Долгожданная встреча

      Ветер дул в раскрытое окно. Он здесь, на вершине башни, совсем другой. Прямо как в горах, где лежит белый, чистый снег, который так и жжёт глаза ранним утром. Этот ветер такой свежий, и от него совсем не хочется задыхаться. Им хочется дышать. Эту комнату ей подарили — раньше она жила внизу, в главном корпусе монастыря, и делила место рядом с другими монахинями. И ждать встречи тогда было жутко неудобно.       Она стояла около подоконника, держась одной рукой за штору, чтобы вдруг белое, как снег, солнце не успело обжечь кожу. Совсем скоро будет рассвет. Но спать не хотелось. Нельзя уснуть, когда всю ночь думаешь лишь о встрече. Нельзя уснуть, когда всю неделю думаешь лишь о нём. Нельзя уснуть, когда всё это время нечем дышать. Дело было вовсе не в горах и не в вершине башни — она задыхалась просто потому, что его не было рядом. Она дышала им.       На небе виднелось розовое зарево, и первые лучи начали появляться из-за горизонта. Монахиня постаралась вдохнуть поглубже, прежде чем закрыть шторами окно. Но это мало чем помогло. И она смирилась с тем, что сейчас больше ничего не помогает. Она просто покорно ждёт, с тоской смотря в пол и думая о своей усталости. Душно так жить. Тяжело и больно…       В спальне был слышен лишь тихий ветер, бьющийся через шторы. Но совсем скоро Монахиня услышала, как скрипят старые половицы лестницы и как шаги становились громче с каждой ступенью. Ах, они так осторожны и вежливы… К ней поднимались с молчанием, с почтением, стараясь не нарушить тишину, в которой она находилась. И потому даже шаги не выбивались своим шумом. Они были как раз к месту. А затем слегка заскулила дверь, и к ней вошли. Монахиня ждала этих нежных звуков, но всё равно продолжала смотреть в пол, так и не одарив своего собеседника взглядом.       — Вы мне не рады? — Анархист плавно начал подходить к ней, чуть разводя руки, будто раскрывая всего самого себя. И неважно, ранит ли она его, или приласкает. Он всё равно всегда будет максимально открытым с ней.       — Рада больше, чем всей своей жизни, — она всё равно не поднимала взгляда, а наоборот, ещё больше склонила голову куда-то в сторону, уставилась в пол.       — Тогда почему Вы не смотрите на меня?       Он осторожно прикоснулся к её щеке, и Монахиня сама ластилась к его ладони. Она податливо, по движению его руки подняла лицо вверх и посмотрела в его глаза. Он нагнулся к ней и был очень близок к её губам, но всё равно оставалось ощущение, будто он всё так же оставался далёким, будто он до сих пор живёт и дышит где-то в горах, где она не сможет за него ухватиться. Будто он дышет не ею… И всё это вновь вгоняло Монахиню в тоску. Анархист заметил это и перешёл на шёпот:       — Я снова здесь, и я полностью твой.       — Не веди себя так, словно ты не причиняешь мне боли! — она совсем не сильно оттолкнула его от себя и метнулась в другую сторону комнаты, повернувшись спиной.       Он молчал. Дело не в том, боялся ли он сказать или спросить что-то неверное. Скорее, он просто хотел понять её через это молчание. Ведь она так нежна, как первый подснежник, и на её цветение хочется только смотреть. Он хочет внемлить тому, что этот чудесный цветок хочет рассказать всему миру. Особенно, когда мир для неё — это ты сам.       — Я вижу тебя всё реже и реже, и каждая наша встреча становится короче с новым разом. Нет, я не ревную — я знаю, ты делаешь так, чтобы твой любимый не заподозрил что-то плохое. Чтобы меня не нашли. Да и, я уверена, ты тратишь много сил и времени на то, чтобы свершилось дело твоей жизни… Но я не могу… — её голос начал постепенно дрожать, наверное, от волнения и горести. Анархист тихо подошёл к ней и обнял со спины за талию, прижавшись щекой к её шее и стараясь уловить на себе её взгляд. — Мне тяжело жить без Вас. Только Вы делаете меня живой, а иначе я просто задыхаюсь. Это Вы даёте мне надежду жить в мире с украденной Вами же верой в чудо и в наше искупление. Но всё равно эта надежда сгорает, и с каждым днём она всё быстрее превращается в пепел. Потому что Вас нет рядом. Мне Вас мало.       — Ты опять перешла на «Вы»…       — Я просто стараюсь оправдаться… О, Господь, я так эгоистична!       Монахиня сбросила со своих бёдер его руки и, закрыв лицо руками, скованно села на кровать.       Анархист присел на одно колено на полу, у её концов одежды, и посмотрел на её прикрытое лицо. Он положил свою руку на её колено, тыльной стороной ладони вверх, и терпеливо ждал, пока она придёт в себя. Монахиня всхлипывала очень тихо и сдержано. Она умела совладать с собой — этому её научили в церкви — и уже через пару минут она успокоилась и убрала руки со своих глаз, положив одну из них на ладонь Анархиста. Она продолжала отрывисто вдыхать из-за слез, но по её взгляду было понятно, что долго обижаться на него она не хотела. Он знал это, и потому, в качестве извинения, он поцеловал её руку.       — Я скучаю по тебе так же сильно, как и ты по мне. Не бывает ни дня в моём замке, когда я бы не просыпался с мыслью о тебе. С мыслью о том, что совсем скоро мы встретимся вновь… И я снова увижу твоё прекрасное лицо, смогу поцеловать тебя, прикоснусь к твоим нежным рукам… Ох, если бы я мог, то давно бы забрал тебя к себе. Но, к моему же счастью, у меня нет власти над тобой. Ты схватила моё сердце, и теперь это я принадлежу тебе, а не ты мне. Если ты захочешь — только попроси, и я попробую найти себе место при этой башне. Прости, что я не предложил этого раньше. Но помни, прошу тебя — я буду с тобой столько, сколько ты захочешь. И мне будет всё равно, даже если ты скажешь, что это эгоистично. Я дам тебе всё, что ты захочешь, какими бы не были твои желания.       Монахиня нехотя отвернулась от него и осторожно убрала свою руку от его поцелуев. Прикрыв глаза, боясь прочесть лицо Анархиста, она весьма грациозно, скорее всего от некой скованности, взялась за свою юбку и плавно приподняла её вверх. Полы одежды она убрала в сторону, обнажив своё тело настолько, что было заметно её чёрное, кружевное белье. Она не хотела увидеть его реакцию, потому что боялась отстранить его от себя. Ведь вдруг все эти слова, что он сказал ранее — пустой звук? Однако Анархист не изменился — в его глазах всё так же читалась любовь и одухотворение этой женщиной. Он посмотрел на Монахиню, которая будто хотела раствориться в воздухе и исчезнуть от «позора», чем она все это назвала бы. Он с нежностью положил свою руку на её оголённое бедро и чуть приподнялся с пола, чтобы приблизиться к её шее и лицу. Он заговорил шёпотом, явно с каким-то волнением и заботой о ней.       — Ты стыдишься?       Монахиня, наконец, посмотрела на него и плавно, всё ещё со скованностью, обвила его шею руками.       — Больше всего на свете. Но я теперь едва слышу свой разум, и делаю лишь то, чем горю… Разве не этого ты хотел? Разве не об этом ты говорил в своих речах?       Он слегка посмеялся и с улыбкой поцеловал её шею, заставив Монахиню чутка зажмуриться и тихо ахнуть.       — Я так люблю, когда ты злишься… Прости меня, я просто хотел убедиться в том, чего же ты хочешь.       — Ты заставляешь меня повторяться и снова краснеть, виня себя во всём!       Она закинула на его пояс свои обнаженные ноги, а он осторожно взял её чуть выше талии и положил на кровать, нависая сверху. Рука всё ещё была на бедрах, а другой он гладил её щеку, будто тянул её лицо к себе, чтобы поцеловать. Монахиня краснела от такой нежной страсти, и он это видел. Анархист улыбнулся — без всякой похоти, без лицемерия, без надменности, как обычно бывает ему свойственно. Он был искренним, он был влюбленным и испытывал тихое счастье от этой любви:       — Я люблю тебя.       Монахиня притянула его к себе рукой и их губы соприкоснулись в долгом и сладком поцелуе.       Хотя дышать и было тяжело, но почему-то Монахине показалось, что из открытого окна пошёл куда более приятный воздух, который помогал ей чувствовать себя как никогда живой. Ветер дул в раскрытое окно. Он здесь, на вершине башни, совсем другой. Прямо как в горах, где живёт её заботливый и любящий мужчина, который всегда будет улыбаться и с нежностью целовать тебя ранним утром. Этот ветер такой свежий, и от него совсем не хочется задыхаться. Им хочется дышать.