Их следы

      Она потягивается после сбивчивого чуткого сна, отчего позвонки один за другим издают характерный хруст, режущий слух. Звуки деятельности на кухне выдают ей, что он уже вернулся с мотора и волнение делает шаг назад.       Иногда она смотрит на него, как на нечто неземное, инопланетное: он со своими растрепанными волосами, в мятой свободной футболке, бренд которой обязательно выдаст напечатанный на ней текст. Джинсы, чья мода вернулась прямиком из 90-х. Он — грациозный, изящный, но.       Он даже не старается.       От его уставшего лица, от него самого отдаёт меланхолией, заставляющей цветы в комнате вянуть. Она чувствует странный трепет всякий раз, как поймает себя на мысли, что Рус донельзя привлекательный, когда впадает в раздумья; когда упирается указательным пальцем в скулу и хмурится; когда смотрит изнуренно, мысленно призывает подойти и подарить ему поцелуй. Или не поцелуй.       Она сидит в простынях, вяло опустив плечи, заодно демонстрирует кости, именуемые ключицами.

***       Он утыкается носом в хлопок, который сохранил ее шоколадный-медовый запах. Мысль, что однажды придется стирать простыни, гнетет его. Время разъездов как-то особо тяжко ему дается.       Царапину от ногтя, серебряную цепочку, ее блядский русый волос в ванной — всё принимает за улики в пользу того, что она не плод его воображения и не тульпа, которую он взращивал от чувства одиночества.       Ему хочется закатить глаза и надавать себе пощечин. «Добро пожаловать в порочный круг, Рустам!» — с издевкой себе цедит. Бессонница беспощадна к больным Альцгеймером и страдающим депрессией. Но он поднимает руки и сдается. — Бля, я так люблю тебя.

*** — Чтобы тебе не было больно, лады?       Он немного отстраняется от девушки, стягивает с неё ажурные трусики. Затем укладывается рядом и целует её лицо, берет его в ледяные ладони и оставляет финальный поцелуй на губах. — У меня ведь был опыт, просто давно. — Тем не менее, ты должна быть возбуждена, — он проводит правой рукой от колена до бедра, заодно немного раздвигая ноги, которые она в смущении сжала. — Почему ты одет? — проговаривает полутоном и тычет носом в его шею. — Ах да, солнце.       Рустам привстает и стягивает с себя худи, кидает его на пол, рядом с нижним бельём. Она улавливает взглядом позвонки, которые проявляются от наклона и исчезают, когда парень выпрямляет спину.       В тусклом свете ночника он смотрит на ее, демонстрирует свой профиль и ухмылку, которую не в силах был сдержать.       Она ведёт плечами смущенно и дотягивается ладонью до тёплой кожи на его спине, призывая вернуться обратно. — Так определенно лучше, — в её подрагивающем голосе слышатся соблазнительные ноты, сладкие, спокойные, на октаву выше обычного. Рустам, словно человек с музыкальным слухом, легко подхватывает их и в душе ликует.

***       Он тянет ее за собой вдоль вечернего прибоя, стирающего дорожку из следов на кофейном песке, дабы ни один путник не смог их отыскать. Так по-мальчишески. Осматривается по сторонам в поисках непрошеных гостей и останавливается.       Южным ветром он стягивает бретели ее сарафана, кладет руки на ребра и прижимает к себе, ноги подкашиваются, дают слабину и вот море окатывает их, словно вельвет.

***       Сердце бешено колотится, когда она слышит звук разрывающейся фольги в его руках. Зрачки бегло проходятся то по Рустаму, то по потолку и наконец останавливаются на своих раздвинутых ногах. Она приподнимается в локтях и немного ерзает, её грудь поднимается и опускается, лямки от бра давно спали с плеч. — Я люблю тебя, — вбрасывает он в попытке сбить напряжение, повисшее в воздухе, — Ты не против, если мы вступим в близость?

***       Те самые: он и она, все ещё где-то там, на берегу. И их следы, которые не смоет ни одна волна