1
5 июля 2022 г., 22:23
Брюсу восемь, когда они встречаются впервые.
«Приятели» родителей из высших кругов глядят на него сверху вниз и соболезнуют, соболезнуют, соболезнуют — и лишь единицы из них действительно делали это. Безграничное количество лиц, которые он видит перед собой, полны неискреннего сострадания и стремления воспользоваться им.
Домработница, носившая ему с детства по утрам в комнату чай, пыталась украсть мамин фарфор, и Брюс — как же он об этом сейчас жалел — в гневе разбил его о стену рядом с её головой. В итоге Альфред погнал их всех, заявив, что сам прекрасно присмотрит за домом, и Брюс молча кивнул в ответ — ему тогда не хотелось видеть никого рядом, потому что каждое лицо взирало на него так.
Кроме Альфреда, конечно, но и его Брюсу видеть не хотелось.
Ему вообще ничего не хотелось видеть больше, и слишком многие люди могли захотеть этом воспользоваться. Альфред, наверное, был единственным, кто по-настоящему мог сейчас сделать с ним что угодно. Но Альфред не делал.
Лишь со временем Брюс в полной мере осознал, сколько это значило.
Прошло три месяца с момента их гибели, и Брюс выслушивает соболезнования, впервые за всё это проклятое время выйдя из закрытых дверей. Вчера он нашёл то, что считал логовом совиного суда — то есть, не нашёл ничего, конечно — и потерял последнюю надежду, что может что-то исправить.
— Хэй, — слышит он, выныривая из своих мыслей, будто из вязкого дёгтя — с тяжестью и долгим осознанием — и поднимает взгляд.
Перед ним стоял ровесник — мальчик был немного выше него, с каштановыми чуть кудрявящимися волосами и тёплым взглядом. За день это был единственный человек его возраста, которого он видел, и смотрел он иначе — Брюс не знал этого парня и ценил, что тот, кажется, действительно сочувствует ему без задней мысли. — Здравствуй. Я Харви Дент, мы… учимся вместе начиная со следующего месяца. Сочувствую… тому, что случилось.
— Спасибо, — сухо отвечает он, как и всем людям до этого, как и дяде Харви, подходившему раньше, но после этого мальчик не отходит. Мнётся, стоя подле, всё решаясь будто сказать ещё что-то и нервно перебирая в пальце монету — кажется, какая-то редкая, трофейная — и Брюс тут же становится прохладнее.
Нет, видимо, была задняя мысль. И с чего он взял, что он, а не наследник Уэйнов, будет беспокоить кого-то, кроме Альфреда?
— Ты хотел ещё что-то?
Харви Дент испуганно моргает от его тона, вздрогнув и чуть не выронив из пальцев дайм. Брюс выжидающе смотрит на него, ощущая, как медленно тает его терпение, но в итоге наблюдает, как во взгляде Харви что-то меняется. Брюс тогда замечает гетерохромию, до этого почему-то не бросавшуюся во взгляд. Левый глаз его был чистейшим голубым, а правый, оказывается, отдавал зелёным.
— Я понимаю, что ты чувствуешь. Я тоже потерял родителей, — произнес Харви чётче, серьезнее и тверже, чем все слова до этого. Чем всё, прозвучавшее прежде в этой комнате. Или ему так показалось?
Внутри Брюса всё замерло, будто нарушился только недавно отлаженный механизм, и моментально он ощутил себя уязвимым.
— Если тебе понадобится помощь или… — говорит Харви вновь тише, глаза смягчаются. — Что угодно, впрочем. Я буду рад.
Брюс почувствовал, что у него пересохло в горле. Ему, возможно, стоило сказать что-то ещё, ответить на его откровение, но он понял, что не сможет сейчас выдать ничего другого. Не глядя в его разные глаза, Брюс произнёс:
— Спасибо, — и впервые за вечер ощутил, что сказал это искренне.
И Харви улыбнулся ему так, словно он тоже это почувствовал.
