из ребра твоего

И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел её к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа. Бытие 2:22-23

Мёртвый бог христиан смотрит на Эйвор печально с креста, лежащего подле её ног. Крики монахов и прихожан для неё - что музыка, горящее дерево - что награда. Мёртвый бог бессилен и слаб. Воины вокруг радуются лёгкой добыче, кричат вдалеке вороны, созывая братьев на скорый пир. - Ты отлично справилась, сестра, - выводит её из оцепенения голос брата. Сигурд появляется рядом почти неслышно. На его лице - кровь, смешанная с копотью и потом, на его лице - торжество, гордость и азарт. Он похож на Тора, представшего пред ней из плоти и крови. И на мгновение Эйвор кажется, что дотронься она сейчас - и молнии пронзят её тело. И он улыбается. - У меня были хорошие учителя. Ей всего шестнадцать зим и это - её первый набег, которым руководит она. Они до хрипоты спорят с братом дома - Сигурд не желает отпускать её одну, Сигурд упрямится и его аргументы столь глупы и ничтожны, что Эйвор подозревает его в зависти. Его аргументы столь слабы, что Эйвор подозревает его в страхе за неё. Ей целых шестнадцать зим и она достойна стоять подле брата не как слабая женщина, но как воин, как равная, как та, на которую не будут смотреть свысока мужчины. Она родилась не за тем, чтобы рожать детей и следить за хозяйством, ожидая своего мужа из набега. Она была рождена воином. Она была рождена для того, чтобы умереть в бою. И ни один мужчина - даже Сигурд, - не заставит её остаться в тени. - Отец будет горд. Она кивает, чувствуя, как теплеет в груди. - Я тоже горжусь тобой, - продолжает брат и улыбается ей ласково, смотря сверху вниз. В его глазах она видит собственное отражение, в его глазах она видит свет, в его глазах она видит Богов. И эта похвала греет её сильнее, чем огонь.

*

Ей едва исполняется семнадцать зим, когда - в очередной раз за эти годы, - Кьётви пытается забрать земли Стюрбьорна. Это не похоже на битву - это похоже на бойню, и в какой-то момент, измазанная кровью, захлебывающаяся своей яростью, Эйвор благодарит Богов за то, что Стюрбьорн осторожен настолько, чтобы заключать союзы. Что Сигурд благоразумен настолько, чтобы не перечить и подчиниться. И что ей самой достало сил промолчать. В клане Медведя растёт девчонка, обещанная Сигурду. Эйвор видела её - и испытала странное чувство тревоги, раздирающее её грудь. Эйвор видела её и отчего-то почувствовала ярость, отчего-то ощутила, как гнев заполнил её существо. Брак - вопрос времени, но союз между кланами уже заключён, и Медведь поддерживает Ворона в борьбе с общим врагом. Кьётви - зараза, отравляющая Норвегию. Кьётви - проклятье, посланное Богами. Кьётви - тот, ради кого все эти годы Эйвор училась сражаться, училась быть сильнее, быстрее, ловчее. Она теряет брата из виду, ослеплённая битвой. Она - храбрая, словно Валькирия, смертоносная, бесстрашная, - рубит врагов одного за другим будто летит, будто танцует у огня один из танцев, который так любит. Она замечает отблеск меча Сигурда и меняет направление, пытаясь пробиться к брату. А затем время останавливается. Она слышит крик и её пронзает страхом до самых костей. Она видит, как брат сходится в битве с одним из воинов из дружины Кьётви, видит, как тот почти играючи отражает удары меча Сигурда - один, другой, третий, - и как его топор вонзается в тело брата. И страх, понимает она, не даёт ей двинуться. Как в ту ночь, когда Кьётви убил её родителей. Страх, понимает она, заставляет её кричать, взвыть, подобно волчице. Страх гонит её вперёд, под удар топора, который должен был убить её брата, но столкнулся с её собственным оружием. Она закрывает брата собой и слышит, кажется, как Сигурд дышит через силу, сцепив зубы от боли. Она слышит, кажется, как он зовёт её, пытается ей что-то сказать, но всё, о чём она может думать - человек перед ней, который едва не убил её брата. Боги не отнимут ещё и его. Боги не посмеют. Эйвор не отдаст его. Прежде ей придётся умереть самой. Позже, когда приходит рассвет и остаются лишь стоны раненых и плач по убитым, она держит брата за руку, пока вёльва прижигает рану на его плече. Она прижимается лбом к его лбу, взмокшему и холодному, и просит Богов забрать её силы и отдать Сигурду. Она говорит: я с тобой, брат, я здесь, пытаясь отвлечь его от боли. И ей больно самой, когда Сигурд кричит. И ей страшно, когда он обмякает на ложе, обессиленный, и дышит часто, хрипло. Эйвор омывает его лоб тряпицей, смывая кровь и пот и копоть, и вдруг понимает, что её брат смертен так же, как и все люди. Эйвор вдруг понимает, что боится не того, что Сигурд может умереть - они встретятся в Вальхалле, она знает, - но того, что ей придётся жить без него. Она остаётся подле брата до самого полудня, оберегая его сон, не слушает даже Стюрбьорна, призывающего её отдохнуть самой. Она задрёмывает, лёжа рядом с братом и следя за его сном, и просыпается от слабого стона. Сигурд пытается сесть, но он слишком слаб для этого. - Лежи, брат, - вскакивает она мгновенно, помогая Сигурду лечь обратно, бережно придерживая его. Эйвор поит его, утирает выступивший на лбу пот и чувствует облегчение. Сигурд будет в порядке. Время исцелит его рану, и брат будет в порядке. - Только не говори, что испугалась за меня, - говорит он со слабой ухмылкой, отдышавшись и прикрыв глаза. Она слышит ласковое подначивание в его голосе. - Не дождёшься, братец, - фыркает Эйвор, скрывая рвущуюся наружу нежность. - Ты идиот. - Сказала женщина, которая собирается убить Кьётви, - парирует Сигурд. - Я оказал тебе услугу, сестра. - Тем, что чуть не умер? - Тем, что почти прикончил одного из лучших воинов Кьётви, - и он открывает глаза, их взгляды встречаются, и у Эйвор так бешено стучит сердце, у Эйвор чуть дрожат грязные ладони и сводит колени. Она заставляет себя улыбнуться. - Больше не вынуждай меня спасать твою жалкую жизнь, Сигурд. - Мы квиты, сестрица, - отвечает он устало и вновь закрывает глаза. Эйвор оставляет его отдыхать.

