try again

на дворе март, сырой, холодный, с тёмными клочками облаков на свинцово-сером небе и чёрными силуэтами хрупких деревьев, тянувших вверх длинные обнажённые ветки. марк зябко поводит плечами и тянется к кружке с кофе — остывший напиток не согревает, только сильно горчит на языке, и марк вспоминает, что забыл положить сахар. марк всегда кладёт две ложки сахара в кофе. донхёк об этом помнил. всегда. и когда марк, взъерошенный и тёплый после сна, позёвывая, плёлся на кухню, на столе его уже ждала большая кружка любимого сладкого кофе, заполнявшая квартиру восхитительным ароматом, тарелка с тостами и яичницей, и улыбка донхёка, такая приветливая, тёплая, родная — и сам он тёплый и родной, уже бодрый, но всё же, также как и марк, ещё слегка взъерошенный после сна. донхёк удивлялся, как марк может пить такой приторно-сладкий кофе — ему это совсем не идёт — на что марк лишь пожимал плечами мол вкусно же. а потом марк спешил в университет, собирая разлетевшиеся по поверхности рабочего стола листы доклада, над которым он сидел до поздней ночи, а донхёк заботливо, тайком запихивал ему в сумку коробочку с ланчем, а потом стоял в коридоре, прислонившись к дверному косяку, и пока марк торопливо зашнуровывал ботинки и застёгивал куртку, желал удачи и говорил быть внимательным на лекциях. марк усмехался и отвечал: «сам смотри не опаздывай к первому уроку, и занимайся прилежно, в этом году у тебя выпускные экзамены», а потом быстро касался губами мягкой золотистой кожи на щеке — сладковатой и нежной как у младенца, и чувствовал, как младший улыбается и подталкивает к выходу:"иди уже». марк ставит кружку в сторону, пить этот холодный кофе без сахара — без сахара, заботливо насыпанного донхёком –совсем не хочется. по оконному стеклу стекают мокрые дорожки весеннего дождя. марк смотрит невидящим взглядом в учебник перед собой и буквы, цифры, таблицы и графики расплываются перед глазами, сливаются в нечто недоступное сознанию. в попытке сосредоточиться он хмурит лоб, поправляет круглые очки, взлохмачивает волосы. снова холодок пробегает по спине и плечам, и марк тянется к шкафу за свитером. под руку попадается вязаный ярко-оранжевый, словно апельсин, свитер, и сердце марка сжимается болезненно и тягуче. этот дурацкий апельсиновый свитер ему подарил донхёк на минувшее рождество. он и себе купил точно такой же. «марк, ты должен носить больше ярких вещей, что ты вечно в чёрном!» марк улыбнулся и тут же надел подарок, от чего на лице донхёка веснушками расцвела неподдельная радость. «буду носить его каждый день, хочешь?» рождество они провели за просмотром фильмов, валяясь в обнимку на широкой кровати и поедая шоколад и мандарины, кожура которых была того же цвета, что и их парные свитера. за окном крупными белыми хлопьями валил снег, сугробами засыпая улицу, а марк угощал шоколадкой донхёка, прижавшегося к нему крепко и доверчиво, стирал с уголков пухлых бледно-розовых губ пятнышки от шоколада и гладил шелковистые каштановые волосы. а донхёк лишь крепче обвивал руками, закидывал на него ногу, и от его тепла счастье словно горячее вино разливалось по венам. это было самое счастливое рождество в жизни марка. чуть дрожащими пальцами марк роется в шкафу и достаёт второй оранжевый свитер. на изнаночной стороне маленькая вышитая, чтобы не перепутать, «д» (на его соответственно есть «м»). марк быстро надевает свой, а донхёков сжимает в руках, подносит к лицу, вдыхает запах, сначала осторожно, будто нехотя, а через секунду, ощутив всё ещё сохранившийся едва уловимый родной запах, уже вдыхает жадно, полной грудью, зарывается лицом, оставляя среди оранжевой пряжи хрустальные капельки. ему так отчаянно не хватает приготовленного донхёком кофе и стряпни по утрам, его ворчания, когда не хочется делать уроки, его смеха, его уютных объятий и мимолётных поцелуев во время просмотра кино и ленивыми воскресными утрами, когда не нужно идти на учебу и можно просто понежиться в постели хоть до обеда. ему до боли в солнечном сплетении не хватает присутствия донхёка рядом, их прогулок по заснеженному зимой и сочно-зелёному, шелестящему листвой летом парку, катания на велосипедах и скейтборде (марк так толком и не научился кататься на нём так же хорошо, как и донхёк), походов в кино вдвоём, где они по классике садились на последний ряд и украдкой