la petite mort

Звон бьющейся посуды отрезвляет. Тэхен решил, по видимому, штурмовать квартиру максимально. Он обходит стороной большие осколки, когда наматывает круги по кухне, но на мелкие все же наступает: они впиваются сквозь тонкую ткань носков и ранят кожу, оставляя маленькие, но кровоточащие царапины. Тэхену, честно, все равно: на покалывающую боль в висках, на пощипывания в ногах, на связывающую в узел желудок злость. Не все равно только на Чонгука, которой сидит в этот момент за столом, оперевшись локтями о стол и положив на ладони голову. Сидит, делая вид, что он совершенно спокоен, и это бесит очень сильно, потому что, в отличии от него, Тэхен свои эмоции контролировать никогда не умел. Они вместе уже 10 лет, 6 из которых женаты. За несколько лет совместной жизни Тэхен смог многое узнать о Чонгуке, многое смог принять, многое просто понять как то, что изменить вряд ли сможет. Но вот это его внешнее спокойствие, его непоколебимый взгляд, полное самообладание и отсутствие хоть какой-то, хотя бы крошечной, дрожи в пальцах — выводит из себя сильнее всего на свете. Хочется, чтобы он также был готов рвать и метать, чтобы он не прятал все под тысячью замков, чтобы показал Тэхену, который его как облупленного знает, что он не железный и может в моменты, как этот, например, с треском сломаться. Тогда Тэхен, возможно, смог бы остыть и пойти на уступок, поддержать, помочь, обнять крепче, чтобы успокоить как свое, так и чужое бешено бьющееся сердце. Но Чонгук ничего подобного из вышеперечисленного не делает. — Я понимаю: у тебя карьера, ты на самом пике и буквально в паре шагов от повышения. Я понимаю, как важно тебе это, — Тэхен говорит быстро, глотая мелкими порциями воздух, стараясь на ходу формулировать мысль и сдерживать дрожание голоса, но выходит очень плохо: под конец каждого предложения слоги проглатываются. Но продолжить мысль почему-то не получается. Тэхен сжимает кулаки и не понимает, почему не выходит выложить все карты на стол. Может, дело в том, как Чонгук смотрит. Тэхен терпел очень долго: проглатывал обиды, когда Чонгук снова возвращался домой очень поздно, оправдывал его всячески, мол, не все, как Тэхен, готовы пожертвовать карьерой. Говорил, что ему лучше там, где лучше Чонгуку, и каждый раз на прощание целовал его в лоб, а потом не видел томительные десять часов. Старался кутаться в одеяло плотнее, чтобы было не так холодно вновь засыпать одному, не чувствуя по правую руку чужого равномерного дыхания. Тэхен терпел до последнего и сам себя пытался убедить, что справится обязательно. Но, как оказалось, не справился. Сломался прямо перед лицом Чонгука, которое очень уставшее после работы. — Продолжай, — в чужом тоне Тэхен слышит полное безучастие. Тэхен старался, правда старался быть «идеальным». Он ведь может себя в этом плане поставить на чужое место: может представить, каково это — быть в шаге от исполнения одной из мечты, какого это — любить что-то настолько сильно, особенно если это работа, на которую ты потратил сначала несколько лет в университете, а потом без устали пахал как проклятый, чтобы сейчас иметь возможность дотянуться рукой до заветного плода. Тэхен не хочет обесценивать чужие старания и чужие чувства тоже. Он от безысходность уже губу себе прокусывает до крови, не замечая боли в ее области, продолжая ногами топтать мелкие осколки на полу и буквально испепелять взглядом Чонгука, который смотрит сквозь отросшую челку за каждым его движением, изучая досконально любой невесомый взмах руки. И если раньше Тэхен готов был рассыпаться на атомы от такого взгляда, то сейчас злоба, кипящая в венах, не дает мыслить здраво. Тэхен со всей силы сжимает кулаки и покрывает все матом, а