Основано на реальных событиях

Тык. Тык. Тык-тык. Тык-тык-тык. — Погоди, — Стив склоняется над кофемашиной, оказавшись рядом с Баки где-то между кадрами, — Бак, ты не в той последовательности жмёшь. Баки смотрит на Стива с лёгким недоумением, отвлёкшись от бесцельного ритмичного протыкивания всех кнопок, наличествующих на устройстве, и наклоняет голову в сторону в немом вопросе, словно говоря: так в какой тогда надо, идиот. Стив смотрит на него какое-то время, но потом, кажется, всё же высматривает в его взгляде что-то, после чего берёт вопрос в свои руки: — Смотри, — он нажимает кнопку, отвечающую за предварительную подготовку, — тебе какой кофе? Баки, не размениваясь на лишние слова, показывает жестами: мокко. Стив кивает, давая знать, что понял. — Хорошо. Сколько сахара? — ёмкая тройка, — а сироп добавлять? — «Мяту. Двойную». Стив жмёт несколько кнопок, регулируя тип кофе, сладость и добавки, после чего в заранее подставленную Баки кружку — подаренную какое-то время назад Наташей, с красно-сине-белым щитом на боку — в чёткой последовательности льётся сначала шоколад, потом сироп, потом молоко, а потом кофе. Взбитые сливки Стив добавляет сам из баллончика, увенчивая кофе симпатичной шапочкой. Баки кивает, принимая готовую порцию. — Спасибо, — негромко говорит он и кивает. — К твоим услугам, — Стив слабо улыбается, запуская кофемашину на этот раз на приготовление обычного двойного американо. В отличие от Баки, он не слишком любит сладкий кофе. — Когда-то давно я сам столкнулся с такой проблемой, ведь кнопок было так много, а я совсем недавно разморозился... Он гмыкнул, явно вполне себе чётко помня то время. — Но Тони слишком нуждался в кофе для того, чтобы перестать быть говнюком и начать думать, — продолжил он, — поэтому пришлось разбираться. Так что я прочитал инструкцию к аппарату, а Тони следующую неделю называл меня Капитаном Занудой. За те дни он обновил почти всю экипировку Мстителей и разработал экспериментальную биосеть, так что оно того стоило. — Ты и есть зануда, — возразил Баки, попутно неторопливо и явно без особого рвения размешивая сливки оперативно утащенной соломинкой, — кто читает инструкции? Они существуют для того, чтобы их сожгли. Кофемашина пищит, уведомляя о готовности, и Стив забирает кружку, сразу же делая глоток ещё обжигающе-горячего кофе. — Инструкции читают люди, которые не хотят спустя год узнать, что их икеевский стул так скрипит из-за того, что собран неправильно, — парирует он, задумчиво высчитывая, сколько сейчас времени, вместо того, чтобы посмотреть на ближайших часах или просто спросить Джарвиса. — Пять минут до начала, — понятливо говорит Баки, — нам пора, — и, словно бы просто между прочим: — Стив, большая часть людей не ждёт год, когда их стул скрипит. Они продолжают перебрасываться подколами, пока доходят до общего холла. Тот уже предусмотрительно обустроен под воскресный просмотр: помимо двух диванов перед гибкой плазмой с невозможным разрешением стратегически раскиданы кресла и мягкие пуфики. Часть из них пустует — Роуди заглядывает только тогда, когда его очередь выбирать, Тор привычно пропадает в Вирджинии, а Сэм отказался в последний момент, отговорившись работой в ассоциации ветеранов, — но их основной состав на месте: Наташа в обнимку с огромной банкой нутеллы сидит в кресле, на правом подлокотнике которого умостился Клинт, уже сейчас увлечённо сюрпающий лапшой из коробки с брендом доставки китайской еды на боку, Тони с Брюсом оккупировали один из диванов, расположившись по разные углы. — Эльза в квадрате, — Тони махнул рукой, приветствуя их, — только вас и ждём. Они вдвоём уселись на свободный диван, плечом к плечу. А плед, явно кем-то забытый, Баки стянул с ближайшего пуфа — он вечно мёрз, поэтому и сейчас укутал себя, и вместе с собой и Стива. Наташа, отвлёкшись от