целовались, неспеша и держась за руки. марк садится на пол, прислоняясь к шкафу. донхёка не хватает до закусанных в кровь губ, до нехватки воздуха в лёгких, до тянущей боли в груди, до солёной влаги на щеках. он вспоминает как глупо они поссорились на исходе февраля (тогда почему-то эта ссора не казалась глупой, гордость душила марка, мешая попросить прощения). прошло всего несколько недель, а будто целая вечность канула с момента, когда донхёк молча ушёл, и их квартира опустела, как опустело сердце марка. сначала он злился, а потом винил себя, ненавидя своё отражение в зеркале в ванной, кусая губы и размазывая по лицу мокрые дорожки солёного дождя, часами смотря в потолок, лёжа в постели на холодных простынях. марк кутается в свитер, словно это самый тёплый плюшевый плед на свете. струи, стекающие по стеклу, не могут смыть воспоминания и тоску, сжимающую сердце острыми когтями. они впервые встретились прошлым летом в парке неподалёку, когда погружённый в свои мысли марк не заметил донхёка, со скоростью ветра выехавшего на скейтборде из-за поворота. он помог марку подняться, посетовал на разодранные коленки, и внезапно предложил ему покататься вместе. марк пробормотал что-то насчет того, что он не слишком хорош, но открытый задорный взгляд незнакомого паренька с красивой золотисто-карамельной кожей и растрёпанными августовским ветром волосами лучился теплом всех звёзд во вселенной, и он согласился. они встречались почти каждый вечер в парке, смеялись над неуклюжими попытками марка овладеть скейтом, ели таявшее во рту клубничное и ванильное мороженое и болтали обо всём на свете в тени вишнёвого дерева. сердце марка стучало чуть чаще, когда мягкая прохладная рука случайно касалась его собственных пальцев, а блестящие глаза, в которых отражался огненный летний закат, задерживались на его лице чуть дольше. марк не может вынести ледяную стужу одиночества и разлуки, вскакивает и хватает телефон, находит в списке контактов номер донхёка и несколько мгновений завороженно смотрит на него. в кончиках пальцев покалывает от желания позвонить. он не сразу осознаёт, что происходит, глядя на экран телефона. входящий звонок. когда он понимает, кто звонит, сердце его пропускает удар и перестаёт биться на бесконечно долгую секунду. нажимает кнопку принятия звонка взволнованными пальцами и изо всех сил пытается сделать так, чтобы его голос не дрожал. –ты дома? могу я зайти забрать кое-что? марку хочется сказать «прости меня» больше всего на свете, но донхёк уже кладёт трубку. дождь за окном усиливается, и капли барабанят по стеклу всё сильнее. звонок в дверь. на пороге стоит донхёк, с его куртки стекают капли дождя. он откидывает капюшон и проходит в прихожую. марк думает, что должно быть это сон. — я хотел взять свой свитер. тот, оранжевый. в полумраке прихожей марк не может понять, что написано на лице донхёка. он кивает чисто на автомате и приносит пушистый свитер, так неуместно яркий в серых сумерках прихожей, посреди пасмурного холодного марта, который кажется продолжением морозного февраля, и никак не весенним месяцем. сейчас он возьмёт свитер, повернётся и уйдёт. сердце марка кровоточит, а сухие губы искусаны. — до того, как ты уйдёшь…я …я хотел сказать..... прости меня пожалуйста. слова застревают в горле комком. он так долго представлял как скажет это, так желал сказать, но это далось с трудом, донхёк вряд ли простит, сейчас за ним захлопнется входная дверь, и марк останется один в холодной пустой квартире, с остывшим горьким кофе на столе, серыми тенями на стенах и унылым стуком дождя по подоконнику. — кто тебе сказал, что я уйду? — тихий шёпот повисает в воздухе. — я скучал без тебя. я скучал по тебе. и ты тоже скучал, я знаю. его взгляд останавливается на оранжевом свитере марка. тот совсем забыл об этом. — да, я хотел забрать свитер. но не потому, что собирался уйти. а потому, что это всё-таки парная одежда. мы должны носить их вместе. сердце марка останавливается на долю секунды, чтобы забиться с новой силой. — как ты здесь без меня? — голос донхёка слегка охрип, но звучит так любяще, ласково, совсем как раньше. волосы донхёка пахнут дождём и весенней свежестью. руки донхёка по прежнему обнимают так, как не умеет никто другой. руки донхёка обнимают так, что марк наконец чувствует — зима отступила, пришла весна.