потом, резко замолчав, поворачивается к Чонгуку и на одном дыхании выпаливает: — Вот и ебись со своей работой. Рука уже тянется к заветной кружке, что красуется на полке, готовясь разбить и ее, и то, что осталось от нервов и болезненно бьющегося сердца, к чертям собачьим, потому что Чонгук реально достал, а еще достало это эгоистичное желание иметь его рядом чуточку больше. Только вот рука так и не дотягивается: Чонгук, вскочивший с места, перехватывает ее, крепко сжимая запястье и поднимая руку над головой. — Ты чертовски сексуален, когда злишься, детка, — Чонгук улыбается по-зверски игриво, заглядывая в чужие черные глаза, всегда бывшие для него целой вселенной и даже больше. Тэхену требуется ровно 3 секунды на все: первая секунда уходит на злость, вторая на непонимание и третья на осознание, быстро сменившееся новой, втрое сильнее подступившей яростью. Вместо того, чтобы все решить, покричать друг на друга какое-то время, что тоже диалог, пусть и похожий больше на монолог со стеной для обоих, потом успокоиться, посидев на кухне поздней ночью допоздна, а потом, не выдержав этого гнетущего чувства, наконец-то спокойно все обсудить и прийти к решению. Нет. Вместо этого Чонгук давит на него всем своим телом, накаченным и ухоженным, где его не изучи, гипнотизирует взглядом томным и страстным, опаляя горячим дыханием кожу. Тэхен не поддастся. Он пытается вырвать руку из чужой цепкой хватки — она становится еще сильнее. Он пытается оттолкнуть его второй рукой — Чонгук наступает с еще большим напором. Он пытается пнуть его ногой, но Чонгук вовремя успевает отвести тэхеново колено в сторону и пристроиться собственной ногой между. — Отпусти меня, — шипит Тэхен, прожигая Чонгука взглядом насквозь. Только вот Чонгук отпускать не собирается. Только опускается рукой ниже, оглаживая спину, заползая холодными руками под свою же футболку, которую Тэхен благополучно стащил из его гардероба, обжигая холодом кожу. Тэхен искренне недоумевает. Хочется оттолкнуть Чонгука и поговорить с ним один раз, но так долго, как это только будет возможно. Пока они оба не закончатся, пока одни только слова не высосут все силы. А в итоге разговор прервался, не успев начаться толком: Тэхен только покричал, побесился, поразбивал кружки, а теперь стоит, упираясь в угол столешницы, пока Чонгук прикасается к нему, выбивая из головы любые мысли, шепчет при этом что-то неразборчивое, но одного только его прокуренного тона хватает, чтобы все внутри пришло в движение. Чонгук работал, кажется, только ради этого момента. Для него сравни с деньгами, которые копил долгие годы, а потом наконец-то купил то, ради чего была проделана вся работа. Только вот Тэхен — не вещь, которую он может купить. И всех денег мира не хватит, чтобы появилась возможность вот так стоять вплотную к нему, отбивая всякий намек на почву под ногами. Тэхен не цепляется за Чонгука, пытает еще тщетные попытки удержаться на плаву, чувствуя при этом, как медленно проваливается куда-то в неизвестность, на самом дне которой Чонгук уже готов поймать и дать то, чего Тэхен хотел, но что признать боялся. Чонгук дает это. Чонгуку не надо слов — он понимает прекрасно. Мало что может сделать, только лишь попытаться выполнять все навалившееся днем, умещаясь в сжатые как всегда сроки, чтобы потом можно было пораньше вернуться домой и, измотанным, завалиться на кровать, прижавшись всем телом к Тэхену, ища в нем тепла и понимая, что домой он возвращается не когда порог перешагивает, а когда укрывает себя одеялом, заставляя Тэхена рефлекторно в полудреме повернуться в его сторону. Но сейчас все отходит на второй план. Имеет значение только Тэхен, который стоит, вплотную к нему прижавшись, смотрит