Грань безумия

Он знал, что болен. В юности всё было хуже, чем сейчас. В юности он не мог сдержаться перед соблазном протащить за нос того, кто самоуверенно говорит, что его не проведет никто. В юности он мог на дне рождения знакомого при всех поцеловать его жену. Теперь былая пылкость ушла. Разврат наскучил, а выходки перестали волновать кровь, наступило.... Наступило непроглядное чувство отдаленности от всего, что волновало раньше. Будь на моем месте Кармазинов, то тотчас же привёл множество красивейших, но по большей части бесполезных оборотов для выражения состояния Николая Всеволодовича. Но я этого делать пожалуй не стану. Скажу только, что временами его сердце начинало биться чаще, а воздуха недостовало, страх охватывал всё существо и не было спасения от этого страха. Однажды, в очередной раз ведя вязкую беседу с одной из дам, он почувствовал этот всеобъемлющий страх. Дама не понимала, что с ним происходит, некоторым светским особам свойственно довольно эгоистичное желание оставаться в центре внимания в любой ситуации, вероятно от того собеседница Ставрогина артистично воскликнула: "Врача, врача, Господи", а после упала в обморок(или притворилась, что упала). Её напугало то, как Ставрогин резко схватился за голову, словно пытался вырвать волосы, то как он бился мелкой дрожью и что-то нашёптывал, словно помешанный. Николай был в какой-то мере рад, что дама не стала пытаться помочь ему, он не выносил "сиделок", но после этого случая всё равно больше никогда не видился с той случайной свидетельницей одной из граней его нарастающего безумия. Он много говорил, рассуждал, вокруг него постоянно были люди. Ему было омерзительно их восхищение. От некоторых, особо упорных, отделаться было просто невозможно. Верховенский был одним из таких навязчивых недоразумений, но несмотря на ту его скверную черту Ставрогин считал, что именно такие люди необходимы для революции: хитрые, вездесущие, лживые насквозь. Николай Всеволодович мог с лёгкостью лишить кого-либо жизни, но с Верховенским дело обстояло иначе. Петр мог личные свои обиды включить в сложный механизм тайных обществ. Ставрогин по приезде в родные скворечники не хотел было даже появляться на глазах, но желал показать то, что теперь он вовсе не тот юноша, он излечился от своей болезни. Пусть так думают, им же будет лучше. Пусть воспринимают его поступки, как поступки осознанные, пусть возненавидят его. Верно. Ему опостылило их восхищение, он гадок, ему надобно, чтобы они отвернулись от него, чтобы позволили ему навсегда исчезнуть, оставив шлейф мрачной памяти. Наверное именно этому всеобщему презрению, которое заполучил Верховенский, он и завидовал, тайно конечно. Не за чем, подобных людей ещё и поощрять. Когда Николай Всеволодович увидел искреннее, наивное идолопоклонство в глазах Петра Степановича, на него напало чувство гнева, но, наблюдая за такой редкой и такой безумной искренностью Верховенского, что-то вдруг переменилось. Если Ставрогин и безумен, то Петр Степанович - человек точно полупомешанный. Николай увидел в его жалкой попытке прицепиться нечто такое знакомое. Отчаянье и страх. Верховенский мог смазливо сахарно улыбаться, снова и снова, но Ставрогин понимал, что скрывается за этой маской. Тот же бес, что мучает и его, разве что иными способами. И все они, как одержимые бегут в пропасть не осознавая этого, или же, как любит говорить Кириллов:" Все мерзавцы, но одни лишат себя жизни, а другие будут жить". Ставрогин смог забыться на некоторое время, получить утешение от воздушной прекрасной Лизы, но что стоило это утешение, если и оно расстаяло с приходом утра? И тут же нагрянул и он, улыбающийся, как ни в чём не бывало, словно и не было его помешательства, его преследования и фраз о надобности ему Ставрогина. Пётр Верховенский, что с каким-то скрытым вызовом сообщил о смерти Лебядкиных, что, небрежно проводив Лизу к её измученному собственной нерешительностью и всепрощением жениху, так опрометчиво вернулся назад. Николай Всеволодович не хотел, чтобы тот стал очередным свидетелем его