял, в какую сторону надо удлинять. Эмма в подробности не вдавалась. Бармен смотрит на Реджину с сочувствием — повезло же ей с компанией, ничего не скажешь. Она старается на него не смотреть, чтобы он не запомнил, что она вообще в этот вечер сидит во второсортном баре и потягивает вино. Она должна над отчётами работать, бюджет распределять, на жалобы жителей реагировать. А по факту — старая пластинка Маккартни и «Девочка, что мне сделать, чтобы добиться тебя?». Пьяная Свон и полная свобода выбора: быть собой или быть счастливой. Реджина стыдливо глазеет на Эмму исподлобья. - Реджина, — Свон разливается по барной стойке так, что занимает всё свободное пространство в округе, — может, потанцуем? Рука Эммы выглядит как вполне серьёзное приглашение. Миллс смотрит с ещё большим стыдом в прекрасных карих глазах. За кого стыднее больше — неясно. То ли за Свон, привлекающую внимание всей толпы выпивох, то ли за себя, почему-то желающую ответить на приглашение. Ответить согласием. Свон не контролирует себя. Она уже давно потеряла власть над собственным разумом: примерно год назад, когда пролетела мимо указателя «Добро пожаловать в Сторибрук», желая скинуть пацана на законных представителей. А потом как-то всё так закрутилось, что уже ни уезжать не было смысла, ни головой думать не было желания. Всю эммину бедную голову занимала мадам мэр. Эти все собрания, встречи, мелкие бытовые ссоры, делёжка сына — это было лишь фоном для чего-то более грандиозного. Того, что Эмме удавалось осознать и принять лишь под градусом. Она долго разбиралась в себе. Разбивала свою жизнь и складывала, как пазлы, по кусочкам. Долго пыталась уйти, но вечно возвращалась. Возвращалась в одну и ту же точку. Реджина зачем-то принимает руку Эммы, и они идут танцевать. Это похоже на какой-то проклятый сон, который все присутствующие после полуночи забудут. Как у Золушки на балу — все рассыпется после двенадцати ударов. Но такое обычно не рассыпается. Особенно — если начинают ползти разговоры, начинают включаться камеры телефонов, начинают литься аплодисменты. Свон под нос себе бормочет слова. Реджина поджимает губы. Скажи, скажи, скажи То, что хочешь, Но не играй в игры С моими чувствами к тебе. Эмма всегда про себя говорила, что она обречена на неудачи. Она находит себе не те приключения и не тех людей. У неё все идёт задом наперёд даже тогда, когда весь мир вот-вот подстроится под её ритм. Жизнь такая, что в этот же момент всё снова обвалится на неё: тонна дерьма и небо. Чёртово небо, на котором она по-прежнему вечерами считает звёзды до своего следующего шанса на счастье. Реджина устроена иначе: она выгрызает себе светлые финалы. Сколько зубов переломала, сколько нервов на поле боя оставила — ни на грамм счастливее не стала. На её роду, возможно, написано, что можно даже не надеяться. Что любовь так и будет ускользать, что свет так и будет заслоняться тьмой. Что она так и будет наблюдать со стороны за другими, кто и не пытался. Кто не боролся, а получил всё за просто так. И вот они — две неудачницы, которые зачем-то встретили друг друга год назад, нашлись, сразу друг другу не понравились, но оказались вынуждены поделить на двоих некоторые вещи в своей жизни — танцуют. Маккартни поёт, люди пьют, а они танцуют. - Знаешь, Реджина, я тебя это... Ну ты поняла. - Поняла, к сожалению. - Нет, Генри, сложно, конечно, сказать, когда мы с твоей мамой поняли, что любим друг друга. Мы шли к этому не один день. - И ночь. - Да, в общем, иди-ка поиграй во дворе. Или в комп. Или... иди, пожалуйста.