сверху вниз, продолжая дразнить одним только взглядом. Внизу что-то со всей силы тянет, но Чонгук держится из последних сил: ему хочется как можно дольше протянуть этот момент. Когда слышно, с каким шумом сглатывает Тэхен, когда слышно его сердцебиение, когда чувствуется то тягучее и горячее, что у них одно на двоих. Чонгук опускает руку ниже, и Тэхен уже не может держать руки без действия. Одна все еще крепко сжата над его головой, но второй он все еще может управлять, и поэтому он, задержав дыхание, когда Чонгук сжимает ягодицы, кладет свою ладонь ему на плечо, сжимая при этом футболку и слегка впиваясь пальцами в кожу сквозь тонкую ткань. Чонгуку хватает этого с головой в качестве зеленого сигнала. Он наклоняет голову вперед, тыкаясь носом в шею, оставляя мимолетные поцелуи, которые с каждой секундой (так, по крайней мере, кажется Тэхену) становятся только напористее. Чонгук целует гораздо быстрее, опускаясь все ниже и потом снова поднимаясь. Отводит голову чуть в бок, шершавостью губ касаясь ключиц, потом плеч, отводя мешающую ткань все дальше и дальше, а когда понимает, что достиг предела, отпускает ее, до этого сжимаемую пальцами свободной руки, вновь возвращаясь наверх. Тэхен, кажется, плавится заживо. От нежности, что дарит Чонгук поцелуями в одно время с той грубостью, какой сжимает ладонью его ягодицы. Тэхен знает привычку Чонгука издеваться до самого конца. Что в первый раз, что в последующие, и даже сейчас — все по одному и тому же шаблону, но при этом с ощущением новизны из-за переизбытка чувств, какие волной наваливаются на Тэхена. А тут еще Чонгук, который плотнее прижимает к мебели, нависая всем телом, не давая возможности сделать свободный вдох и оставляя лишь кислорода на пару мелких вздохов, после которых следует задержка дыхания на десяток секунд, и так по кругу, пока Чонгук не переходит с прелюдий к более решительным действиям, оставляя уже не легкое касание, а напористый засос, налившийся кровью моментально. Тэхен шипит, ругает Чонгука за это, мол, завтра людям показаться не сможет, а Чонгук только усмехается, ухмыляется, оставляя чуть ниже еще один, но на этот раз с зубами, потому что если Тэхен думает, что он единственный, кого изводят, то сильно ошибается. Чонгук страдает не меньше — Тэхен, которого хочется прямо сейчас разложить на этом самом столе, за которым недавно только сидел, пристально вглядываясь в Тэхена и подмечая под пеленой чужой злости неведомую до этого красоту, изводит не меньше. Чонгук ни разу не сомневался в том, что никого красивее до этого не видел, но все 10 лет, что Тэхен был с ним, Чонгук осознал для себя одно правило: «Тэхен красивее, чем вчера, и уродливее, чем завтра». С каждым взглядом, что скользит по чужому лицу, по чужой фигуре: шее, талии, рукам, бедрам, ногами — все, от кончиков волос до кончиков пальцев, — не сравнится ни с чем. Чонгук не выдерживает: отстраняется на пару сантиметров, отпускает чужую руку, позволяя Тэхену отдышаться от накатившего потока самых разных эмоций и чувств. Времени, правда, дают немного. Через минуту, длившуюся для Тэхена пару секунд всего, он уже оказывается поваленным на кровать. — Малыш, постой, — договорить Тэхену не дают. Затыкают поцелуем моментально. Грубым, с любовью, проскакивающей вместе с языком в его рот и сплетающейся с его собственным. Чонгук мог плохо кататься на велосипеде, не уметь пить и не знать английского, но в чем он был мастером своего дела, так это в поцелуях. Одним только им он заставляет Тэхена сжаться всего под весом чужого тела и начать метаться по кровати в поисках укрытия с таким рвением, будто все происходящее вокруг обрушилось на него впервые. Но Чонгук уже в знакомом движении