***
Брюс просыпается, чувствуя себя раздроблённым, точно тот фарфор, оставшийся после матери. Осколки так же плотно въелись в его память, как летящие в воздухе жемчужины, и от этого чувства раскола нет спасения даже во сне. Рана, ещё свежая, ноет — стоило взять с собой Дика, думает он. Не отвлекся бы так сильно. На тумбе стоит стакан воды, заботливо оставленный Альфредом, но Брюс не делает глотка — это не выручит его пересохлое горло. Где-то на краю сознания бьется желание мучить себя жаждой и дальше, даже когда в этом глотке будет необходимость, ощущать боль и наслаждаться, что получает по заслугам. Поэтому и ноющая рана не беспокоит его, да и в принципе учили его: ощущение боли — ощущение жизни. Возможно, не в том ключе, что сейчас он чувствует, но в данный момент это не имело разницы. Брюс встаёт с постели и отодвигает плотную штору, глядя на двор в дневном свете. Выходной день Брюса Уэйна — редкое время, чтобы выспаться. Брюс зарывается в свои волосы, понимая, что проснулся раньше необходимого и сейчас впустую пропускает драгоценные часы своего сна. Но толку от этого, если всё равно исход один и тот же? Хар-Двуликий до сих пор являлся перед ним каждый раз, когда он закрывал глаза. — Вы уже проснулись, мастер Брюс? — голос Альфреда раздаётся в дверях за спиной, и Брюс оборачивается. — До шести ещё достаточно времени. Брюс вздыхает, убирая руку от шторы, и спальня снова погружается в полутьму. — Выспался, — говорит он, и они оба знают, что он солгал, но в этот раз, в отличии от любого другого, Альфред ничего не говорит об этом. Это бесит. Он должен сказать ему что-то язвительно-вежливое, почти издевательское, но заботливое на самом деле. Так было, когда всё было в порядке. Насколько порядком было в его жизни что-то. Но не сейчас. Ничего сейчас не в порядке. — Дик вернулся со школы? — спрашивает он, не глядя на Альфреда. — Скоро, если не решит погулять с приятелями. В прошлый раз он задержался более чем на целый вечер, забыв оповестить, но, как он меня уверил, впредь он так поступать не будет. И сегодня должен вернуться к четырём. Да, не будет. Не сейчас. Чтобы не оставлять его сейчас. Вместо прогулки с друзьями. Ничего не в порядке. — Я спущусь вниз, Альфред, — говорит он, поднимая халат со стула. — Есть работа, которую нужно доделать. — Как пожелаете, мастер Брюс. Я принесу Вам ужин туда. Ни единой саркастичной остроты из его уст не прозвучало, и Брюс тихо усмехнулся, когда тот удалился в коридоре. Неправильно, неестественно, некомфортно. Всё вокруг напоминает о том, что случилось. Даже Альфред. Даже Дик, который собирается пожертвовать встречей с друзьями — он ждёт свободных вечеров не меньше Брюса, и от какой-то явно запланированной прогулки его сын отказался, чтобы пораньше вернуться домой. Свои выходные Дик никогда так безрассудно не тратил, но сейчас, конечно, не никогда, и по какой-то причине это заметно в каждой идущей секунде. В каждой детали. Всё-всё-всё. Забыться, работая, не получится, — понимает Брюс. Хотя было глупо надеяться. Ему в любом случае придётся заняться полным внесением в базу данных новой информации о Харви. Может, это как пластырь, думает Брюс. Хотя за всю жизнь ни один «пластырь» на нём не сработал.***
Вечерами своего детства Брюс учился, составлял план, по которому планировал получать образование в дальнейшем. Искал места, где его могли бы обучить, и думал, что скажет общественности — в принципе, скажи он, что уедет в горы искать себя и учиться у монахов, это не станет полностью ложью. Но он не мог заняться этим прежде, чем окончит школу, поэтому ограничился кружками или личными занятиями с тренером, в которые мог попасть подросток. Его расписание было плотным, каждая потраченная впустую минута сна или приема пищи казалась фатальной, и он позволял себе только один выходной в две недели. И этот выходной он, по убедительному настоянию Альфреда, почти всегда проводил с Харви. Альфред не знал, что даже с Харви Брюс продолжал учиться. Его приятель был увлечён криминалистикой не хуже него самого, и это по-настоящему было частью досуга. Получать знание оказалось проще, когда рядом был друг. — Я нашёл интересный документальный фильм, — говорит он, доставая кассеты из сумки, — Сам записал, но там не хватило места. Думаю, я найду для следующего