Booby prize

      — У меня вылет рано утром. Не будь упрямицей и позволь воспользоваться твоим чудным диваном.       Фраза, как заезженная пластинка, крутилась в голове, занимая, кажется, все мои мысли. Несмотря на самый разгар ночи, я не могла сомкнуть глаз и лишь со вздохами и стонами великомученика перекатывалась на холодных простынях. Безжалостный рок событий диктовал свои строгие правила, унося меня в водоворот неусвоенных в прошлом уроков. Серые стены омраченной спальни нещадно давили, и казалось, что они действительно сжимаются вокруг моей черепной коробки. Голова гудела страшно. В какой-то момент не осталось сил терпеть, и боль вынудила меня подняться с постели.       Кафель холодом обжигал босые ступни. Шум воды успокаивал натянутые струнами нервы, а съеденный анальгетик потихоньку начинал действовать, облегчая мои страдания. Не скажу точно, сколько времени я провела, вглядываясь то в свое отражение, то в ветвистую трещину, рассекавшую зеркало. Девушка, глядевшая на меня из зазеркалья, пугала своим болезненным видом. Тихий ужас вселяли её бледное как полотно лицо, потускневшие глаза, обведенные большими тёмными кругами, и вспухшие искусанные губы. Жаль, что сеточка морщин на стекле не помешала запечатлеть этот образ в моей памяти.       Покачав головой, выключила воду. Все, что мне было необходимо — здоровый крепкий сон. Заветное и недосягаемое блаженство. Но, к моей досаде, недоступно оно лишь мне. Я была уверена, что кто-то в этот момент спал сном праведника, пуская слюни на маленькую клетчатую подушку и проминая своим задом мой любимый диван.       Не хватает злости.       Я направилась обратно в спальню, непривычно громко шлепая голыми пятками по полу. Стоило мне схватиться за дверную ручку, как моего слуха коснулся едва различимый металлический звон. Я обернулась и, всмотревшись в темноту, разглядела в другом конце коридора широкую, но совсем тусклую полоску тёплого света, пролившегося из гостиной.       Гостиной, черт его дери!       Стиснув зубы, я мрачно уставилась на светлое пятно, рассеивающее мутную тьму.       Я могу закрыть на это глаза.       — Могу, — прошептала, едва разомкнув пересохшие губы.       Левый глаз нервно задергался, дышать стало тяжелее, а пульс застучал в висках от напряжения, которое я безуспешно старалась подавить.       Не могу.       Я в два счета пересекла тёмный коридор и, не позволив себе перешагнуть порог комнаты и своей гордости, застыла в дверном проёме.       — Ты просился переночевать, а не хозяйничать в моей квартире, — выпалила на одном дыхании, вложив в голос скопившиеся во мне недовольство и раздражение.       — И когда только ты стала такой вредной? — он лениво сунул руку в карман джинс, выудил оттуда несколько мятых купюр и тяжёлой рукой припечатал их к столешнице, — Это за кофе, жадина.       И как только ему удавалось всегда оставаться таким спокойным?       Возмутительно спокойным.       Как ни в чем не бывало ввалился в мой дом, настаивая на том, чтобы я позволила ему провести здесь ночь, а потом с легким сердцем распивал мой турецкий кофе. Будь у меня хоть чуточка его самообладания… я бы в ту минуту не зависла мрачной тучей в дверном проеме, сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони.        — Выметайся отсюда.       Я действительно это сказала?        — Настолько не любишь гостей? — Стэн вяло ухмыльнулся и поднес к губам мою любимую кружку с динозавриком. Вот гад.        — Настолько не люблю тебя.        — Неужели?       Размеренным шагом он обогнул столешницу и остановился около дивана.        — Ты неплохо тут устроилась.       Глубокий вдох. Выдох.       Кровь во мне стремительно закипала. Складывалось ощущение, что совсем немного и бурлящий поток моего гнева прорвёт плотину самоконтроля, и тогда никому несдобровать. Особенно мне.       — Не переводи тему, — процедила я сквозь зубы, — верни кружку на её законное место и вперёд — с вещами на выход, — нервы накалились до предела, и я злобно пнула его сумку, валявшуюся у дверей.       — Ты вечно всё усложняешь, — заключил Стэн, опустив кружку на журнальный столик.       — Я усложняю? Это я все усложняю?! — моему терпению пришёл конец, — Между прочим, это не я заявилась к тебе посреди ночи после четырёх лет отстутствия в твоей жизни. Каким ветром тебя вообще занесло в Сиэтл?       Он опустился на пол около дивана, тяжело вздохнул и устало потёр лицо.       — Может, я соскучился.       — Не морочь мне голову, — отрезала я, отвернувшись.       И тут я почувствовала осторожное, почти невесомое прикосновение к руке, которое, несмотря на свою мягкость, подействовало на меня не хуже разряда тока. Я вздрогнула, сердце заколотило громко-громко и переместилось куда-то в район горла.       Ну зачем ты это делаешь?       Крепко, но ласково его ладонь обхватила мою. Слабый и сиплый, голосок внутри меня слезно молил о том, чтобы я немедленно одернула руку, но одурманенный внезапной близостью рассудок принимал не самую сильную хватку на моём запястье за плотное стальное кольцо, попытки сбросить которое, как ни странно, тщетны. Мне оставалось лишь смириться и покорно сдаться прежде всего самой себе. Но могу ли я по праву считать себя побеждённой в этой непродолжительной внутренней борьбе?       