Бог играет нам на нервах

Пальцы с нажимом скользят по ямочкам у бедер, останавливаются там как влитые. Подушечки покрылись сеткой морщин от влаги разгоряченной кожи, от смазки, стекающей по пальцам к ладони, лежащей на спине с узкой, почти женской талией. Мужчина под ним выгибается, приподнимает бедра призывно, так и напрашивается на звонкий шлепок, но это жест для случайной в этой спальне шлюхи, не для постоянного гостя с такой всепоглощающей тьмой, что впору пугаться. И все же есть в этом привкус чего-то неправильного, того самого случайного, как любят говорить неверные муженьки «бес попутал». Бес бы на это только обиделся, губы бы надул, хмурясь. Не причем он тут, люди сами успешно справляются с тем, чтобы толкать друг друга и самих себя на грехи, даже путать и вмешиваться не надо. Достаточно положить конфетку, как перед ребенком, главное, чтобы в яркой оболочке, и такую сладкую, что сводит зубы. А там жадность и интерес сыграют свою роль, заставляя шуршать яркими фантиками, никак не останавливаясь на чем-то одном. У этого секса привкус шоколада с мятой, нечто терпко-холодное, плавящееся от нескромных прикосновений, движений, глубоких и с оттяжкой, до влажного звучного хлопка кожи о кожу, больше подходящего не для реальности, а для пошлой книжки. И обязательно с хэппи эндом. В этой истории было только желание, только руки, что придерживали за бедра и помогали насадиться глубже, только губы, покрывающие поцелуями солоноватые позвонки, так выделяющиеся сейчас натяжением смуглой, загорелой кожи. В этом теле, пусть уже и немолодом, была какая-то особенная, кошачья эстетика. Оно не потеряло своей красоты, не потеряло упругости кожи, хотя некоторые акробатические постельные трюки уже и канули в небытие вместе с отметкой двадцать один в советском ещё паспорте. Все столь же приятно было любоваться плавными линиями плеч и музыкальных рук, которые так и просили скрипку (хотя и хозяин этих рук сей инструмент и не жаловал). Можно было часами исследовать родинки, усеявшие бедра там, куда не может проникнуть обычный взгляд, а ему дозволено. Лицо, благородное и улыбчивое, было песней на отдельную симфонию, хотя и ворчал товарищ актер, что терпеть не может свои фотографии, с удовольствием сжег бы эти глянцевые журналы и очистил сеть от самого себя. Фильмы только не стереть, а киношники ужас как любят его точеный профиль. И он тоже любил, хотя никогда и не признавался — скажешь хоть раз, сознаешься, и довольный змий сразу же будет виться по шее, хвостом щекоча пальцы, выпрашивая ласку и комплименты. Критику он, видите ли, не выносит, а хвалить его можно и жизненно необходимо, вот же оказия. Стон — очередной щедрый дар, смотреть бы следующую вечность, как закатываются глаза, как сухие губы чуть приоткрываются и выдыхают несдержанное. Это ощущение вседозволенности, чужой принадлежности пьянит до невозможности так, как алкоголь не справится. Его кареглазый бог никогда не сдерживает удовольствие. Всегда выставляет на всеобщее обозрение следы удовольствия, щурится довольным котом, распугивает ему соседей стонами и несдержанными понуканиями, требованиями, скулящими просьбами, когда с ним играются, как с мальчишкой. А казалось бы приличная квартира, хороший тихий хозяин, никаких нареканий и вопросов. Но все это так, пока он не начинает в очередной раз вбивать своего любовника в кровать, вот такая ремарка. Удовольствием сводит забитые сильные мышцы, и мужчина под ним заходится в каркающем от слюны во рту стоне; мышцы сокращаются, и температура по цельсию в комнате, кажется, повышаются раз в пять, раскаляя даже кирпичную кладку старого фонда почти до адского очищения. Ему хватает пары торопливых движений, чтобы догнать своего любовника, больно уж тот выглядит довольно и красиво, затраханно, чтобы не впечатлиться. Тишину нарушает только рев двигателей сотен машин, гудящих по Арбату да их тяжелое, сиплое дыхание