Confidence

Деревья отвратительно стекают огромными темно-зелёными, изредка редеющими горстьями листьев к земле. В воздухе висит вечерняя прохлада, скоро сентябрь. Красные, кое-где поржавевшие качели ужасно режуще скрипят от малейшего покачивания. Этот звук льётся в пространстве, после разбиваясь о панельки. То ли его уничтожает сам их вид (собственно, как и жителей), то ли высота — непонятно. Но факт остаётся фактом: за одним неприятным разбившимся о побледневшие салатовые квадратики скрипом последует другой, не менее скрежущий и откровенный. У Фёдора в голове крутится, что этот звук похож на крики проституток из порно. Ничего и отдалённо напоминающего нечто нежное и прекрасное, ничего, что может зацепить. Одна лишь похоть, одни лишь грехи. И все в слюнях, хлопках и криках. По описанию больше похоже на боевик, хах. Морщит нос и продолжает думать. В первый раз он посмотрел нечто подобное лет в 11. Конечно, тогда Достоевский уже имел понятие о сексе, но, как принято думать отличникам, у которых в голове одна теория и сожженная после нахождения карточка с голой женщиной; это что-то должно быть либо чем-то быстрым и по назначению, либо чем-то, что описывается примерно как в учебнике биологии за восьмой класс (который, к слову, был найден на чердаке, в гостях у дочери троюродной тётки). А на деле все оказалось... Пошлым, потным и неприятным. В кассетах своего горе-отчима Фёдор находил, конечно, всякое, но повёлся только на безликий диск с большой буквой «П» на коробке. И пожалел, что повёлся. Жил в процессе "жаления" 6 лет, а в 17 снова сел глянуть что-то. Не из цели удовлетворить себя, нет, это грех. Просто чтобы убедиться, что ничего ему не показалось тогда. И тут у него встал. Бил себя по лицу и коленям Федя ещё долго, мылся бесчисленное множество раз в тот день, молился как никогда. А потом плюнул в икону, поджёг, выбросил в окно и пошёл к Коле. Гоголь, разумеется, о самом большом позоре и опущении Фёдора в своих же глазах, не узнал, но зато тогда они нажрались так, что потрахались. Сейчас Достоевскому 19. У него ужасные синяки под глазами, отросшие чёрные волосы, которые он когда-то по глупости покрасил фиолетовым, а теперь этот оттенок остался жить в тёмном пигменте и отливать при любом удобном случае, пугающе пустые глаза, а ещё друг. Ну как, друг. Сам себе Фёдор никогда не признается, что они всегда были больше, чем друзья. Буквально с самого первого дня между ними пролетело что-то, после чего хочется запереться в комнате и выходить только чтобы ошпарить себя кипятком. Не гоже, чтобы такие мысли были у пай-Федюши, не гоже. Федя рос в религиозной семье. Тут в приоритете учёба, музыкальная школа и ответственность. Особенно его гоняла мать: ужасно строгая женщина. Не любит сладкое, свою работу и иногда, кажется, Федора. Часто Достоевский ловил себя на мысли, что алкаш-отчим, который, в целом, даже поддерживал иногда, ему симпатизировал больше, чем родная мать. Хотя, от них обоих блевать тянет. Буквально. После ссор Федя уходил в ванну и включал воду не потому что рыдал, а потому что не вывозил таких длинных диалогов с настолько пропитанными желчью людьми. Рвота слегка жёлтая, ударяет горечью в небо и сводит скулы. Федечке плохо. Достоевский зарывается в волосы, пока вспоминает все это. Когда этот шут гороховый уже соизволит подойти? Парень смотрит в телефон — Николай опаздывает уже как двадцать семь минут. Вот вечно когда нужен — его не найти, а все остальное время крысиным хвостом за тобой тянется, не отлепишь вообще. Будто приклеенный. Спустя только минут пять слышен хохот. Задорный такой. Вот только не настоящий, подделанный. Коля сам как подделка — Фёдор понял это уже давно. С того самого раза, как голос его дрогнул, когда шутил он очередную свою бредовую шутку. Тогда Федю до мурашек пробрало. Это он такой глупый? Все время не понимал, что с этим откровенно ебанутым не так? Да он же весь как из пластмассы! Сожженные чересчур длинные волосы, как у дешёвой куклы из перекрёстка, перешитая на тысячу раз одежда, макияж, абсолютно неуместный... Шут шутом, а Фёдор все за чистую монету все те минуты принимал, вот смехота! Гоголь подлетает сзади и сильно так обнимает, ребра трещат от боли, а Федя только победно выдыхает, как только руки убираются с его святого тела. — Ты где был, несчастный, — одной только бровью показывает свое пренебрежение. В кукле заменили батарейки, он уже стоит перед ним как ни в чем не бывало. — А я, знаешь ли, в магазине был. Там такой дед классный сто-, — Не ври мне. — Я проспал. — Все ещё врешь. — Живот болел. — Врешь. Кстати, ужасное оправдание, никогда такое больше мне не говори, не опускайся ещё ниже в моих глазах. Коля неожиданно замолчал. Так виновато замолчал, что Фёдор даже удивился. В последний раз такое молчание от своего шута он слышал только тогда, когда ненароком увидел в его столе сигареты. Коля стоял поджав губы и смотрел вниз, будто мамка спалила, ей-богу. Хотя, Фёдор страшнее. Осуждение Достоевского пробирает насквозь, дырявит каждый миллиметр твоего тела, от тебя в привычном понимании не остаётся, ничего, ты будто голый. Нет, больше, чем голый, с тебя будто сняли все то, что ты прятал годами. Это самое прятанное прочитали, скомкали и бросили тебе же в лицо. А вот сейчас ты стоишь уже после и молчишь. Молчишь ужасно томяще, сам погрязая в своём же молчании. Липко, мерзко, гадко. Вот только сейчас и Федор не особо понял, к чему это молчание в данный период времени. Коля опаздывал часто, врал раз-два, говорил причину и все как всегда. А тут... Произошло что-то. Определенно. Фёдор сам пока не понял, что он прочитал, но прочитал на сто процентов верно и с правильной интонацией в абсолютно каждом предложении. — Что произошло? — Фёдор редко начинает что-то сам, но тут даже интересно. Это как искать значение слов в книге, которая тебе далеко не по возрасту, в другой такой же книге. — А можно мы перейдём к фазе «сейчас пойдём на турники и расскажем у кого что произошло за неделю»? — Нет, нельзя. — Ну Феде- — Коля. Всё ещё мнется. Боится чего-то? Но чего?