употребления нутеллы в пищу, ёмко прожестикулировала: «Он заставил нас не рассказывать тебе». Стив взглянул на неё с искренним непониманием: что не рассказывать-то? Вряд ли Тони передумал насчёт того, что сегодня они смотрят художественный фильм про Капитана Америку — в конце концов, он страсть как любил ставить Стива в неловкое положение, а просмотр собственной истории изначально звучал как нечто максимально странное. Клинт, зажав коробку меж колен, чтобы не уронить её, уточнил: «Ты поняла, что он от нас хотел за тот проигрыш в монополию?». Наташа закатила глаза и молниеносно умыкнула у него несколько кусочков измазанной в остром соусе говядины, игнорируя любые возмущения и явно не собираясь ему отвечать. — Никак не мог пропустить это, — запоздало ответил он Тони, грея руки о кружку, — мы начинаем? — Ага, — Тони кивнул и пихнул в рот ложку с очередной порцией мороженого. Сделанное им в адовой нужде бессонной недели ещё месяц назад ведерко поддерживало внутри требуемую низкую температуру, внешне оставаясь комнатной температуры. В этот раз он, кажется, запихнул туда, по меньшей мере, восемь разных вкусов бен энд джеррис, от бананового виски до вишни с белым шоколадом, и теперь явно пытался угадать, каких именно, — Джей, запускай шарманку. Клинт ликующе поднял руку. Брюс тихо сюрпнул той странной смузи-смесью из сельдерея, моркови и зелёного яблока, о вкусности которой всерьёз говорил последний месяц. Стив... сделал глубокий вдох. На этот момент он ещё считал, что ему просто нужно дожить до конца просмотра. В конце концов, нечто подобное вполне могло бы помочь Баки вспомнить прошлое. Началось всё, как повелось, с конца: местный Стив Роджерс очнулся от длительного анабиоза в больнице. Реальный Стив уже на этом моменте позавидовал киношному: цирк с конями от ЩИТа с имитацией сороковых был просто отвратительной идеей, и он, выбежав прямиком на улицы будущего, был откровенно перегружен бесконечно новым миром. Его переход наверняка прошёл бы проще, если бы он осознавал это... постепенно. Итак, Стив на экране слушал безликого агента — общественности про ЩИТ было известно мало, а Коулсон и Фьюри в целом не светились — который сухо, без каких бы то ни было интонаций, сообщал, что прошло семьдесят лет, и Капитан теперь в будущем. Что война закончилась, и что Америка в ней победила. Что это — новое время, которое тоже нуждается в Капитане. А Стив, выслушав отчёт, в котором меж строк читалось требование вновь быть героем, грустно улыбается, смотрит в пустоту бесконечно печальным взглядом и... Флешбек! — Местный Кэп что-то совсем мисскаст, — прокомментировал Тони, очередную порцию мороженого зачерпывая треугольником доритос, — совершенно же несимпатичный. Да и непохож. Наш Кэп же симпатяжка, как так можно. — И кого бы ты хотел увидеть вместо него? —уточнил Брюс с легким недоумением. — Почему бы и не Красински, — предложил Тони и пожал плечами, — кстати, Брюси, будешь мороженое? Давай. Хотя бы шарик, — Брюс покачал головой и обратно отвернулся к экрану, — ну, или Ченнинг Татум. Отличная кандидатура на роль символа Америки. — А как насчёт Эванса? Колорит вполне себе, — фыркнул Клинт, продолжая активно жевать, — или Эклса. Ну, того, который Дин Винчестер в сверхах. — Эванс больно смазливый для нашего Кэпа, — экспертно отмёл вариант Тони, после чего многозначительно хмыкнул, — Джон Сина! — Дайте фильм посмотреть, идиоты, — негромко, но крайне угрожающе прервала их Наташа. Тони пожал плечами и заткнулся. Пока что. Мелкий Стив, который внешне выглядел не просто задохликом, а уже наполовину трупом, словно в последний раз ел позавчера, и это была крыса, отбивал в переулке у гопников того времени совсем мелкого ещё пацана. Выходило не очень — понятное дело, в таком-то состоянии. Под его левым глазом уже наливался синяк, и явно намечался