Не для разговоров

Хочется чувствовать себя захватчицей. Той, что застала бы врасплох, отплатив за все мучительные дни, когда чужой насмешливый взгляд сдирал кожу слой за слоем. Медленно, методично. Ухватившись за тонкую нить и следуя по лабиринту сознания, Алина ощущает себя брошенным ребёнком, которому хочется найти утешение если не в стенах Большого Дворца, так за его пределами. Где угодно. Да только не найти утешение там, где царствует жестокость. — Вот уж не думала, что ты так скоро решишься ко мне прийти. В голосе Дарклинг разливается урчание волн: они полнятся довольством, превосходством, омывая скалистый берег. Алина хочет огрызнуться, но только осматривается не без растерянности, пытаясь понять, где оказалась. Она тоже не думала, что решится прийти. Но какая-то часть её разбитого сердца сама потянула за тонкую нить. Алина не нашла в себе сил воспротивиться. В комнатах, куда её привела их странная, противоестественная связь, тихо. Не слышно ни чужих голосов, ни рычания, ни залпов из орудий, как Алине нелепо представлялось. Куда правильнее было бы обнаружить Дарклинг, планирующую атаку на столицу; кормящую созидаемых ею же монстров с рук частями тел неугодных. Но вовсе не сидящую подле трюмо и прочёсывающую свои длинные, тёмные волосы. Они ниспадают за спину, густые и тяжёлые. Алина помнит, каковы они на ощупь. Краем глаза она ловит блеск стали, замечая разложенные перед Дарклинг клинки. Начищенные и наверняка заточенные. Один из таких прижимался к её щеке обещанием сдирать кожу изо дня в день, пока Мал не найдёт русалье. Тогда ей было страшно. Она боялась, злилась и больше всего хотела сбросить Дарклинг в море. Хотела удавить своими же руками. Но ни разу не отстранилась, позволяя себя удерживать. Позволяя поправлять себе волосы с дробящей нежностью — с той же, что сквозила в каждом движении Дарклинг во дворце, когда она видениями срослась тенью с Алиной. Не оставляя до тех пор, пока та сама не стала ощущать себя одинокой, когда не замечала в конце коридора знакомый силуэт; когда не чувствовала, как чужие пальцы касаются плеча или проходятся меж лопаток, вынуждая выпрямить спину до ломоты. Дарклинг поворачивается. Кварц глаз мерцает из-под ресниц, за мягкостью маскируя остроту граней. Она едва улыбается, безошибочно Алину строку за строкой читая. — И где же твоё красноречие? — Замолчи. Дарклинг моргает. Оторопело? Удивлённо? Алине не хочется разбираться. Она смотрит на точёный силуэт, подходя ближе. Пол вырисовывается под ногами плитами, куском ковра. На периферии обстановка размывается, и глаза режет, стоит попытаться что-нибудь увидеть. Алина понятия не имеет, где находится её противник. А ведь могла бы поддаться на эту игру, вытянуть бесценные сведения. Могла бы. Ныне ей нет никакого до того дела. Дарклинг не двигается, наблюдая. Дарклинг не двигается, пока Алина опускается на пол. Дарклинг не двигается, пока она утыкается лбом ей в бедро. Пусть считает слабой, глупой, сопливой — какой угодно. Алина слишком устала. И не может на неё смотреть. Как и не хочет, чтобы Дарклинг видела, как слёзы подкатываются к глазам, грозясь выплеснуться из уголков. Алина жмурится. — Что, — раздаётся вдруг неожиданно мягко, — эти глупые мужчины не удержали твоё сердце? Алина пытается замотать головой, но не получается даже пошевелиться: боль расползается от груди, щупальцами опутывая мышцы, кости, каждый орган. Парализуя, сковывая чем-то более ужасным, нежели оленьи рога; нежели чужая хватка на собственном горле. Она вся внутренне содрогается, когда Дарклинг прикасается к её волосам. Слишком бережно. Легко представить эти тонкие, холёные запястья; длинные пальцы, перебирающие пряди. Под щекой Алина ощущает плотную ткань штанов и напряжение чужих мышц. Если Дарклинг собиралась спать, то следовало явиться чуть позднее, дабы ухватиться за отголоски человечности в простых потребностях, вроде сна. Вроде того, что она не всегда закована в броню тёмных одежд. — Надо было прикончить следопыта, — Дарклинг цокает языком. Алина вновь вздрагивает, напрягается, ощущая, как пики лопаток выступают болезненно: от жестокости слов в противовес трепету прикосновений. Дарклинг гладит её по волосам, касается уха, обрисовывает кончиками пальцев абрис челюсти. Позволяет обхватить себя за колени. Алина не уверена, что не разрыдается, попытавшись заговорить. Она запрещает себе думать о Мале, как о ком-то, дорогом её сердцу. Не сейчас. Иначе она развалится прямо на глазах чудовища. — И как бы ты тогда нашла русалье? — голос позорно высокий, срывающийся. И вовсе не о поисках усилителя следовало бы спрашивать. Спрашивать вообще — не следовало. Не у той, кто желает смерти всему, что окружает Алину. В иной раз она бы отшатнулась после таких жутких слов. В иной раз бы закричала и прокляла. Монстр. Дарклинг — монстр. Но почему же именно монстр утешает её? Почему же сейчас Алине так тяжело пошевелиться? Почему сейчас она только и может, что уставиться взглядом в пол, сидя подле ног своей агонии? — Подобное притягивает подобное, — говорит Дарклинг, проходясь пальцами по ошейнику. — Но ведь ты пришла не об усилителях говорить? Алина снова опускает веки. Под ними горит, печёт, пока в носу щекочет мерзко. Она крепче сжимает руки, будто Дарклинг вздумает выпутаться. Будто не этого она всё время хотела: Алину подле себя. Дарклинг касается её виска, щеки. Прикосновения мажут прохладой. Или же это она сама горит изнутри, будто жар-птица? Обратится ли пеплом? — Я пришла не говорить. — Так зачем же? — Какая разница? Алина шипит, когда чужая рука насильно тянет её за волосы, заставляя поднять голову и уязвимо откинуть, подставить горло. Заставляя взглянуть. Она дёргается. Дарклинг крепче сжимает пальцы. Нежность тает в жёсткости хватки. В сжатых губах её нет и подавно. Внутри ворочается желание оставить на этом лице, гранитном, высеченном из скал самого мироздания, ещё больше шрамов. — Зачем, Алина? — спрашивает Дарклинг, смотря на неё сверху. Можно было бы вырваться и уйти. Можно было бы вернуться в свою холодную постель и проплакать большую часть ночи, лелея свою боль. Можно было бы найти Мала и попробовать... попробовать — что? С каждым разговором их сердца оказываются всё дальше и дальше друг от друга. Алина устала кричать. Она и вовсе голос сорвала. И ныне ощущает, как отчаянная измождённость наваливается на плечи. У неё нет сил. Не сегодня. Она заставляет себя смотреть Дарклинг в глаза, окунаясь в кварцевые воды по самую макушку. Как было бы замечательно в них захлебнуться. Как было бы замечательно им обеим умереть на том скифе. Это почти вызывает глупый смех, но Алина глотает его вместе со всей едкой горечью. И говорит: — Я не хочу оставаться одна.