*

Ей восемнадцать зим и в Форнбург прибывает ярл Хемминг со своим сыном. Эйвор не видела Вили целую вечность - она помнит его мальчишкой, настоящей занозой в заднице, вечным спутником в её приключениях. Она помнит Вили Хеммингссона сильно ниже, чумазым, немного неловким и смешным и сначала не узнаёт мужчину, что стоит перед ней. Вили Хеммингссон выше её на полторы головы, широк в плечах и красив. Вили Хеммингсон придирчиво осматривает собравшуюся на причале толпу, стоя на шаг позади своего отца, словно ищет кого-то, и, остановившись на Эйвор взглядом, он широко улыбается ей. Она отводит взгляд на секунду лишь затем, чтобы встретиться глазами с Сигурдом. Он смотрит на неё коротко, после - смотрит на Вили, и Эйвор замечает, как он мрачнеет. Пир, что закатывает конунг Стюрбьорн, богат и щедр. Мёд течёт рекой, как и сказания, и Эйвор пьяна достаточно, чтобы расслабиться и размякнуть. Она игнорирует прикованные к ней взгляды мужчин, она веселится, распевая песни и танцуя, перепивает юнца из дружины ярла Хемминга, вздумавшего бросить ей вызов. Столкнувшись взглядом со Стюрбьорном, о чём-то переговаривающимся с ярлом Хеммингом, она вдруг замирает. Стюрбьорн подзывает её, мягко улыбаясь, и предчувствие беды обрушивается на неё ураганом. Она кланяется мужчинам перед ней - тому, которого должна звать отцом и тому, которого всегда звала учителем, - и ждёт, пока с ней заговорят. - Ты выросла, дочь Варина, - начинает первым ярл Хемминг, улыбаясь ей тепло. - Последний раз, когда я видел тебя, ты была ещё совсем девчонкой. Сколько зим минуло с тех пор… - Четыре, ярл Хемминг, - улыбается она в ответ. - Четыре зимы с тех пор, как ты гостил у нас в последний раз. Он чуть качает головой, притворно удивляясь. - Слышал, ты стала прекрасной воительницей, как твоя мать, - продолжает ярл и ей нечего сказать в ответ, она только улыбается, чувствуя, как румянец выступает на щеках и не отводя взгляда. - Скальды, уверен, ещё воспоют в песнях твои победы. - Ты льстишь мне, ярл Хемминг. - А ты, как всегда, строишь из себя скромницу, - вступает неожиданно в разговор Вили. Эйвор не услышала его шагов за шумом пира. - Вили, - приветствует его она нарочито прохладно, бросив лишь короткий взгляд. - Сестра Волка, - приветствует он её в ответ полушутливо, чуть склонив голову. - Ты выросла, дочь, - повторяет Стюрбьорн, впервые за вечер заговорив с ней, впервые за долгое время назвав её дочерью, - и сейчас, когда вокруг царят мир и покой, пришло время подумать и о твоей свадьбе. Вот оно - то предчувствие, что бушевало в груди тревогой. То, чего Эйвор ждала - и чего никогда не хотела бы услышать. Она была рождена не для проклятого замужества. Не для того, чтобы какой-то мужчина поставил себя выше неё. И уж точно не для того, чтобы сидеть у очага, выкармливая детишек и ожидая мужа из набега. Она берёт себя в руки прежде, чем ярость выплескивается наружу. - Конунг Стюрбьорн, - начинает она уважительно, - я благодарна тебе за то, что позволил стать частью твоей семьи и вырастил меня, как родную дочь. Но даже тебе я не позволю распоряжаться своей судьбой. Взгляд конунга темнеет и Эйвор знает - она переступила ту черту, за которую позволено было заходить лишь Сигурду. Но дороги назад уже нет. - Я не выйду замуж ни за него, - она кивает на Вили коротко, не посмотрев даже, - ни за кого-то ещё. Моя судьба не в этом. - Твоя мать была прекрасным примером того, что женщина может быть и матерью, и воином, - и это то, о чём Эйвор думала с тех пор, как её тело стало настолько взрослым, чтобы выносить ребёнка. Это то, что все эти годы мучило её - сможет ли она стать такой же, какой была Роста? Должна ли она? - Моя мать мертва, конунг. И она сама выбрала такой путь. Я - не она. Мой путь лишь мой и я вольна сама выбирать, с кем я буду и когда. И я говорю тебе: нет. Я не стану одной из тех девчонок, которых отцы продают чужим сыновьям в обмен на войско или безопасность. Она выдерживает его взгляд твёрдо, но сердце её грозится вырваться из груди - впервые Эйвор позволила себе так открыто перечить Стюрбьорну, как это порой делал её брат. Она всегда была более послушной, она была хорошей дочерью и подчинялась воле названного отца так, как будто он был её настоящим отцом. Но она не рабыня, чтобы кто-то решал её судьбу за неё. - Твой брат женится на девушке, что была ему обещана, - напоминает Стюрбьорн холодно. - Я дала тебе свой ответ, конунг Стюрбьорн. Ты сможешь выдать меня замуж против моей воли не раньше, чем я стану рабыней, - и она вновь кланяется мужчинам перед ней - двум предателям, оскорбившим её, - и отворачивается, показывая, что разговор окончен. Она чувствует затылком взгляд конунга, слышит, как ярл Хемминг мягко начинает убеждать Стюрбьорна, что она ещё молода, конунг, многие девицы выходят замуж позже и её тошнит. Она видит краем глаза, как Вили делает шаг к ней и останавливает его злобным: только попробуй сказать хоть слово, Вили Хемингссон, и я оторву тебе язык. Злость ослепляет её. Страх ослепляет её. Жажда душит её - у неё пересохло в горле после этого отвратительного разговора, пересохло в горле от собственной храбрости и от того, что она вышла победительницей в этом споре. Стюрбьорн ещё вернётся к обсуждению её замужества, она уверена. Но сейчас можно выдохнуть и вырваться из душного дома в прохладу ночного воздуха, чтобы отдышаться и на мгновение забыть о том, что только что произошло. Брат находит её одиноко сидящей на лавке возле Длинного Дома. - Отец говорил с тобой, - он не спрашивает, отмечает как данность и это - тоже предательство. Он знал, отчетливо понимает Эйвор и в груди распускается цветками вереска боль. Ей хочется накричать на брата, хочется ударить его, но она упрямо молчит, упрямо не смотрит, хоть брат и пытается встретиться с ней взглядом. - Ты знал, - выдавливает она из себя почти против воли. - Ты знал обо всём и ничего мне не сказал. - Я догадывался, - поправляет её Сигурд, пожав плечами. - По крайней мере у тебя есть выбор, сестра. Пусть даже отец и думает иначе. У неё на языке вертится столько обидных, злых слов, оседающих горечью в горле, что Эйвор стоит больших усилий промолчать. В ней столько ярости и совершенно беспричинной тревоги, что она сжимает ладони в кулаки, заставляя себя сдерживаться. У неё в груди сильно бьётся сердце, которому больно, стучит в голове тупое: нет никакого выбора, брат, и вся она сейчас - что волчица, загнанная в угол. Вся она сейчас - что натянутая тетива лука, готовая лопнуть. Она замечает горечь в глазах брата прежде, чем он отворачивается.