симметричный: зажатый в тупике, он не мог убежать, не подставившись. Скорее по везению, чем из-за каких-то невероятных способностей, Стиву удаётся достать одного из парней мощным и удивительно поставленным ударом в лицо, явно сломавшим тому нос, но второй, оставшийся, выглядел опаснее, и определённо планировал прибить нахала, которого успел сшибить с ног ударом в живот, чтобы тот подольше поторчал в госпитале. Появление Баки здесь выглядело чем-то вроде второго пришествия Господа: крайне симпатичный парень в форме, непонятно почему забрёдший в этот закоулок, с гаденькой усмешкой на лице влёгкую отделал оставшегося хулигана, после чего подал Стиву руку, помогая встать. И этот Стив... пожалуй, сравнение было наиболее уместным, потому что он смотрел на Баки как на чёртового ангела, спустившегося на землю, и это чёртово возвышенное восхищение почти можно было руками потрогать. Впрочем, игнорирование было лучшей тактикой, поэтому реальный Стив сделал вид, что он ничего не заметил. — Стив, — требовательно влез Баки, — у нас было так же? — Ну, — он прикинул, — не прямо так, конечно... Я никогда не был настолько плох, но нос тому парню не сломал. А ты дал пинка оставшемуся. Во всём прочем... в целом, да? Он не говорил про взгляды. Никто здесь не говорил про взгляды. Но все заметили. — Кажется, они воссоздали мой родной квартал, — заметил он со слабой улыбкой, когда его киношная версия шла знакомыми местами, — по фотографиям и его остаткам в реальности. Но люди, конечно, другие — вон в том доме, например, жили не такие милые старушки, а местный... колорит. Из тех, с кем мне мама никогда не разрешала играть. Неожиданно отправившуюся в полёт пачку орео Баки поймал совершенно на автомате, кажется, осознав это только постфактум — в конце концов, он уже полгода был на гражданке, и успел подразмякнуть. Тони подмигнул ему. — Ты выглядел слишком кислым, Барнс. Это надо в молоко макать, но ты взрослый парень, небось, разберёшься. Он послушно пихнул печеньку в уже давно лишившийся своей шапки мокко, давая несколько мгновений на впитать жидкость, а потом прожевал и молча поднял палец вверх с выражением «Америка одобряет». Следующее орео он скормил Стиву, и тот настолько удивился, что даже не сопротивлялся. В целом, в этой части фильма не было ничего действительно странного: Баки и Стив подружились, поддерживали друг друга, вместе били лица хулиганам, ходили вместе в кино и катались на каруселях в Кони-Айленд. Пожалуй, они были отображением американской подростковой дружбы. Но... сцены. Иногда напряжение казалось почти осязаемым, от него густел воздух, и дышать было тяжело. Баки и Стив были лучшими друзьями, но всё было далеко не так просто. Стив смотрел на Баки как на святого, восхищаясь им и поклоняясь силе и очарованию, а Баки — с мягкой тёплой заботой, которая вынуждала его укутывать Стива в большие шарфы и подтыкать одеяло, чтобы не дуло. Они держали дистанцию, невыносимо боясь, и это было отвратительно. Стив находит слова на сцене, где Стив-на-экране рисовал, водя дешёвым карандашом по блокноту. — Мы с Баком какое-то время вместе ходили в художественное училище. Чёрт знает, что его дернуло поступить туда, но так сложилось в итоге. Бак, правда, долго там не продержался — времена не те, чтобы просто сидеть и рисовать , — но за это время он умудрился отпечататься в памяти каждого там. — Потому что сделал пребывание там абсолютно невыносимым? — с каким-то бесконечным пониманием уточнила Нат, умудряющаяся заедать свою нутеллу картохой. Она бы и у Клинта хавку брала, но у того она наконец закончилась. Стив вздохнул. — Ага. Именно так. Они везде вместе: и на выпуске, и на экспо, и на свиданиях, и на праздниках, и на похоронах, и везде — тогда, когда съезжаются после смерти Сары. Они становятся стивомибаки в полном смысле этого, чем-то невероятно