приступа страха, но было поздно. Вездесущая вошь, уже забралась в его комнату и пыталась либо угрожать, либо наоборот уверять в преданности. Руки Ставрогина ослабли от дрожи, а дыхание сбилось, он смотрел в одну точку в надежде, что скоро это пройдет, как и бывало прежде. Внезапно он словно оказался там в пожаре, комната светилась алыми цветами смерти, цветами с хрустом поглощающими скудную деревенскую мебель какой-то нищенской избенки, он словно слышал Лебядкину, её смех, затем крик, видел кровь, что лилась рекой из мертвого Лебядкина, покрывая пол блестящей алой плёнкой. Голос Верховенского растаял, исчез, только крик, крик людей, Ставрогин попытался зажать уши. Должно пройти. Должно кончится. - Что с вами? Вам плохо? Ставрогин, вы меня слышите? Ставрогин!-раздалось откуда-то из туманной дымки реальности. Он почувствовал, что кто-то начал трясти его за плечи. Николай знал, что Лебядкины будут убиты. Знал и ничего не сделал. Знал, что Матрёша лишит себя жизни, но ничего не сделал. И ничего не сделает для спасения Шатова. Он увидел свою законную жену, как она смотрит на него, как не узнает. "Гришка Отрепьев!" А может и впрямь? А может и в самом деле он лишь самозванец в собственной же жизни? - Да что же с вами в самом деле...-раздался испуганный шёпот. Ставрогин почувствовал нечто странное. И ему привиделась мать. Варвара Петровна не любила показывать своей любви, но иногда, давними холодными вечерами, она обнимала сына и напевала что-то. А вероятно это было всего-навсего детским сном, что смешался с воспоминаниями. Тепло. Кто-то обнял его, нелепо, странно, скованно. Страх почти отступил, ужасающие образы ушли. Николай понял, что сейчас опустился почти на пол, и заключен в объятия, объятия никого иного, как Верховенского. Они не были друзьями, по меркам Ставрогина друзей у него быть не могло, и тем более никогда бы Петр Степанович не позволил себе подобное действие, однако вспоминая то, как тот руку поцеловал, то многое, слишком многое осталось незамеченным для Николая Всеволодовича. Верховенский аккуратно гладил по волосам Николая, как малого ребенка. И всё повторял: "Вам нельзя, нельзя так бояться, и право чего же, никто и не узнает, да не причем вы сдесь. Пожар же Шигалевские устроили, а убил Федька, вы тут не при деле, и я не при деле". Ставрогин услышал, скрытую дрожь от испуга в голосе Пьера. Мальчишка, такой же, как и в детстве, что крестил подушку перед сном, обделенный отцовским вниманием, лишенный матери. И зачем ему было искать идола в лице безумца? - Петр Степанович, я конечно благодарен вам за ваше беспокойство, но пожалуй теперь ваша помощь не требуется,-произес Ставрогин, усмехаясь. Верховенский замер и резко отстранился от Николая, затем, смотря куда-то в сторону, встал и поправил перчатки. Его лицо вновь приняло невозмутимый вид, а улыбка немного тронула уголки губ. - Я право, не знал что делать даже, может быть и глупость совершил, но однако ж, моя глупость вам и помогла, ведь так?-спокойно и размеренно ответил Пётр Степанович. Ставрогин поднялся и, прищурившись, заглянул в глаза революционеру. - Вы я замечу и сами то испугались, верно? Напугал я вас? - О, да ничуть, что за глупости, бывает, я только позвать никого к вам так и не решился, подумал, раз про такое слухов не ходит, значит и не хотите, чтобы видел кто, правильно я понимаю? - Зрите в корень, ну чтож надеюсь и впредь слухов ходить не станет, а я вас больше не имею право задерживать. - Понимаю, всё понимаю,-закивал Верховенский, немного нервно и направился к двери, но почувствовал, как его аккуратно придержали за плечо и в абсолютном молчании завлекли в объятия. Странные, так скорее дети обнимаются, в страхе перед грозой. Не так страшно идти прямиком в пропость, когда не один в своём отчаянье, пусть и не говоря ни слова, пусть и нелепо, но разве искренность в человеке может быть втиснута в рамки этикета? Он знал, что болен, он хотел, чтобы все возненавидели его, чтобы когда всё кончилось, никто не пытал скупой тоски. Разве что один маленький человек, что тоже боится грозы.