*

Неделя за неделей она ждёт, что Стюрбьорн призовёт её снова и снова напомнит, что она - всего лишь женщина, но ничего не происходит. Она замечает, что порой конунг наблюдает за ней слишком пристально, словно бы раздумывая о том, как посадить её на цепь, будто собаку. Она замечает, что вечно где-то поблизости с ней оказывается Вили - и это выводит её из себя. Она не подпускает его близко к себе, избегает разговоров с ним, огрызается в ответ на его попытки заговорить. Бессильная злость наполняет Эйвор, как вода наполняет кувшин, и она ничего не может с ней поделать. Привычная тревога бьётся в её груди птицей. Она избегает Вили, проводя всё больше времени с братом. Сигурд недолюбливает Вили ещё с тех пор, как они были детьми, но теперь он скрывает это более умело. Теперь он больше молчит и за него говорят его глаза: его тяжёлый, волчий взгляд, тьма, заполняющая его, стоит Вили появиться на горизонте. Эйвор сотни раз задавала этот вопрос, но всё же спрашивает снова: - Почему ты не любишь его? И в этот раз - впервые, - Сигурд не отвечает. Он сжимает губы, напрягается всем телом и вместо ответа тянет руку к Сюнин, увлеченно играющей с камушком. Птица каркает, возмущённо бьёт крыльями, и за свою дерзость Сигурд платит глубокой раной на пальце, оставленной острым клювом Сюнин. Птица каркает ещё раз и перебирается на колено к Эйвор, прихватывает клювом кожу на руке, требуя внимания. - Сигурд? - Я уже говорил тебе. Она не продолжает разговор, лишь наблюдает, как поднимается на ноги брат. Лишь наблюдает - в этот раз ей отчего-то горестно, - как он уходит, смотрит, как покачивается в такт шагам коса огненных волос, и почему-то кажется, что своим уходом Сигурд дал ответ более честный, чем когда-либо. Эйвор не сбегает, когда Вили - упрямый осёл, - в очередной раз подходит к ней.

*

Она понимает, насколько сильно всё изменилось, когда замечает, что Вили смотрит только на неё. И ей плевать, что об этом думает Сигурд. Ей совершенно наплевать, что брат смотрит - она ловит его взгляд с другого конца длинного стола, улыбается самыми уголками губ, и отворачивается к Вили, продолжая разговор. Им есть, что вспомнить. Им есть, о чём помечтать. Она позволяет Вили дотронуться до своего бедра и не сбрасывает его ладонь. Она позволяет Вили быть обходительным и милым - позволяет ухаживать за собой, хоть и чувствует неловкость. Они болтают о пустяках, вспоминают старых друзей, с которыми росли вместе, и она соглашается прогуляться с Вили когда тот жалуется, что устал сидеть взаперти. Ей всё равно, что Сигурд прожигает её взглядом. Ей наплевать, что брат злится, когда она покидает дом вместе с Вили. Ей нет никакого дела до этого. Весенние ночи теплые и ветер несёт с собой запах скорого лета. Через пару недель корабли будут готовы к отплытию, Сигурд соберет дружину и они уйдут в набеги. Она - как и всегда, - будет рядом, будет плечом к плечу сражаться с братом, добывая себе славу. Конунг Стюрбьорн снова будет недоволен её решением, но этим летом, может быть, он будет спорить меньше. - Отец всё чаще говорит о том, чтобы уплыть в Англию навсегда, - делится с ней Вили. - Хочет осесть там, где земля даёт богатый урожай и где ему не придётся воевать за каждый клочок плодородной земли. - Твой отец мудрый человек, Вили. Он думает о благе своего народа и о его будущем. Вили усмехается, повторяет за ней эхом её слова, словно пробуя их на вкус. Весенние ночи теплые, но ей отчего-то холодно даже в плаще. - Я последую за отцом, если он примет решение отплыть. Эйвор кивает. И мысль о возможном расставании - о море, что будет между ней и её другом детства, - причиняет ей боль, наполняет её сердце печалью. - Поедем со мной, - вдруг предлагает он, словно решившись, словно это давно терзало его. Эйвор смотрит, как блестят глаза её друга - и решительность взгляда Вили, надежда в нём пугают её. Ладонь Вили в её ладонях кажется слишком большой, неправильной. - Ты знаешь мой ответ, друг, - и ей тоже грустно, ей больно от собственного отказа. Она связана клятвами, которые ещё не исполнила. Она связана узами, что крепче Глейпнира. Её место в Форнбурге до тех пор, пока не будет мёртв Кьётви и весь его род. - Я должен был попытаться, - говорит Вили и, Боги, он улыбается ей так, как не улыбался никогда до этого. - Раз уж ты уже столько раз отказала мне, чего будет стоить ещё один отказ? Эйвор не улыбается в ответ. Не отстраняется, когда Вили наклоняется к ней и осторожно целует её переносицу. Закрывает глаза и сама вздёргивает подбородок вверх, чтобы встретиться с губами Вили - сухими и медовыми. Эйвор никогда не была против. Ни когда им было четырнадцать и они первый раз познали друг друга, ни теперь - когда им восемнадцать и Боги могут разлучить их. Целое море и годы порознь могут развязать те нити, что Норны сплели для них. Эйвор всегда любила его. Как друга, как своего второго брата, как мужчину, с которым - возможно, - могла бы связать свою жизнь. Было время - о, как юна она была тогда! - когда один лишь взгляд Вили заставлял её ладони потеть, а щёки - наливаться румянцем. Это прошло быстро, но Эйвор никогда не забывала об этом. Никогда она не забывала о том, что Вили был тем, кого она действительно могла бы полюбить. В его крепких, сильных ладонях она кажется себе маленькой, слабой женщиной. Рядом с ним, она чувствует себя словно горностай рядом с рысью. Правда в том, что рядом с Вили ей тепло. Правда в том - самая горькая, - что Вили заслуживает любви. Он заслуживает всей любви, которую только способна испытывать женщина к её мужчине. Он заслуживает большего, чем та искра, на которую способна Эйвор - искра горит лишь пока они вместе, но она слаба и беззащитна. Ужасная, горькая правда в том, что пока она с Вили, она думает не о нём.