проскальзывает собственным коленом между ног, упираясь в чужое возбуждение, и Тэхену остается лишь со всей силы сжать пальцами покрывало под ним, пока Чонгук издевается, издевается и издевается. На то, чтобы отдышаться, дается ровно пять секунд. За это время Чонгук успевает зацепить подол футболки и стянуть ее через верх, с сильным упорством разрывая при этом поцелуй, и, пока снимает и откидывает назад, делает вдох как можно глубже и объемнее, чтобы хватило надолго. Зависает, правда, еще на пару секунд, просто смотря на Тэхена, чьи губы слегка опухли и чье лицо раскраснелось, а волосы мокрыми прядями прилипли к лицу. Чонгук аккуратно убирает одну мешающую, опускается глазами ниже, изучая чужой нос и родинку, а когда невольно всматривается в глаза снова, понимает, что терпеть больше не получается. Он льнет к губам снова, сминая их еще ожесточеннее, будто зверь изголодавшийся по добыче, за которой гонялся несколько часов, одной рукой опираясь о кровать, разместив ее напротив головы Тэхена, а второй продолжая избавлять как себя, так и Тэхена от ненужной одежды. Чонгук ведет ладонью по бедрам, слегка сжимая кость и вызывая у Тэхена приглушенное мычание: знает прекрасно, что это — одно из слабых мест. Ногтями, обгрызенными от нервозности, слегка царапает кожу, но с Тэхеном, который чуть ли не до крови впивается своими в чужие плечи, это никак не сравнится. Нежности нежностями, но грубость в сексе как нечто очень сексуальное еще никто не отменял. Чонгук слегка приподнимает чужие бедра и резким движением стягивает штаны, выкидывая их в сторону. От губ отрываться нет никакого желания, но взгляд, невольно брошенный на его белоснежные ноги, заставляет подавить это чувство, на последок оставив легкий поцелуй, а потом и вовсе отстраниться, раздвигая ноги и устраиваясь между ними, одну из них поднимая чуть выше и припадая к ней, выцеловывая каждый миллиметр, поднимаясь выше и снимая носок, целуя стопу, где все еще остались ранки от осколков кружки. Тэхен утыкается носом в локтевой сгиб и тяжело дышит, его грудная клетка с дрожью поднимается и опускается, и ладно бы дрожала только она — все тело Тэхена буквально содрогается от каждого прикосновения Чонгука. Нет, Тэхен все еще злится, и злится очень сильно. Злится на Чонгука за то, что не дал ему возможности поговорить, и злится на себя за то, что так легко поддался его рукам, которые творят настоящее безумие. Тэхен, если честно, продолжает верить, что только Чонгук может так мастерски контролировать каждый его вздох. Верить то верит, но ошибается, и очень сильно. Потому что Чонгуку достаточно просто посмотреть на такого Тэхена: раскрасневшегося, подрагивающего от каждого нового касания, тяжело дышащего, глотающего воздух огромными порциями, чтобы окончательно свихнуться и просто не разложить на этом матрасе, или на полу, или на диване в гостиной, или на комоде, что стоит в паре шагов от них. Но Чонгук держится из последних сил, поцелуями-бабочками спускаясь по ноге ниже, оставляя влажные следы сначала на икре, потом на колене, потом на ляжке, сжимая при этом ребра до покраснения. Тэхен впивается зубами в руку, пытаясь сдержать стон, в котором смешается как наслаждение, так и нетерпение. Но Чонгук продолжает измываться над ним и над собой, продолжает оттягивать момент до последнего, заставляя лишь метаться на кровати в ожидании большего. Чонгук цепляет зубами боксеры и снимает их, языком касаясь члена и слизывая выступившую смазку. Под ним Тэхен зажмуривает с силой глаза, другой рукой сжимая плед, сдвигая ноги, когда Чонгук губами обхватывает головку и слегка посасывает ее. — Подожди, — Тэхен готов уже сознание потерять от невыносимости происходящего. Только вот