вразнобой. Только сейчас можно прижиматься лбом ко лбу и вытирать влажные пальцы прямо о чужие ключицы, не слушая никаких возражений. Все равно им предстоит ещё душ, и только потом пыль и песок жаркой июльской Москвы, когда и сбежать бы подальше, да дела тянут мертвым грузом. Дела и люди, так будет верней. — Кажется, ты ему вообще звонить не собираешься. Может быть я что-то упустил в ваших отношениях? Олег из мягкой расслабленности почти за мгновения перетекает в напряжение, мышцы ощутимо каменеют, наверняка лопатки будут болеть после такого трюка в его-то седые лета. Ему вообще об этих седых летах напоминали все, кто хотели и могли. Особенно этот вот наглый кот Базилио без хвоста, зато с очками, которые сейчас под кроватью валялись, они были сняты сразу и уложены на покрывало, но после упали вниз и звякнули обиженно, когда в порыве несдержанной жаркой страсти он завалил Олега на кровать. — Думаю, Саша проживет без моего голоса пару часов, мы расстались у театра в десять. События в памяти ещё достаточно свежи, чтобы воспроизвести их легко, даже не смежая веки. Белое ауди останавливается у служебного входа, рядом шумит вечно оживленная Тверская, и до него доносится неприятный смех, похожий на то, как пенопластом тянут по стеклу. Тут достаточно фриков, фриков даже по сравнению с театром Ермоловой. И Саша что-то болтает, вылетая из машины, Олег потерял нить разговора ещё в середине поездки, задумался как-то о расписании репетиций на следующий месяц с учетом съемок Фила и Андрея, а после и переспрашивать было неудобно, парень мог перескочить с темы на тему раз семь за разговор. Так и угукал невпопад, выруливая на широкие улицы, водителя такими утрами он не вызывал, чего гонять, это не гудящая после спектакля голова. Саша тогда чмокнул в щеку, пока никто не видит, и убежал в гримерку гонять чаи и репетировать «Гамлета» после, Олегу оставалось только взяться за отчетность и расписание, сшивать эти даты буквально поминутно, посекундно. Голова разболелась уже к часу, тогда-то его и застал звонок с номера без определения, но знакомый до последней одиннадцатой цифры. И вот сейчас он здесь, и кожу неприятно стягивает остатками любовной эйфории, а его спрашивают про хорошего и любимого «мужа», как их давно называли в театральной локальной тусовке. — Это было в десять, а сейчас четвертый час, не будь мудлом, Олеж. Вот только сперму сперва смой с себя, а то неловко получится. Насмешка бархатистая прямо на ухо, и Меньшиков ощутимо морщится, перекатывается на спину, чтобы не любоваться наглой усмешкой прямо в лицо. Стебется, гад, в следующий раз надо будет засосов наставить бездуховных, пусть жена радуется, может хоть шею намылит. — Пока не выработал способность отвечать ему даже во время траха, это ты кобель со стажем. В плечо пихают ладонью, и теперь лыбится уже сам Олег, садится на постели, свешивая ноги на прогревшийся теплый паркет. Пальцы щекочет невесомая пыль, какой никогда не бывало дома — там обязательно вызывался клининг, пока их с Сашей не было. У Петрова банально не хватало на уборку времени, а Олег терпеть не мог бытовые дела, начиная от полного неумения готовить и заканчивая брезгливым выражением лица на клубы пыли. — Не стоит щетиниться, если на тебя снова напало настроение «я грешник и изменник». Ответом ему служит тишина, и только Меньшиков тянется к старой пачке с сигаретами и спичкам. Курил он редко, бросил вроде как уже давно, а все равно периодически хватался за никотин. Если совсем уж хреново становилось и душило что-то своей крепкой рукой. Сзади него завозились, и нагой любовник прошел в ванную, на ходу рукой привычно приглаживая растрепавшиеся темные волосы. Отлично, решил не залезать по запястье в душу, Олегу же на руку. Он и сам не обременяется одеждой, с пачкой босыми ногами переступает по старым половицам, выходит на открытый балкон с витым, не менее старым ограждением. Ему нравилось в