*

Мало что в своей жизни Эйвор ненавидит больше, чем ложь. И то, что она вынуждена лгать даже самой себе, выжигает её изнутри. К двадцати двум она лучше почти любого война из Форнбурга. Порой она даже лучше, чем её брат, который до сих пор кажется ей Богом. День ото дня они тренируются друг с другом и знают друг друга лучше, чем друзья, чем даже любовники. Она знает каждое его движение, каждый взгляд, каждый его вздох. К двадцати двум тревога, с которой она живёт так давно, насколько прочно въедается в её грудь, что Эйвор перестаёт обращать на неё внимания. Осенью мир замирает и снега укрывают собой землю. Приходит бесконечная ночь и валькирии обнажают оружие, что отбрасывает свет на небо. Когда Эйвор была младше, она часами могла смотреть за игрой света, за тем, как танцуют огни на небе, и представлять, как сражаются друг с другом храбрые девы, которые однажды заберут её собой. Осенью мир замирает и приходит время пожинать плоды. Приходит время долгих вечеров у огней, когда старики пускаются в воспоминания, а молодые - в грёзы о будущей славе, и Эйвор любит это время за покой. За мудрость, которую она впитывает в себя с рассказами стариков. За те песни, что рождаются в её сердце вместе с мечтами. Мир спокоен и укрыт снегами, а ветра пронизывают до самых костей едва она пересекает порог Длинного Дома. Они с братом ходят на охоту, как много зим назад, когда она была ещё девчонкой, они проводят целые дни вместе и этого все равно мало. Глядя на Сигурда, Эйвор понимает, что ей всегда мало его. Даже когда он рядом. Глядя на Сигурда, она хочет большего. Она хочет быть его ладонями, крепко держащими меч. Хочет быть его ступнями, уверенно ступающими по земле. Она хочет быть его сильным, выносливым телом. Хочет быть татуировками на его веснушчатой коже. Она хочет быть его голосом, низким и вкрадчивым. Взглядом его светлых глаз. Это, вдруг понимает Эйвор, всегда было с ней. Это, понимает она, та тревога, что она носила с собой годами, будто свою гордость. Но от того ещё тяжелее. Эта тревога становится камнем в её груди. Становится ножом у её сердца. Никогда, не в этой жизни и даже не в иной она не позволит себе большего, чем может позволить себе сестра. Никогда она не позволит себе так предать брата и опозорить его. Когда они были детьми, у них не было секретов друг от друга. Она знала всё о Сигурде, а он знал всё о ней. Они знали друг друга до последней мысли, они читали друг друга словно книги, и Эйвор до сих пор скучает по той близости. Брат стал отдаляться от неё, взрослея, и она всегда понимала, что так должно быть, но не могла принять этого. В отблесках огня его лицо красиво, будто лицо Бога. Вёльва начинает рассказ о происхождении мира. Эту историю Сигурд любит меньше других, но он слушает, как и рассевшиеся вокруг огня дети. Это историю Сигурд слышал уже тысячу раз, и потом он отвлекается и отвлекает Эйвор, как бывало порой, пока они были детьми и учились вместе. Взрослые всегда думали, что это она была зачинщицей всех их приключений. - Когда я был ребёнком, - шепчет Сигурд ей на ухо, - мне иногда снился гиннунгагап. Это ужасно пугало меня. Она дёргает плечом и пытается сдержать улыбку. - Пойдём, сестра. Я хочу мёда, - и она подчиняется, следует за ним, как следовала всегда. Она смутно помнит, как когда была ещё совсем ребёнком и были живы родители, Сигурд всегда держал её за руку, чтобы она не потерялась. Она смутно помнит, как он подарил ей её первый меч - деревянный, такой лёгкий, - и поддавался ей в их первых боях. Эти воспоминания порой греют её сильнее огня. - Ты когда-нибудь думала, что было бы, если бы твои родители остались живы? - и брат смотрит на неё внимательно, на его лице лёгкая тень улыбки, которую он прячет, чуть вздёргивая голову. Будто бы смотрит на неё свысока. - Я постоянно об этом думаю, Сигурд. Он делает глоток мёда, другой, и мёд остаётся на бороде у его губ. Эйвор отводит взгляд. - Что было бы с нами, - уточняет он. - Кем бы были мы с тобой. - Не думаю, что что-то изменилось бы. Я бы по-прежнему сражалась бы за тебя. Однажды ты бы стал конунгом, а я бы стала ярлсконой. Стюрбьорн женил бы тебя на какой-нибудь девице, а Варин выдал бы меня замуж. Жизнь была бы почти такой же. Сигурд недолго смотрит на неё, и в его глазах - что-то неведомое ей, что-то горькое, яростное. Что-то, отчего Эйвор хочется отвести взгляд и отчего ей тяжело дышать. - Порой я думаю, что будь твои родители живы - жизнь была бы совершенно иной, - признаётся он и слова даются ему нелегко. - Наши кланы оказались связанными в ту ночь, когда ты подарила браслет моему отцу. Порой я думаю, что это была лишь первая клятва. Эйвор сглатывает и не хочет слышать того, что может сказать сейчас брат. - Я помню, как впервые увидел твою мать. До неё мне не доводилось видеть женщин, выбравших такой путь. Она не сидела вместе с другими матерями, не пыталась быть как остальные женщины. Роста была… - он замолкает на секунду и Эйвор может видеть, как тщательно брат подбирает слова, - словно волчица. Столь же свирепая к врагам, сколь ласковая к близким. Столь же смертоносная, сколь любящая. Ты похожа на неё больше, чем ты думаешь. В глазах брата - воспоминания, которые принадлежат лишь ему. - Когда ты была ещё совсем ребёнком - тебе было всего три зимы или четыре, - было очень тёплое лето. Я помню, каким жарким было солнце и как приятно было лежать под ним в траве, обсыхая после купания. Твоя мать позволила мне прокатить тебя на лошади - Боги, я чуть не умер тогда со страху! - брат смеётся тихо и ласково. - Всё боялся, что ты свалишься из седла. Ты помнишь тот день? Эйвор качает головой. - После катания, твоя мать подхватила тебя на руки, чтобы спустить с лошади. Я слез вслед за тобой и ты так крепко вцепилась в мою ладонь, что даже Боги не смогли бы оттащить тебя. Роста тогда улыбнулась мне и сказала, что ещё один узел сплели Норны между нашими судьбами. Я был ещё мал и я… Он замолкает и продолжает улыбаться своим воспоминаниям, и Эйвор на мгновение ненавидит его. Она знает, что имела в виду Роста. И совершенно не понимает, отчего Сигурд завёл этот разговор. - Разве мало было бы одной клятвы, брат? Он усмехается. Коротко смотрит на неё и в его взгляде - пугающий её огонь. - Ты никогда не думала об этом, сестра? Конечно она думала, Фенрир её разорви! Конечно она думала, что будь всё иначе - и их обещали бы друг другу. Что будь живы её родители - она бы, несомненно, вышла бы за Сигурда. Она думала, что это был бы не только хороший политический ход, но и хороший способ окончательно связать их кланы между собой. Сколько она себя помнит - Сигурд всегда был рядом. Сколько она себя помнит - он всегда был её другом, братом, кем-то, кем она восхищалась и на кого хотела быть похожей. В её жизни всегда был Сигурд. И она не представляет, что могло бы быть иначе. - Этот брак вряд ли бы отличался от того, который тебе предстоит. Она осушает чашу с мёдом в несколько глотков, скрывая обуревающее её волнение. Сигурд молчит так долго и тяжело, что Эйвор почти может почувствовать возникшее между ними напряжение. Сигурд не смотрит на неё, но смотрит на огонь, у которого собрались дети и вёльва, смотрит словно сквозь него - куда-то в свои воспоминания, в свои думы, которыми он никогда не поделится с ней. И наконец он говорит: - Ты, как и всегда, права, сестра. И ей больно.