Чонгук ждать не намерен. Лишь активнее работает языком, пока Тэхен крошится на осколки, как когда-то крошились кружки из чайного сервиза, подаренного в день свадьбы от их общего друга. Берет чуть глубже, обводя каждую выступившую венку, причмокивая губами и ухом улавливая каждый стон, каждый вдох, каждое «Чонгук», что словно услада для ушей. Он отстраняется, обрывая струйку слюны, поднимает взгляд выше, улавливая в чужом выражении лица помутнение и, пользуясь моментом, пока Тэхен в полуотключке, отходит в сторону, по памяти доставая из второго ящика смазку с запахом ежевики. Только ее сладкий вкус приводит в чувства Тэхена, который хлопает глазами, словно пытаясь вернуться в реальный мир и осознать произошедшее. Но Чонгук не дает опомниться — он быстро выдавливает часть на палец и сначала проводит между ягодиц, вызывая у Тэхена легкий испуг от неожиданности и, возможно, легкой неготовности. Он понимал, что происходит, но думал, что Чонгук будет медлить еще и еще, пока Тэхен окончательно не свихнется. Только вот Чонгук знает, когда нужно замедлиться, а когда, наоборот, на полной скорости рвануть вперед. И сейчас именно тот момент: когда он, утянув в поцелуй, проникает внутрь одним пальцем, сплетаясь с языком, обводя им десна, заходя за чужую щеку и проникая все глубже, имитируя при этом толчки и заводя палец все дальше, оглаживая стенки, надавливая на них и растягивая медленно и очень аккуратно, чтобы не причинить боль. Тэхен стонет в поцелуй, кусая чужую нижнюю губу, но Чонгук знает — чем приятнее Тэхену, тем сильнее он кусается или впивается ногтями в кожу. Больно, неприятно, зато как опьяняет одно только осознание, что Чонгук единственный, доводящий его до такого состояния. Это льстит и заставляет двигаться все настойчивее, ртом подхватывая каждый чужой стон, когда приходится на мгновение разорваться и отдышаться. Чонгук вырисовывает внутри круги, растягивая, а когда понимает, что достаточно, проталкивает второй палец, чувствуя тут же, как уже через пару движений вперед Тэхен сам насаживается на них, одними только этими действиями показывая о желании большего. Чонгук даст, но не сейчас. Сейчас он может только проталкиваться глубже, разводя пальцы, задевая кончиками простаты и делая каждый свой толчок сильнее и грубее, потому что его озлобленное лицо, его взъерошенные волосы, его испепеляющий взгляд в памяти всплывают неосознанно и проявляются в сильном давлении ниже пояса. Чонгук сам уже дышит тяжело с каждым чужим стоном, всхлипом, сцеловывает выступившие капли слез в уголках глаз, но темпа не сбавляет, проходясь по простате во второй раз и затыкая сорвавшийся с губ стон. Тэхен шумно сглатывает, когда чувствует пустоту внутри, закатывает глаза, пытаясь уследить за его движениями, и время, пока Чонгук выдавливает еще смазки на руку и устраивается удобнее, длится для Тэхена целую вечность. Ноги машинально сжимают, когда снова в паре миллиметров ощущается чужое тепло, и Чонгук может лишь тихо прошептать на ухо: — Не так сильно. И это Чонгук просит быть «не таким сильным»? Когда он измывается над ним, двигая внутри пальцами, целуя в засос настойчиво, проталкиваясь языком сквозь сжатые в полоску губы, сжимая одной рукой бока и бедра до красных следов, иногда только припадая к шее и оставляя отметины то с зубами, то без. Тэхен двигает бедрами навстречу и не понимает, почему Чонгук до сих пор не заменил пальцы членом, ведь видно прекрасно, как Тэхену тяжело, как он мучается и как хочет все больше и больше, выгибаясь в спине каждый раз, когда Чонгук дотрагивается до нервного узла. С новым толчком становится все легче. Чонгук поднимает глаза на Тэхена, на его уставшее и размякшее тело, подмечает красоту