этой квартире едва ли не так же сильно, как в своей, хотя может и был тут слишком большой беспорядок и некая нагроможденность вещей — Меньшиков ценил перфекционизм даже в мелочах, на сцене позволяя себе быть несобранным раздолбаем. Первая затяжка отзывается першением в горле, и тянет выбросить сразу же, не продолжая, но вот вторая, третья, четвертая. Легкие забиваются горячим дымом, его лечащий врач пришил бы сейчас Олега. В один день и крепкий кофе, и крышесносный секс, и никотин — кажется, к шестидесяти сердце помашет ему лапкой и, по сути, правильно сделает. Его сердце умнее его дурной воспалённой головы. Солнце палит и утомляет голову, хочется пить, но это будет невозможно ровно до того момента, пока не испарится сигаретный привкус, иначе его точно стошнит от смешения воды и никотиновой горечи. Позади шумит вода, мелькает мысль присоединиться и продолжить их тесное общение, такое временами нужное и запретно сладкое, но он сам себе выдает крепкую пощечину. На сегодня хватит измен, без того непонятно, как он каждый раз скрывает от Саши, что его сегодня имели. Наверное, потому что не пускает его быть сверху, в их паре Олег ведет без единого вопроса и возражения. Сложно возражать с членом в заднице и лицом в подушку, впрочем, этому мелкому мазохисту и так нравится. — Хватит уже портить себе легкие, в душ иди, рефлексирующая неверная жена! Желание огрызнуться существует в геометрической прогрессии, но Олег сдерживает первый порыв, вместо этого в очередной раз выдыхает дым, чтобы не ответить что-то резкое. Не хочется ссориться с любовником, просто потому что не в силах разобраться с собственной головой и ширинкой. Не он виноват, что в последнее время Меньшиков все чаще и чаще ощущает себя собакой на сене. Прекратить бы все это в один прекрасный день да хотя бы в солнечное сегодня, а потом мелькает мысль: а ради чего? Ради чего ему прекращать то чувство, ради которого он живет последние месяцы? Он специально не задает себе вопрос «ради кого», потому что здесь ответ однозначен. Ради Саши. Саши, которого вечно не бывает. Саши со следами помады после очередного «постановочного» свидания со Стасей. Со следами помады на чертовом бедре, восхитительно, не правда ли? — Сейчас докурю и пойду. Сигарета скоро начнет обжигать ему пальцы, а ещё он варварски забыл пепельницу, и придется выбрасывать окурок с третьего этажа за раскидистой березой, мусорить. Но идти до пепельницы сейчас хочется ещё меньше. Испортит немного Собянинское благоустройство, переживет товарищ мэр. Плитку же каждый год перекладывает, и бычок тоже уберут. Он успеет сделать ещё пару затяжек до того, как придется разжать пальцы, и можно будет наблюдать за падением на сухой горячий асфальт. Не на голову кому-то и слава богу. — Все время забываю выкинуть эту гадость, точно. Щетка знаешь где, не хочу целоваться с пепельницей. В него кидают полотенцем, и оно падает к ногам, ловить никто не собирался. После такого только в стирку, собрало всю утреннюю пыль, которую запустили с распахнутым окном. Олег переступает через полотенце и все же уходит в ванную. Опять настраивать воду битый час, когда-нибудь этот морж перестанет выкручивать кран на минус, и тогда случится третье пришествие. Мысли не отпускают, хотя он и пытается абстрагироваться от всего мира, существующего вне этой квартиры. Ему не хочется омрачать день пустой рефлексией, которая все равно ни к чему не приведет, только испортит настроение, и будет потом сложнее улыбаться дома как ни в чем не бывало. Горячая вода смывает следы прошедшего удовольствия, Олег критически рассматривает кожу — нет ли следов, которые оставлены не Сашей. Вроде как ничего такого очевидного, только следы ногтей-полумесяцев на боках, но они пройдут раньше, нежели он вернется домой, и уже ничего не будет напоминать о дне, проведенном в чужой постели в забытой богом квартирке, их конспиративной квартирке. Слово-то