Опоздала на целую жизнь

      Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама?! — громко и вопросительно произнес мальчик, которого схватив за запястье мужчина тащил куда-то       — Твоя мамаша продала тебя за три свиньи. — все с той же насмешкой говорил незнакомец.       Его комментарии сейчас нужны были меньше всего, если чьих слов и ждал мальчик, то явно не его.       Рыжая женщина неподвижно стояла посреди улицы, сжимая бумажку глядя на удаляющиеся фигуры. По ее щеке текла слеза, но она не шевелилась, в ней умирала та кого Фергус называл мамой, и последними словами ее было: «Я вернусь за тобой, мой мальчик».       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама? — детский голос, в котором четко слышится беспокойство.       — Да, Фергус… — как можно тише постаралась произнести женщина, полагая что так не будет слышно дрожи.       — Ты ведь не уйдешь? — он уже подошёл очень близко, настолько что можно было протянуть руку и коснуться его маленьких пальчиков.       «Убирайся отсюда шлюха, вместе со своим ублюдком» — эти слова будто до сих пор разносились по всей их маленькой каморке. Пропитанная запахом плесенью и холодом комнатка была погружена в темноту и большие карие глаза Фергуса не могли видеть результат очередной ссоры. «Это ты виновата. Женщина должна следить за своим мужем… — назойливо крутилось в ее голове вновь и вновь, пока малыш ждал ответа. — А ты даже за своим ребёнком не можешь углядеть. Я его сейчас…»       — Мама?! — напоминая о своем вопросе снова, позвал Фергус, он уже не канючил знал, что это бесполезно.       — Иди сюда, моя сосисочка. — Ровена притянула мальчика к себе и крепко обняла.       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама?! — испуганно произнес мальчик отступая назад, наталкиваясь спиной на бедро.       Женская рука легла на плечо мальчика, но даже это не придавало ему смелости. Толпа сомкнулось, обступившие мать и ребенка люди выкрикивали проклятья швыряли камнями, гнилью. «Ведьма, будь ты проклята. Гори в аду. Ведьма» — истошно верещала толпа подступая все ближе, в то время как Фергус все сильней прижимался к Ровене. Казалось разъярённые крестьяне разорвут их прямо здесь на площади, но именно в этот момент несколько человек из толпы почуяли дым.        — Бежим, Фергус! схватив мальчика за запястье мать потащила его куда-то по узким постоянно петляющим улочкам.       Двигаться было по настоящему больно прилетевшие камни оставили на теле много синяков садин и порезов, так еще и грудная клетка казалось вот вот взорвется. Маленькие ножки заплетались. В какой-то ботинок с одной ноги соскользнул и босая нога коснулась земли.       — Фергус… — вскрикнула Ровена, когда почувствовала как ручка сына вырвалась. Но разъярённые люди не отставали. Она сделала было пару шагов к малышу который сел прямо за и пытался снять ботинок, но обвязанные несколько раз вокруг щиколотки шнурки не давали это сделать. — мне жаль… — выдохнула мать, и с сделала пару шагов в сторону переулка всматриваясь в него, потом она схватилась за левый бок.       Несколько глубоких вдохов. Внимание поглощенное полностью мелким переулком. И незаметный никому щелчок пальцев.       Фергус не смог пошевелиться. Окрикнуть ее. И уж тем более догнать… оставалось только смотреть ей в след. Ее фигуру скора скрылась за гомонящей толпой, звуки которой долго разносились по улицам. А он все сидел вцепившись застывшими пальцами в узел на щиколотке.       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама? — тихое непонимание в сонном голосе мальчика.       — Собирайся, Фергус, нам нужно идти…       Материнская суетливость не была для него в новинку, так было каждый раз когда мама начинала отходить от ссоры. Будто в ней начинала работать особый механизм. Торопливые секундные стрелки не просто спешили, но и заставляли ее беспорядочно заниматься кучей дел одновременно.       Готовить еду, стирать, прибирать, отмывать, подшивать, рассказывать сказки — все это она могла и в обычные дни. Но в дни после ссоры она чаще всего хваталась за припрятанные книги, перебирала суетливо какие-то маленькие бумажки, искала по всему дому свои тайники с какими-то склянками травками, она что-то смешивала, перемалывала, поджигала подваривала, втирала, шептала, и все это старалась делать очень быстро.       