раза, куда перенести. — Ничего, я тоже поищу. Я скажу тебе, — Харви улыбнулся, и от этого улыбаться тоже захотелось. — Подожди, я принесу проигрыватель. Они искали литературу, слушали университетские лекции. Харви увлекало это, а Брюс впитывал. Возможно, думал он, Харви в будущем тоже будет ловить преступников, почти как он это планировал сам. Станет полицейским. У Брюса тоже были мысли о том, чтобы стать полицейским. Джеймс Гордон, подобравший его на аллее, старающийся найти убийцу его семьи, долго возникал перед глазами. Но со временем он понял, что борьба в рамках системы, которая зачастую сама содержит в себе корни зла, не для него. К сожалению, не все люди в этой системе были такими, как Джеймс Гордон. Будь это так, мир был бы совсем другим. Харви мог бы быть не Джеймсом Гордоном, но собой, и это было бы ничуть не хуже. Харви хочет менять мир путём светлым. Менять структуру. И он мог бы — Брюс видит в нём то, чего никогда не видит в зеркале, и это вера. Харви верит, что может менять мир, находясь на стороне дня. Брюса давно утянуло во тьму — кажется, он до сих пор в колодце, смотрит на летучих мышей. Словно он почти выбрался, но выстрел на аллее преступности отбросил его назад, и теперь путь для него закрыт. По ночам Брюсу снится, как папа с мамой хотят вытянуть его за руки, но гремят выстрелы, и он падает обратно вместе с мамиными жемчужинами. — Брюс, — зовёт его Харви, и он поднимает голову. Ему ещё недостаточно хорошо даётся сразу переключаться, не утопать слишком сильно в размышлениях. Он старается над этим работать. — Ты выглядишь… Уставшим. Может, тебе лучше отдохнуть? — Нет, — говорит он резко. — Я в порядке. Харви недоверчиво хмурит брови. — Ты себя так в могилу загонишь, Уэйн, — отвечает Харви в не менее резком тоне. — Ты спишь хоть когда-нибудь? У тебя такое лицо, будто из мешков под глазами скоро что-то вылезет. — Просто неделя тяжелая, вот и всё. — Ага, ты каждый раз так говоришь. Брюс вздыхает под его взглядом. Разные глаза Харви, кажется, передают бурю всего и сразу: волнение, злость, заботу, встревоженность. Брюс, немного поразмыслив, решает, что нужно ускользнуть от темы. — А ты, похоже, очень тревожишься, — сказал он, довольно фыркнув и глядя на его реакцию. — Мне это льстит. Глаза Харви округляются. На секунду Брюсу кажется, что его скулы покрываются краской, но Харви отворачивается к сумке с кассетами, и разглядеть это ему не удаётся. — Не зазнавайся слишком сильно, Уэйн, — бормочет он, и Брюс чувствует, как уголки губ приподнимаются. Следующие молчаливые пару минут, в которые он подключал проигрыватель к телевизору в своей комнате, покрасневшие щёки Харви не покидают его мыслей. И его беспокойство тоже, но по иной причине: Брюс выучился держать себя в приличном виде так, что заметить несоответствие мог один только Альфред. То, что Харви уличил его в хронической усталости, могло говорить лишь о том, что Харви подобрался к нему ближе, чем он сам на это рассчитывал. У него, кроме Альфреда, никого не оставалось. Страх потери теперь врос в него так крепко и сковывающе, что перспектива привязаться к кому-то вновь казалась невозможной. Но вот он здесь, и Харви тревожится, видя его усталость, и Брюс понимает, что был бы встревожен тоже. Он всё ещё способен пускать людей в свою жизнь по-настоящему. Значит, он всё ещё может их терять. — Брюс, — снова зовёт его Харви, и он поворачивается, понимая, что всё это время глядел на уже вставленные в телевизор провода. — Слушай, ты уже второй раз за полчаса так выпадаешь. Не знаю, зачем ты так себя изводишь. — Я же сказал, всё- — Ничего страшного, можешь не говорить, — Харви понимающе улыбается, и внутри от этого что-то сжимается. Сильно, давяще, изнуряюще сильнее любой тренировки. Харви тоже потерял родителей. Харви тоже хочет излечить город. Что снится ему вместо жемчужин и летучих мышей? — Но давай пока посмотрим что-нибудь другое, что скажешь? Брюс молча глядел на него, а потом отвёл взгляд, и эти несколько секунд что-то в нём упорно противилось. Трата времени. Никакого отдыха. Криминалистика была досугом больше, чем другие вещи, когда он изучал её вместе с Харви. Но то, что это было интереснее, не делало это настоящим отдыхом. Всё ещё учеба. — Ладно, я- — «Зорро», — тихо сказал Брюс, перебивая его