Я бегло взглянула на наши руки, нервно сглотнула и нарочито равнодушно отвернулась в сторону, надеясь скрыть возникшее волнение. А Стэн лишь вновь усугублял мою муку. Его большой палец стал медленно поглаживать кожу, нежно очерчивая каждую костяшку. Я стиснула челюсти, чтобы ненароком не взвыть от собственного бессилия. Цепляясь за жалкие остатки самообладания, я поклялась стойко выдержать эту пытку: закрыть глаза на чёртовы дрожащие колени, на волны колючих мурашек, бегущих вдоль позвоночника, на застрявшую комом в груди тоску по прошлому.       Невыносимо.       Я обернулась. Слишком резко. Нашла его глаза, сверкавшие в лунном свете мягким, тёплым блеском, и вдруг почувствовала укол вины за свою напускную холодность. Совершенно растерянная, застыла будто восковая фигура, не в силах отвести взгляда от его лица. И причиной тому то, что я до сих пор питала слабость к его глазам.       К серо-голубым бесстыжим глазам.       А он прекрасно это понимал и умело пользовался. Томная улыбка, от которой у меня сжалось сердце, скользнула по его губам, и от уголков глаз протянулись к вискам гусиные лапки морщинок. Он смотрел на меня. Но совсем не так, как тогда, много лет назад. В его непривычно рассеянном взгляде промелькнула печаль, но тут же притаилась за дымкой сонливой усталости. Неужели его тоже захлестнула грусть воспоминаний? Стыдно признать, но я отчаянно желала, чтобы мысли о былом времени волновали его грудь так же сильно, так же беспощадно и непримиримо как и мою.       Кого я обманываю? Мне ни капельки не стыдно.       Оставив надежду на скорое спасение, мучительно долго растворяюсь в бездне его глаз и мрачной пучине собственного краха, с каждой секундой теряя все больше хрупких крупиц рассудка. Кажется, не осталось сил бороться. Бороться с тем, чье могущество и власть надо мной необузданны, безграничны. Прячу воображаемый меч в ножны и смиренно ожидаю неизбежное.       Вот и оно.       Легкое, плавное, обманчиво невинное действие — Стэн тянет меня к себе, и я, послушная марионетка в руках опытного кукловода, безвольно падаю подле него на колени. Он мягко разворачивает меня спиной к себе и усаживает меж своих бёдер. Его крепкие ладони ложатся на мою талию — лишь на миг — чтобы придвинуть меня ближе к его телу. Я тут же чувствую, как кровь приливает к моим болезненно-бледным щекам. Последний удар — Стэн обвивает мои продрогшие плечи своими сильными руками и прижимает меня к своей груди, отправляя в нокаут мои давние обиды и уязвленную гордость.       Его объятия согревают. Пусть осталось лишь смутное ощущение чего-то знакомого, но даже сейчас, спустя столько лет, находясь в плену его рук, я расслабляюсь, отпускаю снедающие меня изнутри страхи и после отключаюсь от назойливого постороннего мира. Откидываюсь головой ему на грудь и прикрываю глаза.       Спокойствие.       За то время, что провели мы рука об руку, оно имело цену. Спокойствие редко стучит в дверь юным, пламенным, до одури влюбленным сердцам. И потому мы дорожили каждым его мгновением, таким редким, таким шатким, порой вовсе мимолетным.       Ничего больше не хочется. Лишь оставаться в кольце его крепких рук, ощущать давно забытое тепло его тела, вдыхать аромат того самого парфюма…       — Будь ты тысячу раз проклят, если не купишь его, Стэн! — хихикаю я, хватая мужчину за лацканы куртки и зарываясь носом в его шею, — Он так раскрывается на твоей коже — я с ума схожу!       — Мне казалось, ты по мне с ума сходишь, — хрипло смеется Себастиан, а после коротко целует меня в висок…              Биение его сердца убаюкивает. Но желание оттянуть момент близящегося расставания не дает мне уснуть. Совсем скоро мы оба вернемся к своей прежней жизни, в которой «нам» нет места, и я намерена насладиться каждой минутой, пока его ровное теплое дыхание путается в моих волосах.       Ну какая же я глупая.       Ввязалась в бессмысленную игру, где, казалось, нет проигравших. И только обманчиво счастливое время наедине с самой большой любовью — мой дурацкий утешительный приз.       Его большие и горячие ладони, до этого смирно лежащие на моих оголенных плечах, плавно скользят вниз по рукам. Стэн принялся неторопливо вырисовывать узоры шершавыми подушечками пальцев, и я ощущаю, как в местах прикосновений кожа болезненно покалывает. Отдавшись приятному чувству, забываюсь всего на миг и потом замечаю, что среди мириад причудливых завитков он выводит свое собственное имя, старательно выписывая каждую чертову букву…       — Мне нет нужды срывать горло, крича на весь мир о том, что ты моя. Для меня по-настоящему важно, чтобы об этом знала ты, — шепчет в мои приоткрытые губы, нежно сжимая дрожащие от желания колени.       Я все теснее прижималась к нему, норовя впитать в себя, свою одежду его родной запах: больше всего на свете хотелось создать иллюзию его присутствия еще на какое-то время. Ведь совсем скоро забрезжит утро, в окна вольется тусклая предрассветная мгла, и в воздухе пронесётся пьянящий запах свежести вкупе с едва уловимыми нотками неминуемого разочарования. Лишь солнце раскрасит вершины гор, Стэн поднимется на ноги, подберет свою полупустую сумку и, полный решимости, двинется прочь. На долю секунды замрет у двери, поднимет на меня покрасневшие от усталости глаза, привычно подожмет губы, и, кивнув напоследок головой уйдёт.       Наверняка его кто-то ждет. А мне, под медленный стук удаляющихся шагов, остается только вспомнить о том, что на журнальном столике стоит холодный недопитый кофе. Его кофе.