*

Ей двенадцать зим. Весна медленно возвращается в Форнбург и Эйвор ненавидит её. Весна означает скорые набеги, весна означает, что брат снова уплывёт. И её не будет рядом. Весна означает, что она снова останется одна. Эйвор не сомневается, что Сигурд вернётся. Он всегда возвращается. Но всегда внутри неё злые духи шепчут о невозвращении. О том, как она стоит на причале и ждёт, ждёт, ждёт, но брат всё не появляется. О том, как вороны каркают ей, что Сигурд теперь пирует в чертогах Одина. О том, как она стареет в ожидании того, что христиане называют чудом - она знает, что брат никогда не вернётся, и они встретятся только в Вальхалле, но не может перестать верить. Не может перестать ждать. Эти кошмары приходят по ночам с тенями и воем ветра. Кошмары приходят, стоит ей сомкнуть глаза и это морок, это проделки Локи. Раньше ей снились волки и вороны, ей снилась земля, пропитываемая кровью её близких. Теперь ей снится тоска. Она вновь бродит ночами по дому, который научилась считать своим, сбегает к спокойной ночной воде и подолгу смотрит вдаль, представляя мир, который однажды увидит. Она засыпает на рассвете, который день ото дня приходит всё раньше и раньше, и просыпается измученной. Не помогает даже отвар вёльвы, усыплявший её в прошлый раз, - подолгу Эйвор лежит на постели, укутавшись в тёплые меха, и ждёт сна без сновидений, рассматривает узор дерева на потолке и проваливается в очередной кошмар, когда засыпает. Твои кошмары всегда несут в себе смысл, Эйвор, объясняет ей вёльва. Через них ты должна познать себя. Она злится. Эйвор прекрасно знает, что означают её кошмары - они означают страх, они означают, что они с братом связаны сильнее, чем раньше, но это не приносит ей облегчения. Они означают, что это будет с ней до конца её собственной жизни. Она всегда будет бояться. Даже когда вырастет. Даже когда Сигурд будет рядом. Брат тенью проскальзывает в её спальню перед самым рассветом. Его волосы растрепанные, разбросанные по плечам - так непривычно. Он сильно вытянулся за последнюю зиму и перегнал Эйвор в росте. И голос у него стал совсем другим, совсем взрослым, более низким, более глубоким. Брату шестнадцать зим и он - уже мужчина. Давно не мальчик. Брату шестнадцать зим и он совсем взрослый. Она замечает, как он смотрит на девушек и как те смотрят на него. Она замечает, как поменялось отношение взрослых к нему. Сигурд садится на край её постели и некоторое время сидит молча. Эйвор чувствует его взгляд, но притворяется спящей - она уже взрослая, ей больше не нужно, чтобы брат был с ней во время её кошмаров, как пару зим назад. Она может справиться сама. - Я знаю, что ты не спишь, сестра, - нарушает он тишину негромко, и в голосе его - тепло зарождающегося пламени. И в голосе его - спокойствие. Эйвор в ответ лишь переворачивается на другой бок, спиной к нему. Она больше не ребенок. Она слышит, как чуть шуршит льняная рубаха брата, и чувствует после, как он трогает её за плечо. Она чувствует, какая тёплая у него ладонь. Она закрывает глаза сильнее, жмурится до оранжевых кругов в темноте и просит только про себя: уйди, уйди, пожалуйста, уйди. Но Сигурд не слышит. Сигурд ложится рядом с ней, обнимая её своим телом. Сигурд дышит в такт с ней, прижимаясь к ней крепко, и она чувствует его теплое дыхание на своей шее. Сигурд лежит тихо, как будто тоже притворяется спящим и это похоже на детские игры в прятки, только сейчас они прячутся на виду друг у друга. Сигурд теплый, сильный и очень родной. Они - не одна кровь, у них не было ни общего отца, ни одной матери. Но он - её брат. Он - самый родной её человек. Он - самый близкий её человек. - Поговори со мной, Эйвор, - просит он тихо и гладит её по волосам неловко. За три зимы они отрасли достаточно, чтобы её никто больше не путал с мальчиком. За три зимы она научилась заплетать себе косы и вплетать в них украшения, справляться с тем, что некоторые мальчишки вечно норовили дернуть её за косу и привлечь ей внимание. Как и с тем, чтобы давать этим наглецам отбор без помощи Сигурда. Она вздыхает. Даёт себе мгновение, чтобы перестать злиться, и переворачивается лицом к брату. Они лежат так близко, что Эйвор может почувствовать его дыхание. Что Эйвор может видеть усталость в его глаза и незнакомую ей взрослость. Они лежат так близко, что Эйвор чувствует себя частью Сигурда, а его - частью себя. Она дёргает шкуру, показывая, что хочет, чтобы он забрался под неё, как раньше. И он подчиняется, притворно вздыхая. - Тебя вновь мучают кошмары. - Ты наблюдателен, - огрызается она и отводит взгляд. Брат заправляет длинную прядь волос ей за ухо, прикасается пальцами к щеке Эйвор, привлекая внимание. - Ты ходила к вёльве? - Конечно ходила, я же не глупая, Сигурд! - И? - И что? - И что она тебе сказала, не глупая сестра? - он подкалывает её ласково, легонько толкает кулаком в плечо, и ей очень хочется дать ему сдачи. Как в детстве. - Не твоё дело! - Конечно же моё, - спорит он. - Я твой брат и если ты снова не спишь из-за кошмаров - меня это касается! Она молчит некоторое время. Сигурд не торопит её. - Мне снится, что ты не возвращаешься из набега, - решается она наконец неохотно. Эйвор прячет лицо в ключице Сигурда, от его рубахи пахнет сеном и потом и дымом. - Как вороны каркают мне о том, что ты никогда не вернёшься. Они садятся на мои плечи, как Хунин и Мунин, и говорят со мной. Она ждёт, что Сигурд рассмеётся. Что он назовёт её слабой девчонкой. Что не примет её слова всерьёз. Но он лишь гладит её по волосам. Он обнимает её чуть крепче. Он утыкается носом ей в макушку, оставляет невесомый поцелуй. - Пообещай мне, - начинает он серьезно и приглушенно, - что ты станешь сильнее валькирий, если не станет меня. Она знает, что Сигурд может не вернуться. - Клянусь всеми Богами, - говорит она, отняв лицо от его рубахи, - что если ты однажды не вернёшься - я буду ждать своей смерти лишь затем, чтобы хорошенько отлупить тебя, когда мы вновь встретимся. Сигурд смеётся ласково. Сигурд утыкается лбом в её лоб. Сигурд говорит: - Я вернусь, сестра. Он знает самые потаённые её страхи. Он знает, как сильно она боится. Кто, как не он. - Уж постарайся, братец. Заснув в его руках, она впервые за долгое время спит без сновидений.