и открывая ящик под телевизором. — Что? — Харви непонимающе моргнул. Брюс поднял на него взгляд и улыбнулся. — Я бы пересмотрел «Зорро», — уточнил он, вынув из ящика кассету. — Это забавный фильм. Я давно его не пересматривал. У Харви заблестели его разные глаза. — Мне он тоже нравится! — сказал он, сияя, и взял из его рук кассету, рассматривая коробку со слегка потертыми краями. — Я не думал, что тебе такое интересно. — Я умею смеяться, Харви. — Я в курсе, но это не так очевидно, как ты думаешь, — он забавно скривил нос, взглянув на него. — И я не об этом. Они не посмотрели документальный фильм, принесённый Харви, но по какой-то причине это не показалось потраченным временем. Брюс сидел с ним рядом на диване, касаясь его плеча, ел закуски, которые принёс Альфред, и впервые за долгие месяцы почувствовал, что смог расслабиться. Харви смеялся, и что-то в Брюсе, пока он глядел на это вместо экрана телевизора, неожиданно и сильно захотело поцеловать его.***
Харви Дент, — перечитывает Брюс только что обновлённое досье, словно в какой-то момент это имя растворится, исчезнет из него, им же туда вписанное, и каким-то образом всё это прекратит быть реальностью. От света монитора болят глаза, хотя он давно уже привык к этому, но сейчас это больше убеждение, чем настоящая боль. Глаза болят не из-за света, а из-за того, как часто он проходится по одним и тем же буквам, будто это усердие может что-то изменить. Бывший окружной прокурор Готэма, — честнейший из всех, кого я знал, думает Брюс, но досье не интересует, что он чувствует. Кажется, он выучил каждый сантиметр его нового лица. Один глаз ясно-голубой. От брови, ресниц и самих век почти ничего не осталось, а на изуродованном участке кожи вокруг него и со всей левой стороны головы поседели редкие оставшиеся волосы. Вследствие всполоха преступности в городе был облит неизвестного происхождения химическим веществом, в результате чего получил тяжёлую травму, оставившую след на всей левой стороне лица и части левой руки от ладони до локтя, которыми Дент пытался закрыться. Второй глаз отдаёт зелёным. Густая каштановая бровь того же оттенка, что и кудрявые волосы на правой стороне головы. И по какой-то причине Брюсу сложнее смотреть на эту сторону. Сложнее смотреть и видеть остатки того человека, которым был он когда-то. Человека, в тяжёлый период его жизни ставшего ему близким. Чей смех он слушал в своей комнате в детстве и кого хотел поцеловать. Ещё одного близкого, которого он не спас, будто он до сих пор оставался беспомощным ребёнком на аллее, смотрящим, как разлетаются мамины жемчужины. Будто, чтобы он ни сделал и кем бы ни стал, это так и будет ничего не значить. Во время своего восстановления в больнице бесследно исчез, прежде чем появиться снова, возглавляющим общественные волнения в целях устроить теракт, что совершенно противоречило раннему поведению Харви Дента. Помимо того, Дент представлялся преступным псевдонимом, а также использовал иные конструкции предложений, нежели высококвалифицированный прокурор, коим и был до катастрофы. Позже в лечебнице Аркхэм был установлен ряд психических недугов, в том числе и самые вероятные диагнозы — шизофрения и диссоциативное расстройство идентичности. Воспоминания его подставляют — наверное, раньше он помнил, что в тот момент смотрел на Харви справа. Теперь же память предательски рисовала взгляд на левую сторону, ту, что навсегда теперь останется обезображенной. На данный момент невозможно установить, явился ли сам инцидент основной причиной нарушений психики Харви Дента или же только обличил их в новую форму, позволив нарушениям психики до конца принять свой нынешний вид. Как он раньше не видел, что всегда были предпосылки к тому, что Харви был болен. Столько изучал, чтобы видеть, и всё — впустую. Может, он видел, но не хотел признавать, и вот, чем это обернулось. Двуликий, — дочитывает он, не чувствуя себя живым. — зовёт себя Двуликим. Это всё было его виной. Брюс слышит отдаленные шаги на лестнице. Не размеренный опытный шаг, неторопливый, чтобы не обронить с подноса чай. Шустрый, лёгкий, который кажется чужеродным в холодной тёмной пещере. Не Альфред. Дик. Брюс не сворачивает досье, зная, что нет толку — с лестницы прекрасно видно, что на экране, даже если бы Дик не был в