Навсегда моя

Ты теперь моя, навсегда моя, Ты молчишь, а я улыбаюсь, Мария…

Ее всегда раздражала Цокотуха. Как найдется какой повод отпраздновать — пиши пропало. Столы ломятся от угощений, а гостиная от кавалеров. Со всеми вежлива, учтива и к каждому проявляет внимание. Для чего она каждый раз зовет бабочку-красавицу на свои именины? Чтобы посмеяться? Постоянно к ней лезут эти назойливые жуки с варением и приглашениями на танец, а Цокотуха глупо хохочет, радуясь тому, что вечер удался. Всегда Цокотухе сказочно везет: то там найдет монету, то здесь отыщет кем-то забытый клад. Такая удачливость взбесит кого угодно. И ведь красивая эта муха, не придерешься, только вот мозгами Бог не наградил. Бабочка сдерживает гнев, смотря на нее, мечтая схватить ее хоть раз за пустую голову и как следует повозить по столу… Никто не замечает, как расплывается в улыбке бабочка в момент, когда на праздник жизни заявляется паучище. Смех просто трясет ее мелкой дрожью. С воодушевлением, непонятным никому, она делает то, что все — прячется куда подальше от глаз мародера. Она как и все слышит крики о помощи мухи, но, как и все, не спешит к ней на помощь. В разуме застряли собственные слова: «Погоди, это еще не все». В памяти как языки пламени всплывают все те моменты, когда Цокотуха танцевала с другими, обжималась и смеялась громче всех. Как почти снисходительно вглядывалась в бабочку, которая в такие моменты была бледнее смерти. Удушить. Просто удушить. Такое невозможно простить… Глупая муха спасена. Она улыбается счастливо, прижимаясь к своему комару, который, как и просили, излучает радушие и влюбленность, при этом тихо шепча своей «возлюбленной» на ухо всякие приятности и размягчающую мозг чушь. Смотря на преувеличенно счастливое лицо мухи, бабочка по-прежнему хочет сломать ей хотя бы одну лапку. Глаза ее наполняются чуть ли не слезами, потому что хочется, чтобы с таким радушием муха смотрела именно на нее. Вот же угораздило заиметь столь сильную симпатию к круглой дуре, не видящей подвоха абсолютно ни в чем. А уж тем более не видящей, как порой растерянно комар смотрит в сторону бабочки с немым вопросом: «Я все верно делаю?» Дура. Дура. Полная идиотка. Светится от счастья как светлячок в темном ночном небе. «Ну, ничего. Еще чуть-чуть. Самую малость». Свадьбу назначают практически на следующий день. У насекомых вся жизнь не так уж продолжительна, чтобы такое откладывать. Бабочка ждет, отсчитывая весьма приунывшему пауку, который потерял слишком много своей паутины впустую, те монеты, что были ей сохранены на черный день. Конечно же, глупая Цокотуха чуть ли не лично приносит бабочке приглашение. Та даже не сдерживает коварной усмешки от ее лепета, потому что Цокотуха все равно не заметит. В назначенный день она является одной из первых, наблюдая то же самое веселье, только с еще большим размахом. «На мои монеты», — чернеет еще больше душа бабочки, к которой естественно на днях заглядывал нищий комар по этому вопросу, подобранный ей же где-то на задворках, где располагается самое дно. Он сейчас, смотря на танцы своей невесты, сглатывает тяжелый ком, глазки бегают. Бабочка проявляет к нему милосердие, одаривает его тяжелым взглядом на какие-то секунды, намекая, что нужно подождать. Он уже дрожит, опасаясь, что ему придется всю жизнь терпеть ветреницу Цокотуху. Прямо во время очередной безумной мазурки, на всеобщее веселье является тот же самый паук. Только неуспевшие разбежаться трусы замечают вовремя, что тот как-то слишком спокоен. Комар подходит к нему ближе, а после оба ищут взглядами собравшую их здесь красавицу. Цокотуха последней перестает безумно дрыгаться и замечает этих двоих. Глаза ее раскрываются шире от ужаса. Прекрасные, зараженные непримиримой тупостью глаза. Если бы не она, все было отлично. — Милый, в чем дело? — с дрожью задает вопрос Цокотуха. Но тот, конечно же, отводит взгляд и смотрит куда угодно, но только не на нее. Она пытается еще: — Вы что, знакомы? — Да, — подрываясь со своего места и не в силах терпеть когда там, может быть, до нее дойдет, отзывается бабочка. — Они знакомы, тупая твоя голова. Цокотуха вздрагивает от ее голоса, а натыкаясь на ее взгляд, чувствует, что все ее тело немеет. От странной, непонятной эмоции, что очень похожа на тот ужас, который она испытывала, когда была похищена пауком. — Что ты хочешь этим сказать? — еле шевеля губами и чувствуя подступающие слезы, спрашивает Цокотуха. Бабочка зло усмехается: — То, что твой жених, а также твой недруг куплены мной, — замечая тупую боль в глазах Цокотухи, бабочка усмехается еще злее: — Можете идти, друзья, поговорим об оплате позже. Цокотуха в своем роскошном белом платье делает два шага следом за уходящим комаром, но потом останавливается и хватает свое лицо в ладони, снова всхлипывая. Бабочка чувствует какой-то надрыв в груди, торжество охватывает всю ее сущность. Она замирает на месте, понимая, что может рассматривать эту картину вечность. До чего же хорошо. И спокойно. Гости этого праздника рассматривают бабочку осуждающе, а некоторые, качая головами, расходятся. Слышатся только всхлипы Цокотухи и мерное дыхание бабочки. Одна прямая как ветка, другая сгорбленная как знак вопроса. Бабочка не может оторвать взгляда от Цокотухи. С минутами она делает медленные шаги навстречу к ней, берет ее подбородок двумя пальцами, всматриваясь в заплаканные глаза, а потом на секунду припадает к ее губам. — Радости моей отдалась ты, — уже спокойно произнесла она, рассматривая удивленное выражение лица Цокотухи, вспоминая еще о том, какие планы у нее были до этого. Чтобы та навек замолчала… В принципе, того что есть ей и так достаточно. Цокотуха, вдруг что-то сообразив, вскакивает на ноги, когда бабочка быстро удаляется от места празднования, следуя за ней. Цокотухой тоже овладевают волнение и смущение.