*

Ей было четырнадцать зим, когда Сигурд впервые увидел в ней женщину. Всё из-за мальчишки Хеммингсона, ухлёстывающего за Эйвор, ни на шаг не отходящего от неё. О, Сигурд видел, как Вили смотрел на неё. И впервые почувствовал это раздирающее грудь чувство - ревность. И впервые ощутил, как злость затопила его нутро настолько, что он не смог выдохнуть. Этот глупый, вечно чумазый мальчишка был просто недостоин его сестры.

*

Ей было четырнадцать зим, когда Сигурд впервые взял её с собой в набег. И тот набег Сигурд вспоминал с затаенным ужасом. Эйвор была готова. Она давным-давно была готова. Ей не нужна была защита. Но, видят Боги, Сигурд охотнее отдал бы руку на отсечение, чем пережил бы тот страх ещё хоть раз в жизни. Видят Боги, он бы всё отдал, лишь бы только его сестра была в безопасности. Гладя пальцами христианский крест, символизирующий их мёртвого бога, Сигурд понимает: это теперь всегда будет с ним. Он всегда будет за неё бояться.

*

Ей было восемнадцать зим, когда Сигурд впервые посмотрел на неё не как на сестру. Эйвор выросла сильной, уверенной в себе женщиной. Она выросла валькирией, она выросла волчицей. Она выросла доброй, она выросла полной сострадания. Она выросла справедливой, она выросла порывистой, она выросла его сестрой. Сигурд помнил её совсем малышкой. Он помнил, как она училась бегать и вечно разбивала коленки. Помнил, как она впервые сама села на лошадь. Как она впервые взяла в руки топор. Помнил, как она страдала от женских болей, что мучили её каждую луну, а он бегал за отваром к вёльве, сидел с сестрой часами, пытаясь облегчить её страдания. Помнил, как за ней начали бегать мальчишки - во главе с сыном Хемминга, конечно. Помнил, как она начала вплетать ленты в косы. Сигурд был свидетелем всей её жизни. И это стало его проклятьем. Это отравляло его разум. Это заставляло его смотреть на сестру, но видеть женщину, которая - и провалиться ему прямо на месте, если это было не так! - стала бы его женой, если бы не Кьётви. Это заставляло его видеть женщину, которую провожали взглядами многие воины. Видеть женщину, которой он хотел обладать. И это убивало его.

*

Ей двадцать четыре зимы когда Сигурд женится. Рандви добрая и мягкая. Детская злость на неё давно прошла, оставив после себя лишь отчаянную горечь и жгучую зависть. Рандви красивая и мудрая и - не смотря ни на что, - прекрасная пара для Сигурда. Эйвор понимает это. Эйвор пытается принять это. Эйвор смотрит на Сигурда, облачённого в белое, - Боги, как же он красив! - и понимание придавливает её к земле. И знакомая тревога сжимает грудь. И злость стискивает горло. Эйвор заставляет себя улыбаться и выглядеть счастливой. За долгие годы она научилась лгать и изворачиваться, подобно змее, она научилась скрывать то, что было у неё на уме. Но так и не научилась видеть в Сигурде только лишь брата. Она не спит всю ночь. И старательно убеждает себя, что дело в том, что она просто не хочет спать. И старательно убеждает себя, что она не прислушивается к тишине ночи, пытаясь услышать хотя бы вздох. И старательно представляет, закрыв глаза, что угодно, кроме Сигурда. Кроме того, как у его ног оказывается его белоснежная, словно снег, рубаха. Как вздымается и опускается от дыхания его широкая грудь. Какие теплые и жадные у него ладони. Он - словно огонь, сжигающий её дотла. Он - словно огонь, захватывает её мысли раньше, чем она успевает остановиться. Он - словно огонь, везде, он ласкает её языками своего пламени, его прикосновения обжигают и распаляют её сильнее, и знакомое тепло разливается внизу живота. Эйвор сильнее сжимает бёдра, переворачиваясь на бок в своей постели, пытается отогнать эти мысли, но не может. И тогда она подчиняется им. И тогда она смиряется, принимая окончательно, осознавая, что все эти годы это была не тревога. Это было желание. Это была жадность. Это был Сигурд, ставший ей братом, ставший ей другом, ставший ей королём и солнцем и морем и звёздами. И огнями на зимнем небе и теплом костра. Это был Сигурд, без которого она не представляет своей жизни. Сигурд, судьба которого - её судьба. Она переворачивается обратно на спину. Разводит ноги, скользит пальцами между них и прикасается к себе уверенно и знакомо и ей - Боги, - даже не нужно увлажнять пальцы. Ей не нужно даже закрывать глаза, чтобы увидеть в темноте лицо Сигурда перед собой - знакомые татуировки, знакомая улыбка, незнакомый блеск в глазах. Достаточно лишь мысли о том, что это Сигурд прикасается к ней так, чтобы задохнуться, захлебнуться стоном, который она позволяет себе лишь после того, как крепко зажимает рот. Достаточно лишь чуть свести ноги, нажать чуть сильнее, стиснуть зубы до боли, и всё же уловить чужой стон - гортанный, надрывный, полный удовольствия. Эйвор убеждает себя, что это - нереально, что это - лишь её воображение, но не останавливается. Она ускоряет темп, ласкает себя почти грубыми, лихорадочными движениями и до синяка прикусывает ладонь, до судорог сжимает бёдра. И до безумия - до проклятого безумия, - жаждет. Она лежит - вымотанная, опустошенная, - свернувшись клубком, оставив ладонь меж влажных, тёплых бёдер и понимает, что шагнула туда, откуда нет возврата. Она шагнула в запретное, сделала шаг к той судьбе, которой не суждено было исполниться. Следующим утром они с Сигурдом, как и многие дни до этого, приступают к тренировке. И Эйвор твёрдо выдерживает его взгляд.