курсе, чем сейчас он занимается. — Привет, — сказал он, подходя и опираясь о стол рукой. Брюс поворачивается и видит, что он всё ещё в школьной форме. Улыбнуться ему, чтобы поприветствовать, не получается, потому что в его глазах идеально вычитывается всё, о чём он думает. — Я… думал, ты ещё отдохнёшь пару часов. — Не спится, — ответил Брюс сухо. — Ты тоже рано. — Я подумал, что тебе может понадобиться помощь, — Дик с неловким видом пригладил волосы на затылке рукой, как он всегда делал, когда нервничал. — Или ты, ну. Захочешь поговорить? Поговорить. Дик всегда считал, это простое решение простых проблем. И тяжелых тоже. Он вырос в семье, что была большой и дружной, семье не только по крови — переезжая всю жизнь, они оставались вместе годами. Дик говорил, это нужно — уметь выражаться словами. Брюс привык сохранять при себе то, что может стать тяжестью другим, и Брюс не собирался взваливать на его плечи свою ношу до тех пор, пока не останется иного выхода. Возможно, однажды Дику придётся надеть его плащ, и Брюс верит, что он бы справился. Но он хотел бы, чтобы это не происходило как можно дольше. И Дик говорит: я здесь, чтобы узнать, насколько ты беспомощен, когда дело касается твоих близких. Насколько жалко всё, что ты пытаешься делать, раз не можешь элементарных вещей. Я здесь, чтобы понять, что делить с тобой твою ношу — всё, что мне останется, потому что ты жалок, раз взвалил на себя то, чего никогда не сможешь поднять сам. — Спасибо, но сейчас мне не нужно помощи. Какое разочарование бы постигло его? Дик выдыхает, скрещивая на груди руки, и глядит в другую от монитора сторону. Будто не хочет вмешиваться во что-то, потому что Брюс не пустил его. Несколько секунд они провели в молчании. Брюс слышал, как он вдыхает, будто собираясь что-то сказать, несколько раз, и каждый раз передумывал. А затем он мягко, тише прежнего, проговорил, повернувшись к нему: — Мне очень жаль, что так случилось, Брюс, — Дик выглядел так, будто мёрзнет, хотя после установки батареи уже давно не бывало действительно холодно в пещере. — Я… просто хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Хорошо? — Спасибо, Дик, — Брюс коснулся рукой его предплечья, и тот слабо улыбнулся. — Я знаю. Дик, пару секунд мявшись, в итоге коротко кивнул ему, а затем снова торопливо скрылся в звуках лестничных ступеней. Возвращаясь к экрану, Брюс с печалью запоздало подумал, что стоило, должно быть, обнять его.***
Шестнадцатилетним Брюс впервые действительно осознал, что он был и оставался простым человеком с простыми желаниями, сколько бы он ни трудился над тем, чтобы создать панцирь из собственной боли и стать чем-то, что сможет изменить мир. Потому что он не был — он не был, и это требовало долгой, тяжелой работы. Каждое падение на тренировке он не принимал с трудом, это было тоже учением — и он учился принимать неудачи, глотать их, впитывать боль. Каждый день своей жизни уже несколько лет Брюс посвящал тому, чтобы выковать из себя большее, потому что менять мир так, как ему бы хотелось, он не был способен по-настоящему. А Харви, казалось, родился белым рыцарем. Харви не нужно было изнуряющих тренировок, хотя он частенько начал составлять Брюсу компанию в зале и на занятиях по борьбе в последние годы, но это не было для него необходимостью. У Брюса была цель, стремление, то, чего нужно достичь, прежде чем следовать далее. И тогда, в то время, он считал, что с Харви было несколько иначе. Что у Харви было предназначение, а Брюс куёт свою судьбу так, чтобы она соответствовала его желаниям. — Ты опять в мыслях витаешь? — с усмешкой спросил он, легко пиная его в бок, пока они вдвоём были в раздевалке, а после приобрял, закинув на плечо руку. Харви уже был немного крупнее него в росте. Мышцы болезненно взвыли после занятия в зале, но Брюс терпеливо не подал виду. — У тебя, кажется, сегодня уже ничего нет. Ты не хотел бы… Сходить со мной куда-нибудь? Брюс поднял на него взгляд. Харви, будто не желая смотреть ему в глаза, почему-то отвернулся. — Куда, например? — произнёс он неуверенно, немного склонив голову вбок, чтобы всё же попасть в его поле зрения. Харви повернулся резко. — Бильярд, — выдал он, и взгляд у него горел энтузиазмом, совершенно не так, как это было за пару мгновений до. — Как раз давно хотел