каждой части и сексуальность, одним только взглядом спрашивает прямое разрешение, которое ему, по сути, и не нужно: по тому, как Тэхен сам насаживается на пальцы и стонет, вопрос кажется лишним. — Да оттрахай меня уже, — Чонгук впервые слышит, чтобы Тэхен так много ругался. Зеленый свет получен. Чонгук быстро снимает оставшиеся элементы одежды с себя, отбрасывая их, приподнимает Тэхена за бедра, притягивая к себе ближе и раздвигая его ноги как можно шире, прикладывая немало усилий, выдавливая еще смазки и, равномерно распределив по члену, входит до основания одним резким толчком. Он шипит сквозь стиснутые зубы, сдерживая себя, тогда как Тэхен, который всегда поражался чужой выдержке, громко вскрикивает, тут же закрывая рот ладонью. Чонгука не устраивает тот факт, что Тэхен держит в себе, а потому убирает чужую руку, отводя ее выше, сплетаясь в замочек с чужими пальцами и тем самым давая себе опору, второй рукой держа бедра на весу. Он ждет, пока Тэхен сможет привыкнуть, выжидает пару секунд, держа взгляд при этом в стороне, а потом сразу же набирает быстрый темп, вдалбливая Тэхена в матрас. Чонгук не целует, чтобы была возможность слышать чужие стоны, вздохи, но так тяжело держаться, когда в паре сантиметров всегда такие сладкие и манящие губы, все обкусанные и кровоточащие. Тэхен выгибается в спине до хруста, перед глазами мелькают странные, до этого никогда не встречавшиеся образы, но это не пугает и не завораживает. На это способен лишь Чонгук, который нависает над ним, и его блестящая от пота кожа, в некоторых местах покрытая следами от ногтей. Тэхен клянется, что после он обязательно каждый из них покроет поцелуем, но не сейчас, когда хочется больше и больше. И Чонгук дает: все силы, все чувства вкладывает в грубые и резкие толчки, в яркие засосы, в приторные и тягучие поцелуи. Дает все, что может дать, в максимальном количестве, требуя в ответ лишь взаимности. Тэхен на нее не скупится: раздвигает ноги шире, откидывает голову, подставляя шею, приоткрывает рот, пропуская внутрь горячий язык, который его рот знает наизусть. Легкие разъедает от нехватки кислорода, тело бросает в жар, но Тэхен только подается навстречу. Чонгук ускоряет темп, впитывает чужой голос, бархатный и заводящий ещё сильнее, сам едва сдерживается, чтобы не застонать в голос, но тогда его собственное дыхание будет перекрываться с тэхеновым, и он уже не сможет с таким благоговением слышать его. А Тэхен не скупится: выкрикивает, когда членом Чонгук проезжает по простате и его прошибает током, выгибается в спине, протягивая руки вперёд и обхватывая шею, прижимая Чонгука ближе к себе и уже чуть тише выстанывая ему на ухо его собственное имя. Одно только это заставляет Чонгука плотнее прижиматься к Тэхену, согревать его дрожащее тело (которое дрожит совсем не из-за холода) и вбивать, вбивать, вбивать в эту уже скрипучую от резкости и грубости кровать, что способна, кажется, развалиться на части. Но развалится только Тэхен, который принимает все в себя, отдавая в полном размере обратно все свои чувства и всю любовь, что теплится под кожей. Чонгук готов вскрыть её и утонуть в ней, задохнуться, но дыхания и так мало очень: он дышит прерывисто, но даже этого мало. Чонгук слегка меняет позу, припадая к губам всегда желанным и манящим, в поцелуй вкладывая все самое яркое и сильное, тогда как Тэхен больно прикусывает ему губу. — Детка, что не так? — спрашивает Чонгук, облизывая слегка припухшие и ноющие губы. Тэхен не отвечает. Освобождает свою руку, кладёт обе на плечи, надавливая, и опрокидывает Чонгука на кровать, тут же оседлав его бедра и начав двигаться в своём темпе, чуть медленном, но доставляющим не меньшее удовольствие. — Я все