*

Она никак не может привыкнуть к теплу Англии. Никак не может привыкнуть к ласковому солнцу, которому она по утрам с таким удовольствием подставляет лицо. К влажному, тяжелому воздуху, наполненному запахами земли и летней листвы Почти тридцать зим минуло с момента, как Эйвор появилась на свет. Она научилась жить с тем, какая она. Она научилась жить с тем, кто она. Она научилась прятать в себе свои желания, научилась не мечтать о большем, научилась довольствоваться тем, что у неё было. Ветер ласкает её кожу нежностью. Они берут лошадей и оставляют Рейвенсторп позади. Деревню окружают плодородные поля, которые следующим летом будут кормить их. Несколько дорог ведут к разным городкам, шумит листва лесов. Это место, думает Эйвор, могло бы быть Вальхаллой. Теперь - спустя столько лет, - она понимает ярла Хемминга, решившего уехать сюда и оставить свой дом позади. Сигурд щурится, глядя вдаль. Смотрит после на неё - почти озорно, почти ребячески, словно они вдруг снова стали детьми и бросились навстречу приключениям. Они никогда не оглядывались назад. - Нас ждёт великое будущее, сестра. Я знаю это. Она улыбается. Кивает в ответ. Сейчас - в это самое мгновение, - ей всё равно. Мир слишком большой - весь всё равно не захватишь. Но брат рядом, у них есть их дом и их клан и земля, что способна их прокормить. Кьётви мёртв, а её родители отомщены. Жизнь не так уж плоха, пусть Эйвор и не может получить от неё всего, что хочет.