В такие дни к ней было сложно приблизиться, невозможно обнять. Фергус улавливал физическую боль в каждом ее движении и он знал настоящую причину не сгибающихся порой пальцев, понимал что может скрываться за длинными рукавами и намотанными вокруг шеи платками. Заплетённые по обычаю в кому волосы в дни после ссоры постоянно собирались в пучок, распускались, высвобождались непослушными прялками из-под металлических гребней. Но отдельной ужасающей оды заслуживали глаза.       Мамины глаза обладали каким-то особыми свойствами досконально точно передавать ее настроение. Это выражалось едва уловимом блеске, в тоне радужки, и зрачки… Они расширялись после тех ссор, тогда в детстве ему казалось что это была злость, ярость, но мотом спустя многие годы он поймет что это был страх который она всегда пыталась спрятать не то что от других, но и от самой себя. Но самым грустным и больным для маленького Фергуса было другое: после каждого нового конфликта в Ровене все меньше становилось той, кого можно было назвать мамой.       — Куда мы идем? — спотыкаясь в очередной раз об собственную ногу, почти простонал мальчик. Ботинки были больше на несколько размеров и с приличными дырками на носах — это затрудняло попытки поспевать за мамой, даже протянута ей рука мало помогала.       — Сосисочка, не важно куда мы идем, просто знай одно, я обязательно… — речь ее оборвалась.       — Явилась таки, я думал, уже передумала, — несколько надменно бросил мужчина. Он бросил взгляд на Фергуса. — Худощавый и бледный, немощный поди.       — Что?! Для его лет это… — возмущенно начала было Ровена, потом осеклась оглянулась по сторонам, и торопливо изменила тон. — Он здоров.       — Как звать то тебя малой?! — уже не обращая внимание на женщину, незнакомец продолжил разговор с ребенком.       — Фергус, — насторожено, но спокойно ответил мальчик.       — Имя-то какое, с такими именами не работают на чужих дядек, тот кто дал тебе это имя видать любил тебя. — Насмешка она едким чернильным цветом пропитывала каждое слово срывающееся с губ незнакомца. — Беру. — Он протянул мятую бумажку.       Фергус чувствовал, как мама сжала его детскую ручку еще крепче. Повисла тишина, которую нарушал только гул улицы. Ровена не шевелилась.       — Передумала?!       Резким движением женщина забрала бумажку из мужской руки. Отпустив ребенка она развернула ее и внимательно посмотрела на символы:       — Мы договаривались на три, — бросила она.       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама?! — в полубредовом состоянии произнес мужчина, едва ли считывая в женщине пытающейся помочь знакомые черты. Свет давал возможность увидеть лишь одну половину лица и распущенные вьющиеся рыжие волосы. Но даже этого хватало чтоб разглядеть расширенный зрачок. Ярость и злость в нем все больше и больше походили на испуг.       — Тише, мой мальчик все будет хорошо. — Страх откровенный и неприкрытый страх пропитал слова. — Тише, не трать силы.       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама, … — губы с которых сорвалось слово наполненное теплотой, искривились в полулыбке.       — Мой мальчик, — торопливо произнесла Ровена, зажимая одно из глубоких ранений, и видя как глаза сына наполнялись мертвенным стеклом.       Обжигающая капелька торопливо скатилась по лицу. Сорвавшись с подбородка слезинка упала на мертвое истерзанное адскими псами тело молодого мужчины.       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама? — с уверенным сомнением в голосе после долгого молчания произносит король Ада.       Непонимание в зеленых глазах, где кажется ничего не осталось от той, кого он будучи Фергусом называл мамой. Израненное и обессиленное тело, и вызов в голосе. Теперь он стал в точности как, отец. Очередной повод ненавидеть себя, и это страстное желание подобно собственной матери бежать от себя.       Исполосованные поперечными синяками предплечья и запястья ныли, но не так сильно как ссадина на лбу и бедре. По на щеках подсыхали размазанные соленистые…       — Мама…       «Опоздала — словно приговором обрушилась мысль. — Опоздала на целую жизнь, Прости. Прости меня Фергус… Мне так жаль…»       Прозрачное стало красным. Опоздала на целую жизнь…