крепким и важным, поддерживающии и вытягивающим из любого дерьма. А потом Баки призывают и он уходит на войну. Даже сама атмосфера фильма меняется: дни серые и безвкусные, тянутся еле-еле, словно насыщенность цветов разом вырубили в ноль. И Стив, такой Стив, он, словно бы осунувшись ещё сильнее, не имея больше никаких причин оставаться в Бруклине, врёт в бланках, встречается с Эрскином и попадает в лагерь Лихай. В какой-то момент холл, до этого постоянно наполненный фоновым шумом переругиваний, погружается в тишину. — Стив, — почти мягко произносит Брюс. — Да? — тихо отзывается тот. — Ты на самом деле прыгнул на гранату? — Ну, — он мнётся пару мгновений, — да. — Стив, ты там совсем дурак, — восклицает Клинт, определённо этим ошарашенный. — Это верх безрассудства, Стив, — спокойно произносит Брюс. Только ему удаётся говорить совершенно умиротворённо таким тоном, что понятно, насколько он в ярости. — Прости, Брюс, — Стив вздыхает, — мне жаль, что это так тебя задело. Я был мелким идиотом. — Чего вы так взъелись-то? — удивился Тони, — это же общеизвестный факт. Да и наш Роджерс никогда не обладал излишним инстинктом самосохранения. — У всего есть свои границы, — ёмко ответил Баки, стискивая Стиву рёбра достаточно, чтобы он понимал, что это угроза, — но ты же теперь их видишь, да, Стиви? — Конечно, Бак, — покорно соглашается Стив. — Меня окружают самоубийцы, — ворчит Брюс и отнимает у Тони ведёрко, — Старк, к тебе тоже относится. — Попробуй красное, там малина с лимоном, — негромко комментирует явно не собирающийся отвечать на заявление Тони и замолкает. Сцена облучения была максимально далёкой от правды: ребята, конечно, постарались добавить технике натурализма, но Стив со своей абсолютной памятью мог вслепую отрисовать реальный интерьер той лаборатории, и любые сравнения, несомненно, были априори неуместны. В любом случае, итог был тот же — в установку залез хилый пацан, а вылез накачанный мужик, смахивающий на бодибилдера. Все сначала очень обрадовались, но потом, когда Эрскина застрелили, уже не очень. — Роджерс, — заговорила Наташа внезапно, — признавайся. К этому моменту шла уже середина фильма, и нутеллы в ведре явно поубавилось. — В чём? — уточнил Стив и зевнул. — Скольких из них? — поинтересовалась она, ткнув пальцем в сторону экрана, где местный Капитан Америка вещал про важность покупки облигаций под пение и танцы своего кордебалета. — Скольких из них что? — Стив явно прикинулся дураком, смотря на Наташу как-то по-своему хитро. — Ты оприходовал, — уточнила она. По малопонятным причинам, Баки прижался к Стиву покрепче и потерся щекой о плечо, как какой-нибудь кот. — Нискольких! — ничуть не удивлённо оповестил он её с ехидной улыбкой. — Матерь божья, Роджерс, ты катался с кордебалетом и даже никого не?... — влез изумлённый Тони. — С женщинами можно и дружить, Тони, — огорчённо отозвался Стив и погрозил ему пальцем. Старк скорчил лицо формата а-то-я-не-знаю, — очень милые дамы были, между прочим. Я дарил им чулки и рисовал тем, кому не хватало. — С такой невинностью впору начать сомневаться в твоей ориентации, — протянула Наташа, но тему не продолжила. Атмосфера разом изменилась после извещения о пленении сто седьмого: Стив-на-экране весь как-то нахмурился и собрался, и изначально явно даже не рассматривал вариант, где он просто проигнорирует это и даже не попытается вызволить ребят, в числе которых был и Баки. И — вызволяет. Счастливый невероятно, обнимающий старого друга так, словно и не надеялся увидеть его вновь. Изменившийся до неузнаваемости, но оставшийся самим собой. Но меняется и другое: теперь и Баки смотрит на Стива так, словно он был его солнцем. Словно в нём было средоточие смысла его существования. Словно он сам был этим смыслом. А Баки — реальный Баки, сидящий плечом к плечу к нему, укутанный с