— Я пытался убить себя.

У Фёдора ступор. Такой ступор, который бывает, когда мама приходит к восьмилетнему тебе с родительского собрания в школе и лупит ремнем до потери сознания за четвёрку по русскому. А ты просто описался, не ту букву случайно поставил. И две тетради потом исписаны этим словом, и в углу стоишь пока не буквально упадёшь. И не донесут тебя до кроватки, и никто Феденькой не назовет. Ты сам. Ты все будешь делать сам. Даже расхлебывать чужие проблемы будешь сам. — Как это — убить? — во рту пересохло, еле открывается. — А вот так. Не получилось. Я настолько глупый, что не смог прорезать глубже, представляешь? — поднимает рукава кофты. Под ними длинные красные порезы, где-то даже ещё идёт кровь. Они и вдоль, и поперёк. Выглядят так, как когда от злости и обиды ручкой тетрадь полосуешь. Рвётся даже бывает. Насквозь. — Коль. — Я из ванной вылез тогда, когда ты мне написал. Я даже забыл про тебя, прикинь? Поскользнулся, пока вылезал и на лезвие напоролся, пятка в мясо убита, — улыбается во все тридцать два. А в глазах такая ужасная боль. — Коля. — Потом пошёл одеваться. Думал долго, что надеть. В зеркале такое уебище увидел, по-моему такого в жизни не лицезрел. Апха, хуя че выдал, слышал? — начинает трястись. — Николай. — Вот, решил у деда уже мёртвого кофту пиздануть. Мне идёт? Ну скажи же, красавец! Его, кстати, хоронить в ней хотели, да не нашли вовремя, в костюме положи- Федор срывается. Быстро и резко. Так, как никогда ещё не срывался. Думал? Да. Делал? Нет. Всю жизнь терпел, а сейчас не вытерпел, удивительно. Он и его довёл, святого ангела довёл. Черт. — Ты, сука, вообще знаешь, что такое смерть? Подонок блять, — сжимает руки на шее Коли так, как только может, — Ты представляешь, что тебя ждёт там? Что, самый смелый типа? Типа, нахуй, посмотрите: я кричал о помощи все это время и никто не видел! Я такой бедный, блять, и несчастный! Ты хоть знаешь, сколько я терпел? Ты, уебище, представляешь, сколько тепрел Я?! — Коля начинает задыхаться, пальцы стиснуты ужасно сильно, почти невозможно. На последнем клочке воздуха, со слезами на глазах и с огромной улыбкой хрипит: — Убей меня. Отпускает. Гоголь падает на траву, Федя садится рядом. Первый кашляет, рвёт пальцами траву, дышит, как не в себя. Осторожно трогает кадык. По ощущениям — сломал. А Федор двигается ближе и обнимает. Нежно и чувственно обнимает. Никогда никого так не обнимал. Хотя, с этим шутом уже слишком много "никогда". — Колясь. Слышишь меня? Не смей умирать. Ты все, что у меня есть, слышишь? Я сам убью тебя, когда буду готов. А ты не смей. Я тебя ни в жизни, ни в Аду не прощу. Слышишь? Ты мне нужен. Мне никто так нужен в жизни не был, как ты. Я если тебя потеряю — все. Ты хоть представляешь, что с миром будет, если я тебя потеряю? Эгоист. Колясь, ты эгоист, — Фёдор зарывается в волосы и зацеловывает макушку. Солнце садится. Скоро сентябрь.