ещё зол на тебя, — в перерывах между тяжёлым дыханием. — На что ты злишься? — честно, Чонгуку говорить не хочется. Лишь приподняться, окольцевав талию, и продолжать вытрахивать каждую из вновь подступивших мыслей. — На то, что тебя дома не бывает, — Тэхен решил идти до конца, пусть и говорить ему от накатившего наслаждения очень тяжело, — на то, что каждую ночь засыпаю один и каждое утро просыпаюсь тоже. На то, что вижу тебя только по выходным или поздно ночью, когда уснуть не получается. Тэхен специально сжимается внутри, вызывая соответствующую реакцию на лице Чонгука, а потом снова начинает медленно насаживаться, не смотря при этом в его сторону, на его всегда красивое лицо, на его помутневшие глаза, на его вспотевший лоб. Чонгуку нечего сказать в свое оправдание. Но он может попытаться загладить вину действиями, а не словами, потому что от них порой нет никакого смысла. Что Чонгука, что Тэхена с детства учили решать проблемы диалогом. Но когда Тэхен злится так сильно, что посуда бьётся, не прекращаясь, простой секс не кажется таким уж и бесполезным. Поэтому Чонгук пользуется чужой нерешительностью, чужим стеснением, приподнимается на локтях, одной рукой придерживая Тэхена за бедра и подстраиваясь под его темп, чтобы было так, как хочет Тэхен, у которого от обиды (злости уже не осталось) глаза смотрят куда угодно, но не на Чонгука. — Посмотри на меня, — шёпот куда-то в ухо. Тэхен не смотрит, и тогда Чонгук показушно и очень больно кусает в плечо, туда, где ещё есть свободное место. Тэхен шипит, Тэхен ругается, Тэхен показывает свое недовольство, но на Чонгука все-таки смотрит. — Я люблю тебя больше жизни, — голос даже не дрогнул. — Безмерно. Тэхен внимает чужим словам, самостоятельно насаживаясь и поддаваясь чужим толчкам, стонет протяжно и очень глубоко, когда чонгукова рука нежно обхватывает его член и начинает интенсивно надрачивать, доводя до самого пика. Тэхен любит это в Чонгуке: когда он, сказав что-то, тут же доказывает это действиями нежными, с любовью, в которой клялся в самом начале отношений и ещё ни разу клятву эту не нарушил. И не нарушит никогда. Тэхен изливается в чужую ладонь, кладя голову на чужое плечо и окончально расслабляясь в объятиях. Чонгук успевает подхватить его, прижать к себе ближе, вплотную, не оставляя даже крошечного миллиметра между ними. Чонгук чувствует, что сам приближается к разрядке, но не хочется вновь увеличивать темп. Хочется ещё побыть в Тэхене, почувствовать его узость, его губы на своём теле и самому целовать его без остановки, не щадя горящие лёгкие. Чонгук крепко сжимает его бедра, вдыхая его сладкий запах, уткнувшись носом в ключицу, слегка прикусывая кожу тонкую и тут же её зализывая, зацеловывая, а потом снова кусая, но уже в другом месте. Тэхен тихо постанывает на ухо, не имея сил даже на то, что бы как-то ещё показать пробивающий насквозь переизбыток чувств. Но Чонгуку не надо большего. И никогда не надо было. Он, не сдержавшись, с характерным звуком кончает, изливаясь в Тэхена, чьи ноги дрожат очень сильно, и ещё какое-то время сидит с ним в этой позе, не желая отпускать ни на шаг от себя. Он слишком сильно соскучился. Настолько, что делает ещё пару толчков, прежде чем наконец-то отпустить Тэхена. Тот как-то слишком безвольно падает на кровать, дыша тяжело очень, закрыв глаза при этом и не издавая никаких признаков жизни, кроме вздымающейся грудной клетки. Чонгук укрывает его пледом, целуя в мокрый висок, убирает пряди, наслаждаясь его уставшим видом, а потом, наклонившись, шепчет: — Я возьму отпуск на следующий месяц. Только придётся повторить это утром, потому что сквозь сон Тэхен вряд ли способен услышать его. Но улыбка все равно проскакивает.