какое, конспиративной. Попахивает каким-то шпионским романом для домохозяек. Или новым сериалом его любовника, тот вроде должен был уже уйти в эфир. Но в любом случае это не для реальности. Все, что происходит между ними не для реальности. Порноролик, приключенческий роман, засаленная книжка о любви тех, кому друг друга любить нельзя. Что угодно, только не обычная повседневная жизнь. И как он успел оказаться в роли так прочно? В душе он торчит все же дольше хозяина квартиры и на выходе сталкивается вопросительным взглядом с кровати. Мужчина на ней уже застегивает рубашку, остались последние пуговицы. Одежда Олега аккуратно поднята с пола и разложена на сбившемся покрывале и он благодарно улыбается, сам наклоняется за чужими очками. — Не беспокойся, не топился, к лезвию не прибегал, я не та девица, что решила у нас красиво на сцене с жизнью покончить. — А я думал, что ты только в гардеробной по три часа торчишь. Меньшиков на это только глаза закатывает, вызывая смешок у партнера. Засранец язвительный. — Не моя вина, что из-за ипотеки у тебя просто денег на одежду нет. Только и успевает, что увернуться от брошенного носка, и улыбается победно, натягивая белье и джинсы. Ненадолго он все же забывает о своих дурных мыслях — одевается и проверяет телефон, заново делает идеальную укладку. От Саши только одно сообщение, что будет поздно, репетиция «Вишневого сада» перенеслась на поздний час. В инсте очередная история с новой машинкой, которую по словам Саши он купил себе сам. Это вызывает только улыбку. Автомобиль ему подарил Меньшиков на годовщину, что минула в прошлом месяце, но не рассказывать же на всю аудиторию? Нет, Олег может и мог бы, на шестом десятке каминг-ауты воспринимаются уже как предвестник старческого маразма, а всяким тонким-звонким мальчикам грозят отсутствием ролей. Какая трагедия. Даже если живешь с мужчиной в отношениях уже шестой год. Все ещё трагедия. — Тебя подкинуть? Олег отрывается от телефона, думает над предложением. Впрочем, недолго. А после отрицательно качает головой, отправляя мобильный в сон. — Не надо. Тут до театра минут сорок идти, я лучше прогуляюсь, голову проветрю. — Надумаешь себе ещё больше проблем? Олег, ты либо перестань сюда приходить, либо перестань приводить в эту квартиру дух Петрова, тошнит уже, правда. Они оба знают, что ничего из этого не исполнимо. Оба знают, поэтому Олег и пожимает только плечами, а через десять минут квартира вновь пустеет до следующей их встречи. *** Спящая на его плече девушка выглядит чрезвычайно умиротворенно. Красивая и утомленная прошедшим вечером, она ненадолго задремала, попросила разбудить через полчасика, Саше ведь домой нужно. Но пришёл уже час, а он все продолжает то её рассматривать, то копаться в телефоне, разбирая почту и личные сообщения везде, где можно. Ему тут хорошо и спокойно, с одного бока сопит Стася, с другого — кот. Хочется лежать так часами, но он точно знает, что часов в шесть утра он точно обязан быть дома. Традиция у них с Олегом, они всегда завтракают вместе, как бы куда не бежали. Саша, может, жил только ради этих завтраков — тихих, без гула телевизора. Только их разговоры, можно мягко зарыться пальцами в волосы Олега, перебирать прядки, пока Меньшиков варит им кофе — вот кофе у него получается восхитительным, а банальная яичница пригорает в угли. Так что за завтрак отвечает он — и Саше нравится утрами возиться у плиты, наполнять квартиру запахами жареных яиц и сладкого джема, иногда  зеленого чая, когда все же получается убедить Олега, что нужно следить за своим здоровьем. Но случается это реже праздников, упертый товарищ худрук. В последнее время завтраки становились все молчаливей, меньше касаний, и иногда Саше казалось, что остаться у Стаси на ночь — это такая заманчивая идея. Но следом он сам же себе отвешивал крепкую мысленную пощечину и залезал в джинсы, натягивал очередную футболку и спешил в