ним в плед и неторопливо жующий переданный Тони карамельный попкорн, — он смотрит на экран как-то совсем зачаровано, и обнимает Стива — крепко, но осторожно, едва не залезая на него, невыносимо тёплый и тактильный. — У нас тоже так было? — почти шепчет он, и у Стива отнимается голос. — Может быть, — хрипло отвечает он, ощущая, как внутри всё затягивается в узел. И замолкает, силясь запечатлеть это мгновение навечно. — Чёрт, а Пегги Картер была горяча, — Наташа цокает и качает головой, определённо впечатленная сценой с тестом щита из вибраниума, — очень сочная и яркая. Чёртова би-икона второй мировой. Так и жалеть начнёшь, что в нужное время меня не перебросили из Комнаты в Левиафан. Быть может, своими глазами бы увидела. А, может, и не только бы увидела. — Нат! — возмущается Клинт и пихает её в плечо, — не зарись на чужое. Невежливо. — Да разве ж Агент Картер чья-то? — удивляется Наташа и подмигивает Стиву. Он отводит взгляд прежде, чем она добавляет хоть что-то ещё, и Наташа, словно бы что-то осознав, замолкает. Так сходятся Воющие Коммандос, на фронте прозванные Ублюдками, сходятся из разных людей и разных идей, сходятся, объединённые идеями и каким-то неуловимо чётким пониманием положения дел. Следуя маршрутом от одной базы к другой, они оставляли лишь пепелища, и от этого всё становилось хоть немного лучше. — Снимавшим это людям, — обратил внимание недовольный Баки, — явно всё равно на то, сколько выстрелов было произведено. Он только что сделал одиннадцать выстрелов из тридцать четвертой беретты без перезарядки. — Это просто условности фильма, — улыбается Стив, явно наслаждаясь бухтением Барнса у себя под руками, — с ними стоит просто смириться. Я тоже сначала возмущался, а потом привык. — Это выглядит чёртовой комедией из-за подобного, — буркнул он и замолчал, почесав отчего-то замершего Стива в районе уха. Возможно, это связанно с тем, что путь приводит Коммандос в Альпы. Даже здесь, в Башне, на диване, укрытый пледом, с пригревшимся Баки, едва ли не на коленях у него сидящим, Стив ощутил воющий холод далёких гор, от которого внутри всё замёрзло. Знающе оценив своё состояние, он углубил вдохи, контролируя каждый, дабы не сорваться в поверхностное дыхание, и постарался сосредоточиться на реальности: это было очень давно. На экране даже не он, а напомаженные актёры, и никто из них не умрёт. Всё в порядке. Баки, словно бы приметив неладное, осторожно погладил его по плечу, обозначая своё присутствие. Напоминая: это всё происходит не с тобой. В битве не так много реализма — киношные Коммандос двигаются раскоординировано, словно бы не получили должных инструкций, и разом оказываются отрезаны друг от друга, вынужденные сражаться против солдат Гидры и Золы с магической пушкой по отдельности. До какого-то момента всё идёт нормально, но очередной взрыв уничтожает стенку вагона, и отброшенный Баки едва держится, и Стив, ощутив опасность, молниеносно оказывается рядом, и они тянутся-тянутся-тянутся... — Это не я, Стиви, — бормочет на ухо ему его Баки, настолько, чёрт, невыносимо-тактильный, слишком мало проведший среди людей, чтобы знать достаточно о правилах приличия и понимать, что он делает, — больше не я. Я — здесь, с тобой. Веришь? Он резко кивает, отрывая взгляд от экрана со сценой летящего в пропасть Барнса, выдыхает впервые за прошедшую минуту и говорит: — Верю. В холле стояла поражающая тишина: всё же смерть сержанта Барнса была достаточно тяжёлым событием, чтобы над ним стал шутить даже Тони. Фильм сам по себе стал казаться замедленным, словно бы герои прикладывали усилия для каждого движения, продвигаясь через разом загустевший воздух. Стив совершенно убит из-за гибели — друга? Кого? — и даже неспособен утопить горе в алкоголе из-за сыворотки, выводящей любой токсин. Жизнь словно бы разом теряет смысл, как