сыграть с тобой, поглядеть, как ты позоришься. — Я не умею играть, — ответил Брюс честно. — Вот и научишься. Харви рассмеялся, сильнее притягивая его рукой, и Брюс, собравшись с силами, всё же покинул объятие и встал напротив. Прекратив смеяться, Харви поднял на него неуверенный взгляд и стал казаться уязвлённым. И уязвимым тоже. — Мы… можем не идти, если ты не хочешь, — сказал он. — Извини. Я не хотел тебя задевать. Брюс вздохнул, ошутив, что собственные ноги сейчас кажутся ватными. Мысль, крутившаяся на языке, терзает его сильнее прежнего, а теперь он, кажется, обязан высказать её. Брюс никогда не был хорош по части эмоций. Брюс уже привык учить себя их прятать. — Нет, не в этом дело, — сказал он и понял, что в горле пересохло. — Я… просто не понимаю, зачем. — Что «зачем»? — голос Харви теперь звучал напряжённо, будто он ловил и ждал каждое следующее слово. Брюс легче поднимал гантели, чем заставлял себя говорить это. В горле будто застряли иглы, через которые он вынужден издавать звуки. Кулаки его были сжаты, а сердце ощутимо колотилось, и он не сразу это осознал. Но его так мучительно сжирало это. Нужно было сделать с этим что-то. — Я благодарен, что ты проводишь со мной время, и очень ценю тебя и твою поддержку, — начинает Брюс, не глядя ему в лицо, — Я просто знаю, что у тебя хватает людей получше, чтобы тратить время на них. Я не хочу тебя тормозить, Харви. Тот глядел на него с нечитаемым выражением лица в молчании около пары секунд. Брюс успел разглядеть смятение в его взгляде, прежде чем он вдруг рассмаялся. Словно Брюс рассказал что-то воистину смешное, и от этого он недоверчиво нахмурился. Ничего смешного в том, что он сказал, не было. — Придурок, — выдохнул Харви, смахивая выступившую слезу (или театрально сделал вид, что смахнул её — не суть важно), — Ты иногда кажешься невозможным фриком, Уэйн. Брюс скептически приподнял бровь. — Мне непонятно, что ты хочешь сказать этим. — Что твоя чушь про тормоза — это чушь, — сказал он, выпрямившись и придав голосу серьезный тон. Его густые брови и хмурая морщинка на лбу вкупе с этим на пару мгновений отключили Брюса от реальности. — Тебе в твою светлую голову не приходило, что я могу просто хотеть этого? — Не уверен, что со мной увлекательнее, чем с кем-то ещё, — ему казалось, он был непоколебим в этот раз, но вдруг ощутил себя так, словно его всё-таки зацепило, и он перевёл взгляд в сторону. — Ты во многом отказываешь себе, чтобы… вылавливать моё свободное время. — Ну и? — Харви фыркнул. — Повторюсь: ты не думал, что я просто могу хотеть этого? Типа, хотеть вылавливать твоё свободное время? Хотеть, чтобы мы его проводили вместе? Хотеть тебя? Брюс решил, что ему послышалось. Но между ними повисло молчание, столь неловкое и тянущееся, что он начал сомневаться в этом — и всё-таки взглянул на Харви, встретившись со взглядом, полностью выбитым из колеи. То, что он сказал, можно было перевести в шутку или поправить, убедить, что оговорился. Будь это так, Харви бы уже это сделал. И отшутился бы тоже. Но бывали моменты, когда Харви не думал, прежде чем говорить. Бывали целые дни, когда с его языка слетало всё, что крутилось в мыслях, хорошим оно было или плохим. Бывали дни, когда Харви не говорил ничего, что могло бы показаться импульсивным. Бывали дни, когда и то, и другое чередовалось вместе — его настроения были специфичными, но Брюс очень быстро привык к этому. Но он никогда не отказывался от тех слов, которые выпалил на эмоциях. Если только не ошибался в формулировке, действительно путался, но в общих вещах — никогда. Он нёс ответственность за всё, что говорил, всегда считал, что нужно принимать последствия. Сейчас Брюс глядел на него, смятенного, кажется, напуганного, и понял — его импульсивность выдала то, чего он не хотел говорить, и он был в панике, не зная, что с этим делать. И чем дольше они молчали, тем хуже ему становилось от этого молчания. Брюс выдохнул, поняв, что на какое-то время совсем замер. — Вот как, — всё, на что его хватило, но от растерянного взгляда Харви он не смог позволить себе замолчать снова: — И… как давно всё… — Давно, — ответил он нерасторопно. Мягче, чем до этого. Импульсивность его погасла, осталось лишь пожинать плоды. — Я не буду оправдываться. Скажи сразу, если тебе есть, что. Я