квартиру, что успела уже стать родной. Когда он вообще последний раз был в своей квартире, что покупал на честно сыгранные? Может пару месяцев назад, забегал забрать что-то из оставленного да иногда клининг пускал, чтобы пыль не эволюционировала в разумного монстра и не начала терроризировать соседей. Стася завозилась на плече, и Саша даже задышал тише, но девушка не проснулась, только причмокнула губами и чуть сильнее обняла его, прижимая к себе. Он был и не против. В последнее время ему так не хватало рядом ощущения тонкого девичьего плеча, истинно женской звонкой слабости и податливости. Когда на тебя смотрят как на сильного воина и добытчика, а не на смешного мальчишку, которого вроде и любишь, а вроде дурачок такой, хочется и горы свернуть и Марс покорить. Олег бы никогда в таком не признался, но Петров чувствовал, что опыт и все прошлые отношения давно сделали из Олега скептика, хотя при этом и невозможного романтика. От Меньшикова, понятное дело, никакой слабости не дождаться. Не сказать, что под ноготь загоняет, но не подойдешь же, не скажешь «детка, не волнуйся, я все устрою». Дай бог у виска не покрутит и дурку не вызовет, а только взглянет как на ребенка ебанутенького немного. Телефон светится новым сообщением, и Саша запоздало смотрит на часы. Одиннадцать, ну круть. Метро скоро закроют, а машину он сегодня не брал, таксист будет обязательно пялиться. В общественных местах тоже много внимания, но оно …иное? Внимание замкнутого пространства с одним человеком напрягает намного больше, чем большие взгляды школьниц, которые шепчутся и спрашивают друг друга «он? Да нет, не может же он в метро ездить, ты что!» Сообщение вообще-то от Олега, поэтому он так и уходит от темы, думает о чем угодно, только не о нем. «Ты ещё долго, заяц?» Петрова разрывает от нежности глухой и теплой, а вместе с тем от того, что у него вообще-то девушка на плече спит, и его только что захлестывало нежностью от её тихого сопения. Пиздец ты запутался, Сашок, пиздец. Приходится все же будить аккуратно Стасю, просто сказать, что он уезжает, что встретятся завтра в театре, он обещает прибежать хотя бы на минутку. Девушка рассеяно моргает. Знает, что просить его остаться бессмысленно, упертый ужасно, бежит все куда-то, зачем-то. Нет, она понимает зачем и куда, но каждый раз наивно хочется верить, что сегодня он предпочтет её. При всем уважении к Олегу Евгеньевичу как к маэстро, начальнику, худруку — Сашу ей делить не в удовольствие. — Спокойной ночи, Стась, — Он целует её в макушку и тихо выходит в коридор, на ходу натягивает лососевый худак. Ремень в джинсах затягивает, волосы рукой приглаживает, вызывая бизнес-такси, ладно уж, не хочется топтаться до метро и ловить на себе взгляды. «Скоро буду, за чаем засиделись. Без меня ложись.» Знает, конечно, что Олег не ляжет, там сейчас вроде налоговая лютует, по её мнению Олег слишком много вбухивает в театр и теперь надо проверить каждую буковку в отчетах, а то вдруг ворует. Нет, ну ворует, конечно, но чисто символически, можно сказать, что нимб. Ворует, а сцену новую построили, это сделали, то сделали, ну хорошо же? Хорошо. Из квартиры пока не выходит. Даже ночью на улице удушливо жарко, такси ждет, сидя на корточках, листает ленту, у самого глаза уже предательски слипаются, дома отрубится за минуты. Главное не забыть поставить будильник, а то Федя из него нарезку сделает, если он на читку опоздает. А потом и Олег, если Сашка на репу опоздает. Кто там ещё в очередь на убиение актера Петрова? По талончикам или в виде живой очереди, вы сразу говорите, не задерживайте других людей. Мобильник пиликает уведомлением, и Саша наконец-то хлопает дверью чужой квартиры, вдыхая запах новой подъездной краски. Вот и кончилась очередная любовная история, завтра начнется новая, послезавтра ещё одна. Саша измеряет их сутками, смотрится круто. Только вот что делать с историей длиною в 2556 суток?