будто он был не в самой победе в войне, а в том, чтобы было, с кем вернуться. Окружённый Коммандос и понимающими Картер и Старком, Стив ощущает себя невероятно одиноким, словно нечто внутри него ломается. Что-то, забравшееся под кожу, нестерпимо ноет, кости кажутся хрупкими и ломкими, и он только теперь осознает, что даже став суперсолдатом он остался человеком. И срывается, подрядив в кратчайшие сроки собираться к следующей атаке на Гидру. Он носится по миру со своей командой с отчаянностью и безрассудностью человека, которому нечего боле терять. Он оставляет за собой лишь руины, но это не делает тяжесть в груди хоть сколько-нибудь легче. Он делает победу союзников всё ближе и ближе, но почему-то на языке остаётся лишь горечь боли. Это — марш скорби, и он сопровождается лишь стрельбой и взрывами, а у Стива язык отнимается от мысли, что он на самом деле выглядел... так. Посеревше, ожесточенно, имея лишь одну цель и желая довести дело до конца во что бы то ни стало. Как будто — будто? — потерял что-то, что давало ему причину жить. И последним аккордом — падение Валькирии. Это Стив, Стив-на-экране, он не пытается выбраться из истребителя, чтобы спасти свою жизнь; его задача выполнена, и тело кажется обессиленным, не имея больше причин на то, чтобы двигаться и поддерживать существование. Этот Стив умер где-то раньше, задолго до Валькирии, может, в сам момент падения Баки, и он извиняется перед Пегги за то, что не вернётся, направляя истребитель носом прямиком в арктические воды. — Ёбаный в рот, — негромко комментирует увиденное Тони, явно не найдя иных слов. Это так странно: Стиву никогда не было жаль себя. Ему было жаль Баки и его семью, Пегги, Коммандос, и ему было жаль того Стива, что был показан на экране. Вернувшись в двадцать первый век, тот Стив, он улыбается ещё шире, но в улыбке этой нет ни грама тепла, словно стазис отнял у него всё, что могло бы согреть. — Если Америка вновь нуждается в своём Капитане, — говорит он ему наконец, промедлив, казалось, чёртову вечность, — то она его получит. И — темнота. Все они, Мстители, в каком-то оцепенении, и титры проходят, никем не остановленные. — Я слышала про фильм, — тихо говорит Наташа, словно бы что-то мешает ей повысить голос, — но никакие обзоры не могут отобразить подобное. Они отходят постепенно, приходя в себя от непонятного ощущения болезненности увиденного, каждый по-разному, и к тому моменту экран вновь погружается в непроглядный чёрный, чтобы после вновь расцвести. «Вдохновлено сохранёнными моим дедом в его приватной коллекции неотправленными письмами Стивена «Капитан Америка» Роджерса Джеймсу «Баки» Барнсу». Ниже шла, по всей видимости, цитата: «Пусть грешен, пусть был бы всеми осужден, но я не властен над своими чувствами. Пусть пройдут годы, пусть изменюсь я и изменишься ты, я буду вечно тебя любить». Стив медленно, одеревенев, спрятал пылающее лицо в ладонях. — Стив? — с немым вопросом в голосе, в сохраняющейся тишине холла, произнес Баки. Чёрт побери. Он, в конце концов, мог справиться со многим, но чувства всегда были чем-то за гранью. Это ощущалось как будто ему вскрыли рёбра и покопались во внутренностях просто чтобы... что? — Всем спасибо за просмотр, — омертвевшим голосом произнёс Стив, вставая с дивана. Он не смотрел на Баки — внутри что-то умирало от одной мысли о том, что он подумал обо всём этом. Сжечь, сжечь, эти чёртовы письма нужно было просто взять и сжечь... Малодушно, но он сбежал — сбежал прочь от команды, от вопросов-без-ответов, от людей и от Баки. Не мог — даже думать о том, чтобы терпеть, как товарищи обсуждают это, а Бак смотрит так непонимающе, и говорит «Стиви, я думал, мы друзья». Может, это было глупо, но он столько лет лелеял в душе эту странную влюблённость, которая всё никак не пропадала, что он лишался всякой возможности мыслить