Потрескавшаяся гордость

Занзас — небо. Самое настоящее небо — штормовое, грозное, меж туч которого пробиваются лучи алого закатного солнца. Скольким же жизням пришёл конец, видя истинное пламя, силу гнева и мощь алых небес. А рядом и постоянно Скуало, словно молния, врывается в бой, всегда сопровождает, и только отблеск от меча и видно. Супербия не раз видел Занзаса в бою, улавливал его каждый шаг тяжёлой поступи. Смотрел — отчаянно любовался, вновь и вновь доказывая, что никогда не бросит и никогда не предаст. Скуало для боссу посвятил свою жизнь, просто отдал в чужие мозолистые от пистолетов руки. Ему не жаль — ему ничего не жалко отдать Занзас и ничего не получать взамен. Он не обращает внимания, когда босс навиду мечника снимает шлюху и уходит с ней, у двери приставляя капитана, чтобы никто лишний не появился в помещении. Скуало хочется верить, что ему всё равно, но что-то внутри сдавливается с хрустом, а в горле будто возникает ком. Ему досадно и обидно, понимает, что и сам готов стать шлюхой, чтобы только алые глаза посмотрели на Скуало не как на подчинённого, а иначе. И гордсть вновь измождённо хрустит. Она давно оставляет свои осколки перед носками тяжёлых ботинков Занзаса. Гордость, расчётливость — явные характерные черты Супербии. Скуало смеётся за дверью, потому что, кажется, достоин любой насмешки от Занзаса. Как же хочется обратного. Хочется даже той грубости, от которой стонут женщины под Ним, и от этих мыслей позорно стоит. Скуало ничего не делает и не предпринимает со своим состоянием ничего — дрочить на святыню греховно, а Занзас для него всё. Больно, сладко, едко, хорошо, мерзко, божественно — все эти ощущения Занзас и больше никто. Колени даже сейчас поджимаются перед чужим гневом, а в крови разгоняется адреналин, потому что гроза на небе прекрасна. Скуало готов стоять на месте, выслушивая гром выстрелов, лишь после с опозданием молниеносно чуть ли не лететь к врагам. Хочеться доказать в который раз, что является сильнейшим только потому что в эти моменты взгляд алых глаз обращается к нему, к капитану Варии и ни к кому больше. Скуало уже давно любит бои именно за это, а не ликование собственной победы. На остальное плевать. — Чего уставился? — грузно интересуется Занзас, поднимая тяжёлый взгляд на капитана Варии. Скуало вздрагивает, очухивается от своих мыслей и протягивает документ. — Что это? — снова вопрос. Хрипловатый голос, надменный, и Скуало вновь ощущает, как по чужим венам истекает гнев. До боли хорошо от этого. — Прошение о задании, — короткий ответ. Скуало на миг становится не по себе, а взглядом упирается в растянутые в усмешке губы босса Варии. Тот лениво подпирает рукой подбородок, вчитывается и анализирует, сразу делая расстановку сил и снова поднимает взгляд на Скуало. Капитан мгновенно дёргается и хмурится. — Похоже на самоубийство, — высказывается и издаёт очередной смешок. — Врой! Ты меня за слабака держишь?! — мгновенно возмущение, прикрывающее сильное биение сердца, на что в ответ оущается чужое раздражение. — Если так хочешь сдохнуть, то говори сразу — пристрелю самолично, и не сразу в голову, — надменно говорит Занзас, и Супербия супербиа усмехается, чувствуя как ему хорошо от внимания. Чрезмерно сложное задание лишь ради взгляда, пусть и такого... принижающего. В ушах даже слышится треск — очередной осколок гордости свалился к чужим ногам, разве что сам Скуало там ещё не оказался. — С какого хрена то сдохнуть должен?! — возмущений и криков больше, на что в голову летит стакан с виски. И снова пахнуть алкоголем и вынимать из длинных волос осколки стеклянной утвари. Мерзко, противно. Ломает. — С того, что ты придурок, — рычит Занзас, всё же отпуская на это грёбаное задание, лишь бы больше мозги своими воплями не забивали. Раздражает так, что иногда хочется свернуть шею, только волосы на дают. Глупая отмазка, но они — символ собачьей преданности, словно маслом проходящей по горячему тосту. Это приятно, учитывая, как самолично слышит треск чужой гордости. Занзас даже рад, что второй император мечей так просто терпит все унижения и... всё же остаётся собой. Идиот. Скуало не возвращается через сутки, двое, трое. Задание тяжёлое, и Занзас прекрасно помнит об этом, знает и жалеет, что не принудил взять с собой коронованный муссор или тот же гейский. И всё же молчит, и с каждым часом раздражается сильнее, потому что если капитан Варии позволил себе сдохнуть, то Зазас ошибался в этом придурке с самого начала. Ошибаться не хочется и нет никакого желания, потому что он босс Варии, претендент на главенство Вонголы, а не жалкая шавка, которая доверчиво лезет к каждому, кто протягивает еду. Ручка в руке ломается, и чёрт с ней — на столе лежат ещё несколько. Спустя неделю первые известия — семья Аликанте разгромлена. Все убиты — несчадно изрезаны, словно по ним прошёлся дождь из лезвий, и Занзас понимает что это за Дождь такой — личный и вечно вопящий. Эта новость успокаивает, но ненадолго — босс Варии Скуало через сутки видит в больнице. Словно мумия, и без того бледный, так ещё и обмотан бинтами, словно второй кожей. Дышит через аппарат и кажется таким немощным и слабым, что злость берёт ещё сильнее, чем пару часов назад. Варии пришлось вновь утихнуть, пока босс не выедет. Скуало хочется пристрелить, и Занзас даже поднимает руку с пистолетом, злобно смотря на так раздражающее лицо. Предохранитель убран, но палец замирает на курке, так и не нажимая. — Хей, босс, а у тебя… — тихо доносится хрипловатый голос капитана. Скуало внимательно, без особого страха смотрит на дуло пистолета, даже не моргает — не боится. В серых угловатых глазах читается восхищение без никакого либо намёка страх. Чёртова акула. — Договаривай, мусор, — приказывает, не опуская пистолет, и Скуало молчит некоторое время. — У тебя шрамов стало больше, — всё же отвечает. — Нервное дело попалось. — Ложь. Даже спокойным тоном. — И я не обязан перед тобой отчитываться, потому что ты кусок дерьма, который чуть не провалил задание. — Опять ложь. — Ненавижу. Если сдохнешь, даже хоронить не стану. — Снова ложь, которую Занзас произносит и ухмыляется, потому что знает, что даже в таком состоянии этот человек способен войти в бой лишь по одной причине — верность. Он внимательно смотрит в чужие глаза, осознавая, что сказать надо было совсем другое, но в ушах вновь слышится треск. Трек гордости, собственной раскалённой гневом гордыни.