Рождество

      Зима — это время ожиданий, период, когда в веренице бесславно уплывающих минут человек пытается отыскать что-то особенное, родное и теплое. Занзас в это время пытается не споткнуться о ближайший сугроб, пока ловит неуклюжую женщину. Сильной рукой обхватывает талию, небрежно гладит бок, потом на дорогу с горем пополам выводит. И смотрит хмуро, с упреком. Как будто бы дает возможность ей самой осознать ошибку и в будущем больше так не делать.       — Простите-простите, — неловко улыбается Алекс, заправляя торопливо прядь волос за ухо.       «Вот всегда она так», — думается Занзасу. Всегда эта женщина попадает в самую задницу.       — Ботинки надевать нужно нормальные, а не… это, — отзывается лениво Занзас, покосившись на женские туфли на каблуке.       И зачем, когда на улице гололед? Покрасоваться? Перед ним? Знает ведь, что никакого смысла в этом нет. Занзас, без сомнения, ценит женскую красоту, но не в такой момент. Возможно, в другое время, в клубе с различным алкоголем…       Занзас мотает головой. Не сейчас. У них тут, вроде как, свидание.       Едва ноги девушки касаются земли, как Занзас едва ли не впихивает букет ей в лицо, который все время держал в руках. Неудобно, между прочим.       Розы. Голубые. Правда, не лепестки, а пламя дождя горящее, потому что Занзас в душе не ебет, какой там сорт искусственный, а какой нет, но заморачиваться пришлось. Скуало потом ему скажет, что осел он, можно было решить проблему проще. Занзас чужое лицо из воспоминаний прочь гонит. Хотя бы пару раз в жизни можно и порадовать.       — Вот, на, — опять настойчиво тычет букет.       Видит прекрасно долю шока на чужом лице, но какое ему, в общем-то, дело? Он руку женскую перехватывает своей лапищей, да покрепче сжимает, чтоб если уж упала, пока до машины доберутся, то точно почувствовать. Кожа у этой дурочки этой ледяная, озябшая.       Чтоб ее.       Занзас лодыжку девичью заботливо гладит, массирует. Горячие пальцы расслабляют напряженные мышцы, перед тем как на ногу нацепить удобные ботинки. Еще один подарок на новый год. Говорил же — расшибет себе что-нибудь. Когда она, черт возьми, научится слушать и понимать с первого раза? Глупая женщина.       Алекс тянется рукой к лицу его, касается кончиками пальцев лба, убирает мешающую прядь волос. Занзас смотрит спокойно, не возникает, но лишь на какое-то время, позволяя поиграться. Тепло женского тела, ее аура… В каком-то смысле успокаивает. Затем, попросту головой мотнув, возвращает волосы в привычное положение, встает. Занзас из тех людей, которые не позволяют другим слишком глубоко забираться в душу.       — Хватит.       Алекс кивает.       Они гуляют по набережной, когда уже опускаются сумерки на город, Занзас все еще руку Алекс держит, согревая. Занзасу прикосновения чужие не нравятся, не испытывает он в них потребности. Рядом стоит Бестер, жмется к ноге хозяина. Занзас гладит девичий бок, наблюдает за тем, как пальцы чужие гривы Бестера касаются. Молчит. Признал, поди, либо же, просто не чувствует опасности. Бестер позволяет себя коснуться лишь немного, после отходя, будто бы ничего не было. Слишком он похож в этом на хозяина своего. Занзас криво улыбается.       На обратном пути Занзас курит. Много курит. Дымит так, что приходится открыть окно. На Алекс не смотрит, взгляд устремлен вдаль. Занзас видит стремительно пролетающие мимо заснеженные деревья, дома, новогоднюю рутину. Губы девичьи на щеке чувствует, хмыкает.       Занзас не чувствует ничего. Занзас ненавидит Новый год. И Рождество Занзас тоже ненавидит, но Алекс об этом никогда не узнает, пока они держатся за руки, пока не закончилась ночь.