объективно, терялся смысл всего прочего. Оставались только он и Баки. Баки, не единожды потерянный и обретённый, Баки, столько раз спасший его, Баки, жизнь рядом с которым обретала краски и смысл... В беспамятстве он очутился на крыше, и только здесь смог вдохнуть полной грудью, ощущая, что дрожит. Это было слишком для него. И внутри что-то стискивало грудь в осознании: Баки знает. Теперь — знает. Даст ли он им остаться друзьями? Стив всегда был нерадивым, что с него взять. В конце концов, это не было худшим, в чём он мог бы провиниться. Он медленно, размеренно дышал, стоя на продуваемой всеми ветрами крыше, силясь понять, насколько сильно его жизнь разрушена из-за выбранного Тони к просмотру фильма. Хотел ли он подобного? Тони вовсе не был злым, но иногда просто не понимал, какое влияние на реальность оказывают его действия. Может, всё не так плохо, может, Баки просто улыбнётся и скажет: «Всё в порядке, Стиви», и они смогут продолжить быть лучшими друзьями. Потеряв его однажды, он не был уверен в том, что сумеет справиться вновь. Баки был тем, из-за чего всё имело смысл. Тем, из-за чего он мог улыбаться и смеяться. Тем, кто, несмотря ни на что, вернулся к нему после семидесяти лет пыток, чтобы обнять и сказать, что теперь всё будет хорошо. Конечно, он не заслуживал его — не было ни единого мира, где сопляк из Бруклина, съевший больший кусок, чем мог бы осилить, заслуживал бы быть лучшим другом Баки Барнса, прошедшим через ад и вернувшимся обратно, но он надеялся, что время, отведённое ему, продлится как можно дольше. Что, может, не настанет время, когда ему придётся его потерять. Паническая атака накатывала удушающими волнами, и у него не было ни малейшего желания её останавливать. В чём-то это напоминало приступ астмы — столь далёкой и давно неактуальной, ставшей лишь воспоминанием из прошлого. Он просто открыл рот в один момент — и понял, что не может вдохнуть. Забывшись в беспамятстве, он едва заметил, как на плечах оказались чужие руки. — Дыши, — тихо пробормотали на ухо, — давай, Стиви. Вдох, выдох. Вдох, выдох. И он, вслушиваясь в голос, подчинился: сначала глубокий вдох, потом медленный выдох, словно бы разом вспомнил, как дышать. Голова до отвратительного сильно кружилась. Баки, обняв его со спины, уткнулся куда-то между лопаток. — Ты чего убежал? И разом стало легче — не разочарован. — Потому что для меня это слишком, Бак, — Стив нашёл его руки, накрывая пальцы своими ладонями, словно бы ожидая, что он сейчас отшатнётся, — это... личное. Помолчали — тягостную тишину разрывал лишь шум ветра. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросил Баки осторожно. — О чём? — уточнил Стив, заведомо зная ответ. — О... любви. И Стив улыбнулся — так, как улыбаются смертники. — Всё в порядке, Бак. Я всё понимаю. Я никогда не рассчитывал на взаимность. Всё надеялся, что перерасту... — он хмыкнул, — не перерос. И осторожно погладил его по пальцам. — Оглядываюсь и понимаю: в тебя невозможно было не влюбиться. Но так страшно: любить и знать, что ты, узнав, можешь перестать со мной дружить. Это было невыносимо — даже просто помыслить о том, чтобы перестать с тобой общаться. Это было... так же важно, как есть или пить. Я жил ради этого, и, кажется, не могу иначе. Прости меня, Бак. Голос дрожал; в горле пересохло. После мгновения промедления руки исчезли, но только лишь для того, чтобы силой развернуть его. Стив вовсе не ощущал себя сильным, встретившись взглядом с нахмурившимся Баки. — Стиви, — сказал он, — ты иногда такой придурок. Разве ты не заметил? Те Баки и Стив смотрели друг на друга совершенно одинаково. И тот — давний, из тридцатых и сороковых — Баки смотрел на тебя так же. И надавил на его плечи, заставляя склониться. Баки мягко, почти целомудренно коснулся его губ своими, и мир вокруг потерял своё значение.