белые клавиши

Он заметил её в конце осени, холодным ноябрьским вечером. Стук ее каблуков, так уверенно отлетавший от мраморного пола школы, чётко въелся в его сердце. Это случилось тогда, когда из ватных снеговых туч падал белый пух. Тогда никому не хотелось, выходя из дома, морозить нежные кончики носов. В этот серо-белый усыпляющий день за школьными стенами состоялся концерт, на котором выступала она. После очередных скучающих аплодисментов на сцене появилась девушка и начала играть на пианино. Обычная музыка. Обычный зал и освещение. Да и девушка, в общем-то, самая что ни на есть обыкновенная: глаза, губы, рот, волосы – все как у всех. Она скромно, выпрямив спину, играла скучную мелодию, и казалось, что и ей всё это так же не интересно, как и остальным сидящим в зале. Спокойные руки её, перебирая различные комбинации клавиш, делали то, что положено. Она закончила, поклонилась и покинула место выступления. Ничего возможно бы и не случилось, не покинь зал в тот же момент ещё один человек. Они встретились рядом с библиотекой, там находился её класс. Девушка стояла у окна, делая вид, что читает книгу, а он, чтобы не возвращаться на душный концерт решил завязать с ней разговор. Её звали Маша, она оказалась крайне неразговорчивой и серьезной. Ему никогда такие не нравились. Скоро все темы исчерпались и они разошлись. После дни тянулись серыми тучами, теми, что бывают в тот час, когда день еще не подарил закатный поцелуй на ночь полуподтаявшим улицам, а вечер ещё не протёр сонные глаза, не сварил кофе и не натянул черное пальто, чтобы выйти на любимую работу – зажигать звёзды. Ему было скучно. Он искал эти руки и волосы среди толпы, хотел услышать ту однообразную мелодию – стук её каблуков. Школьные будни всегда истощают. Ты улыбаешься, чтобы не спровоцировать вопросов, следуешь правилам. В голове делается совершенная кутерьма, и ты желаешь быстрой кончины этого дня. Он все чаще засматривался в окна, мрачнел и читал стихи. Вся эта хандра привела к тому, что одним утром, в среду, он, стоя в переулке рядом со школой и железнодорожными путями, затуманенными глазами смотрел в небо, а в душе и голове не отражалось ничего. Так он дальше бы и стоял, но мимо, направляясь в школу, шла она. Маша. Её тёмные глаза обратили внимание на безжизненно стоящего школьника или, может быть, на его алого цвета шапку или на пустые одинокие глаза. Кто знает? Тёмные глаза остановились, а вместе с ними и Маша. Молчание длилось двумя, тремя упавшими снежинками на её чёрные ботинки, шопер и длинный фланелевый шарф. -Привет, - она изобразила подобие улыбки. Он оторвался от пелены снеговых туч и поздоровался, не смотря на неё. Я ручаюсь, в этот момент он был романтиком, и в очередной потере адекватного человека была виновата она. Она, её жидкие волосы все в снегу, её круглая голова без шапки, её глаза поглощающие всё, что видят, её бледное лицо, её сухие губы, ресницы, её духи, должно быть мёд или лимонная цедра. Это она была виновата в этой тоске, в этом ужасном безрадостном состоянии. Она. Эта девушка с глазами ламы и взглядом юного Гёте. Он понял это и разозлился. Как он мог влюбиться в это недоразумение? Недоразумение, которое совершенно не в его вкусе! Из-за этого он зол на себя, на неё, на весь мир и на поэтов, пишущих гадкие любовные стихи. Он зол и готов повалить её в снег, накричать, расплакаться, убежать далеко, лишь бы не стоять здесь, не видеть этих сухих бледных прекрасных губ, которые так хочется... не выдавливать вежливость, не сдерживать крик... -Ты покраснел. Всё в порядке? Он не смотрел на неё. Как эта девчонка смеет спрашивать его об этом. Ведь всё из-за неё. -У тебя нездоровый вид...А ещё ты надул свои щёки, как обиженный ребёнок. Он обнаружил, что действительно щёки надуты. Сделалось совершенно неловко, решил как-то ответить. Но не смог, потому что перевел взгляд на её кругленькое личико и... Оно впервые улыбалось искренне. По-детски. Глаза чуть прищурены, ручка в перчатке поднесена ко рту, видна эта улыбка, щёлочка между зубов... Он поцеловал её. Нельзя было не поцеловать. Ушёл, не дождавшись ответа. Ушёл и прогулял занятия, купив себе колу, крича на мосту этого маленького городка, что есть мочи, «стихи Лиличке» Маяковского... На следующий день, кляня себя трусом, он решил извиниться, но никак не мог найти Машу. Библиотека. Класс. Столовая. Раздевалка. Лестница. Учительская. Актовый зал. Музыкальный класс. Снова библиотека. Её нигде не было. Пришлось ждать следующего дня, в социальных сетях её не оказалось. Он уже начал думать: не призрак ли она, но эти сумбурные мысли развеял классный руководитель параллельного класса, её класса. Маша заболела. Он узнал её телефонный номер и позвонил. Договорились погулять, когда она выздоровеет. Встретиться нужно у магазинчика с цветами, ну, где ещё, знаете, сломанная статуэтка лошади, там рядом поставили киоск со вкусным горячим какао, которым он рассчитывал её угостить. Прошла неделя. Ещё один понедельник, вторник и его телефон весь разбитый с чехлом красным, как и его шапка, зазвонил, высветились долгожданные инициалы. Сегодня в пять. Красная шапка, красный нос и телефон в красном чехле (он постоянно смотрел время) мёрзли около цветочного. Пришёл раньше. В голове промелькнула мысль: «может розу купить?..». Мысль хорошая, но в карманах ни гроша, только на какао. Он ждал фланелевый шарф, руки в перчатках, ждал стеснения и неловкой улыбки, ждал разговора и своего признания, ждал её лимонный запах, её глаз, её шагов. Ждал долго. Два часа с половиной. Звонил много раз. Она не пришла. Наступила среда. Школа на него давила ещё более прежнего. После третьего урока её классный руководитель старый мужчина с неприятным запахом изо рта и маленькими серыми глазками подошёл к нему со скорбящим лицом и сказал, что мол, ты общался с ней, должен знать: Машу сбила машина вчера в пять дня, на перекрестке, нашли это... Ему протянули сверток, на котором было написано мелким аккуратным почерком с наклоном вправо: «Марку». Это был шарф. Красный.