пойму. — Я не знаю, что сказать на это, — ответил он, вновь ощутив, что почему-то у него опять колотит в груди. — Ну, например, что ты сам думаешь? — Харви скрестил руки на груди, звуча нервно и неуверенно, и потому явно громче, чем ему бы хотелось. Брюс чувствовал себя странно перед ним таким. Это требовало слишком много усилий. — Я, — начал он, сглотнув, — не могу сказать, что у меня не было таких мыслей. Разные глаза перед ним расширились в изумлении и радости сразу, и Харви явно едва сдержал себя от чего-то. Он облегченно выдохнул и улыбнулся, зарывшись пальцами в кудрявые волосы, прежде чем снова на него посмотреть. — Правда? — тихо уточнил он, как ребёнок. Брюсу, который был меньше на полголовы, это показалось бы забавным, если бы он сам не чувствовал себя сейчас в таком же напряжении. Будто лишнее движение, слово — и всё рухнет. Только чем именно было «всё», не было до конца понятным. — Я не знал, как ты отреагируешь. Не хотел… — Я понимаю, — улыбнулся он, и от этого, как обычно, улыбаться тоже захотелось — он казался сейчас счастливым, каким никогда не был, держащим себя в руках с трудом. Брюс не знал, как ему реагировать на это, но всё казалось сейчас таким идиотским и глупым, каждое слово и мысль, сказанные до этого, будто потеряли смысл. Харви подошёл ближе, и Брюс не отодвинул его снова, не убрал плеча, когда он положил на него ладонь. — Скажи, — произнёс Харви почти шепотом, и от этого Брюс почувствовал себя уязвимее, чем когда-либо, — Ты не хотел бы… Попробовать? — Сыграть в бильярд? — выдал он с нервным смешком, чувствуя нужду в разряде обстановки. Харви тихо рассмеялся. От этого почему-то стало уютнее и спокойнее, смеялся, как в детстве, и Брюс подумал — а что мешает мне? А ему мешало — через два года он должен будет покинуть город и вернуться уже кем-то другим. Ему мешало, потому что Харви это не было нужно, и ему тоже, наверное, но он был так близко, и улыбка у него была просто невозможной, а Брюс так давно хотел это сделать, — и всё, кроме этого, на короткий миг перестало иметь значение. У губ Харви был горьковатый привкус, отдававший мятной жвачкой, и у Брюса мелькнула мысль, что он, похоже, этого очень ждал. *** Следующие два года Брюсу по сей день кажутся самыми спокойными за всё то время, что он учился в школе. Его снов не покидали летучие мыши и жемчужины матери, но с возрастом он привык к ним. Если это было платой за его желания, он был согласен её внести. Альфред давно уже не караулил его среди ночи, потому что Брюс научил себя не отдаваться страху перед кошмарами. Медленно, но верно он изучал всё, что могло понадобиться. Брюс намеревался осуществить большое путешествие, и он должен был быть подготовлен. Его недельный график плотнел всякий раз, как он старался освоить ещё что-то новое. Но, помимо этого, теперь он, кажется, встречался с Харви. Брюс далеко не сразу заметил, что по-настоящему отдыхает только рядом с ним. — Ты смухлевал! — выдаёт он, чуть ли не разломав надвое бильярдный кий, и Брюс не сдерживает самодовольной ухмылки. Порой его можно было вывести из себя, совершенно ничего для этого не сделав, и выглядело это просто уморительно. — Ты сам подтолкнул восьмерку, когда я отвернулся, да? — Умейте проигрывать, мистер Дент, — Брюс сделал глоток воды из стакана, который стоял на стойке рядом со столом. У Харви в стакане была не вода — бармен в заведении был его хорошим другом, и налил ему виски с колой. Брюс не слишком приветствовал это, но ничего не сказал, лишь отказался, когда ему предложили тоже. Правда пить Харви не спешил, будто сам не слишком был заинтересован. Может, проверял степень своего влияния. Может, пытался казаться взрослее. — Он не мог туда закатиться, ты точно сделал это, когда я отвлёкся. Сознайся. — Ну если для тебя это так важно… — Брюс выдохнул с долей трагизма в голосе и положил ладонь на сердце. — Да, ты вскрыл мой хитрый продуманный обман. Не гожусь тебе и в подмётки, о, Харви Дент, величайший игрок на свете. — Ой, заткнись, — по лицу его читалось, что у него язык чесался по ответным остротам, но во взгляде было только тепло. — Пошли отсюда, мне расхотелось играть. Брюс рассмеялся, и тот, кажется, моментально смягчился. Харви дулся ещё пару минут, прежде чем они вышли на улицу, и окончательно расслабился, когда