*

- Христиане верят, что их бог создал женщину из ребра мужчины, - смеётся Даг громко. - От того эти собаки относятся к своим женщинам как к рабыням. Сигурд бросает короткий взгляд на сестру. Она не выглядит шокированной, лишь продолжает молча точить свой топор - завтра он унесёт немало жизней, Сигурд знает. - Это не совсем так, - поправляет его Басим. - Христиане чтят женщин подобно тому, как чтите их вы. Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть, - говорит он чуть нараспев, не отрывая взгляда от костра и ночь вокруг наполняется его глубоким, низким голосом. На мгновение наступает тишина, прерываемая лишь треском костра, да скольжением точильного камня о топор. - Если христиане хотят чтить своего мёртвого бога и видеть в женщине лишь плоть, - говорит Эйвор негромко, - то пусть их бог судит их. У нас есть наша вера и наши Боги. Боги создали мужчину и женщину из ясени и ивы, Один вдохнул в них жизнь, Вили дал им разум, а Ве — кровь и румяные щеки. Наши Боги создали нас равными, Басим, и горе тому мужчине, который попробует поставить северную женщину ниже себя. Она видит, как усмехается её брат. Сталкивается с тёмным взглядом Басима и твёрдо выдерживает его. Она откладывает точильный камень, чувствуя внезапно навалившуюся усталость, и уходит в свою палатку. У неё есть ещё немного времени, чтобы отдохнуть перед тем, как они начнут штурмовать Темплборо. Эйвор умывает лицо. Закрыв глаза, она направляет свою молитву Одину, прося быть с ними в грядущей битве. Она гасит несколько свечей и, не раздеваясь, ложится на неудобную, тонкую походную постель и ждёт, когда сон одолеет её, но он всё не идёт. Она видит, как бог христиан - в её воображении он выглядит как Один, - берёт ребро первого мужчины. Как он одним лишь мановением руки создаёт из него первую женщину - и эти мужчина и женщина связаны навсегда его волей, едины навеки. У мужчины, которого она видит, закрыв глаза, волосы цвета огня. Она притворяется, что спит, когда слышит, как Сигурд входит к ней в палатку. Эйвор не нужно открывать глаз, чтобы знать, что это он. Он садится рядом с её постелью - и на мгновение Эйвор чувствует себя маленькой девочкой, которая не может спать из-за кошмаров, и чей сон охраняет её старший брат. Она давно уже выросла. Она давно уже не нуждается в защите. Она сама может защитить Сигурда, если потребуется. Но ей - не смотря ни на что, - тепло и спокойно, и чувство умиротворения растекается в ней с ударами сердца. - Отчего ты каждый раз притворяешься, будто спишь, если знаешь, что я вижу тебя насквозь? - в его голосе ласковая насмешка и Эйвор может видеть, как уголки его губ приподнимаются в улыбке. - Отчего ты каждый раз мешаешь мне спать своими вопросами, брат? - возвращает она подколку. - Не можешь уснуть без звука моего голоса? Он не отвечает и Эйвор понимает: она сказала что-то не то. Она рывком садится на постели, смотрит на брата обеспокоено, внимательно, пытается прочесть его мысли на его лице, с которого сползла улыбка. Пытается прочесть его мысли в его глазах, которые он так упорно отводит от неё. - Что с тобой? - спрашивает она участливо и мягко, она касается плеча Сигурда, пытаясь успокоить его. Но брат словно застывает под её прикосновением, брат словно каменное изваяние и он переводит на неё взгляд, тёмный, опасный, и будто правда видит её насквозь. Она чувствует себя нагой перед ним. - Ты отречёшься от меня, - говорит он холодно, будто бросает предсказание. Ты предашь Сигурда, повторяет за ним голос Валки в воспоминаниях Эйвор. - Даже Боги не заставят меня! Ничто не заставит меня отречься от тебя, Сигурд. Ничто. - Не давай клятв, которые не сможешь сдержать, - бросает он голосом более громким, чем того требует тишина вокруг, голосом отчаянным, злым. Эйвор собирается спросить, отчего он говорит ей такие вещи: разве она хоть раз давала ему повод усомниться в себе? Разве она была недостаточно ему предана? Разве она сделала недостаточно для того, чтобы он верил ей? Но брат не даёт ей такой возможности. Брат - Сигурд, - целует её порывисто, жадно, отчаянно. Сигурд сжимает её плечи обеими руками крепко, почти больно, не давая ей отстраниться, и мир останавливается. Мир вокруг - сильные руки на её плечах. Мир вокруг - сухие губы на её губах. Мир вокруг - выдох Сигурда в её сжатые губы и его колючая борода, мир вокруг - её брат, который ей вовсе не брат. - Если христианский бог и правда существует, - говорит он шепотом и слова его оседают на коже Эйвор первым весенним дождём, - то я бы хотел, чтобы он создал тебя из моего ребра. Тысячу лет я мог бы стоять у источника Урд и смотреть, как Норны сплетают наши судьбы в одну. Она кладёт ладони на его запястья, сжимает мягко, но крепко. Она не может дышать, она не может заставить себя дышать. Мысли мечутся в голове беспорядочно, словно испуганный косяк рыб, а мир вокруг никак не может сдвинуться с места. Не тогда, когда Сигурд смотрит на неё. Не тогда, когда она видит, что он не жалеет о том, что сделал. Не тогда, когда она видит - впервые, - сколько любви может быть в его глазах. - Мой бедный брат, - произносит она ласково. - Неужели ты думаешь, что хоть что-то сможет заставить меня отвернуться от тебя? - она гладит его запястья большими пальцами осторожно, нежно. - Ты думаешь, что твоя любовь превратит нити, что сплели для нас Норны, в пепел? Она не даёт ему ответить, ведь уже знает ответ. Она не даёт ему ответить и целует его сама - более ласково, успокаивающе, сдерживая свою жадность и свои желания. Она целует его, взяв его лицо в свои ладони, и всё внутри отзывается дрожью, когда Сигурд отвечает на поцелуй. И всё внутри - словно рысь, замеревшая перед охотником. Она выдыхает ему в рот, когда он кладёт руку ей на шею, закрывая старый шрам. Он гладит её щёку и ей хочется прильнуть к его ладони. - Мне не нужно быть созданной из твоего ребра, чтобы быть связанной с тобой, Сигурд. И она наконец-то дышит, когда он улыбается ей. Она наконец-то дышит, когда снова целует его и это похоже на глоток воды после долгой жажды, это похоже на глоток воздуха после удушения, это - самая правильная вещь в её жизни. Это - быть дома, наконец-то почувствовать себя на своем месте, наконец-то ощутить, что всё так, как должно быть. Она задыхается, когда Сигурд притягивает её к себе. Она задыхается, когда Сигурд целует её шею. Она задыхается, жадная, желающая, желанная, когда они срывают с себя одежды - непослушные пальцы путаются в застежках брони, непослушные пальцы дрожат, пока они разбираются с ремнями. Непослушные пальцы дрожат, когда она касается Сигурда - давно зарубцевавшегося шрама на плече, за которым она так долго помогала ухаживать, татуировок на груди, выступающих ребер, которые она пересчитывает пальцами. Непослушные пальцы дрожат, как дрожит она, когда Сигурд касается её - его грубые ладони, привыкшие к оружию, нежные и тёплые и жадные, его ладони сильные и ласковые и осторожные, словно её брат впервые с женщиной, словно он боится её. Ей жарко и не хватает воздуха. Ей жарко и невыносимо, невыносимо хочется большего, и сердце колотится в груди, когда она слышит голос Сигурда. Он разговаривает с ней тихо и хрипло и дышит загнанно, он называет её по имени, называет её валькирией, он говорит, что она - прекраснее всего, что он когда-либо видел. Его голос как мёд, его голос - волнительная дрожь, его голос заставляет Эйвор краснеть, словно девчонку. Сигурд улыбается ей нежно. Сигурд целует её выступающие ключицы. Сигурд целует её груди, Сигурд целует её живот, Сигурд гладит её бока и руки и лицо и его так много рядом с ней, его так мало рядом с ней. Ей всегда будет его мало. Даже когда Сигурд входит в неё - когда они сплетаются руками, телами, когда они становятся одним. Теперь Эйвор понимает. Она бы тоже хотела быть созданной из его ребра. Она бы хотела, чтобы его кровь была её кровью, хотела бы быть его ладонями и его глазами, быть хотя бы малой частицей него. По-настоящему. Даже когда Сигурд двигается в ней ей хочется большего. Эйвор держится за его крепкие руки, впиваясь в кожу неровными ногтями. Эйвор обнимает его за шею и позволяет притянуть себя ближе, Эйвор целует его, заглушая их стоны. Эйвор дрожит всем телом, когда брат ласкает её в рваном, сбивающемся ритме и извивается, словно змея, когда удовольствие накрывает её волной. Сигурд держит её. Сигурд двигается в ней. Сигурд изливается ей на живот несколькими мгновениями позже и они лежат - взмокшие, разморенные, мягкие, - друг подле друга, дышат в унисон и на короткий миг Эйвор вновь ощущает их чем-то единым, одним человеком, слепленным из двух. Брат целует её в плечо, прижимается к ней всем телом и не отпускает. Закрыв глаза, Эйвор молит Богов о том, чтобы этот момент никогда не закончился.

*

Позже, когда свечи прогорают до основания и мир погружается в темноту, они лежат - лоб ко лбу, губы к губам, сплетясь руками, ногами, словно один большой человек, и Сигурд спрашивает: - Как долго? И он спрашивает обо всём. Как долго ты любила меня? Как долго ты ждала меня? Как долго ты будешь со мной? Она улыбается и оставляет лёгкий поцелуй на его влажных губах. - Ещё до того, как Боги создали нас и до самой Вальхаллы и после, когда мир разрушится и возродится заново. Сигурд улыбается ей в ответ.