оказался на воздухе. — Пройдёмся до парка, ещё есть время до темноты, — Харви, взяв его за рукав куртки, потянул в сторону нужной улицы. Брюс не сопротивлялся. Они были одеты настолько непримечательно, насколько это было возможно. Брюс выходил так, когда боялся, что привлечёт лишнее внимание, как и Харви — дядя запрещал ему лишний раз ходить по городу, и это было справедливым. Но они любили Готэм. Кажется, больше, чем город того заслуживал. Башни, горгулий, парки. Легенды, бродившие по камням. Одна из таких заставила Брюса понять, за чем никогда нельзя охотиться (иногда по сей день он думает о суде сов), словно город раз за разом давал ему уроки. — Как думаешь, — спросил у него Харви, когда они вместе — словно они обычные люди на свидании, которые встречаются открыто — ели купленный на квартале фастфуд, за который Альфред, если бы узнал, запретил бы ему покидать дом, и он определённо заслужил бы домашний арест за такое, но было чертовски вкусно. — Станет ли лучше это место? И Брюс, привыкший за годы обрубать в себе сомнения за корню, твёрдо отвечает ему — да, станет. Потому что он хочет этого. По-настоящему сильно хочет. Джим Гордон поймал убийцу его родителей. Никакого суда сов, устроившего заговор, убравшего приказом его родителей в том переулке, не было. Кому-то одному мстить было больше не за чем, но без конца нечто всё ещё тревожило его, и тогда Брюс заглянул глубже. Сколько ещё будет осиротевших детей? Сколько ещё будет готовых на всё преступников, опустившихся на дно? Сколько ещё будет гнить его город, пока не разрушатся башни, горгульи и камни? И тогда он понял, что движет им не месть вовсе. Лишь желание, чтобы стало лучше. Харви фыркает в сторону. — Я тоже хочу, чтобы так было, Брюс, — говорит он, комкая обертку от съеденного сэндвича, и глядит себе в ноги. — Я поступлю, мне придётся воспользоваться дядиной помощью, чтобы получить работу, но это необходимость. И что дальше? Я… — он вздыхает, зарываясь пальцами в волосы, и Брюс оглядываться по сторонам, надеясь, что никого неподалёку нет, и подвигается ближе. — Я понял, что чертовски плохо представляю, как мне быть после этого. Брюс осторожно касается его плеча. Через пару мгновений он чувствует, как Харви расслабляется под его ладонью, слышит долгий выдох и ощущает, как опускаются чужие напряжённые плечи. — Ты справишься, — тихо говорит он. Харви приподнимает взгляд на него и выглядит не слишком убеждённым. — Я уверен в этом. Брюс никогда не умел поддерживать по-настоящему — а собственные чувства привык скрывать — и ощутил себя ребёнком снова, неуверенным, не знающим, что делать, чтобы не допустить ошибку. Хорошо, что с Харви почти никогда не было стыдно и страшно допускать ошибки. Он фыркнул, зарываясь в густые волосы пальцами, и покачал головой. — Мне бы твою уверенность, — выдохнул он в сторону. — Но спасибо. Харви, пару секунд помолчав, поднял голову, чтобы снова встретиться с ним взглядом. И столько тепла Брюс увидел в них, что не знал, как сказать ему, что в какой-то момент, однажды, он будет вынужден уйти. Он всегда чувствовал себя помехой на пути у настоящего героя, того, кому судьбой предначертано сделать мир лучше. Тем, кому придётся истязать себя, чтобы решить свою судьбу. Брюс не заметил, когда уход с его пути на свой собственный стал казаться ему таким тяжёлым. — Спасибо, что ты рядом, Брюс, — сказал ему Харви, обнимая его и утыкаясь ему в плечо лбом. И так отчаянно цеплялся за него, как только он умел — Брюс чувствовал себя опорой, которой не был. Представил, как будет говорить ему, что уезжает — что возможно там, куда он уедет, не будет даже возможности написать ему. Что не знает, когда возвратится. Его разные глаза мелькнули перед ним, разбитые от предательства, и внутри всё сжалось в тягучий ком. Брюс молчал, положив ему ладони на спину, и его накрывала тоска от неминуемого будущего. Он отдался чужому теплу, будто это последний раз, и на пару мгновений всё, кроме Харви, прекратило иметь значение. Сердце так колотилось, словно этого будущего не было совсем. *** Неужели это ничего для тебя не значило? Брюс глядит в окно на заднем сидении машины, и город мелькает перед ним, прощаясь — прощается камень, горгульи и старые улицы, и тоска от этого только сильнее накрывает его, а ведь он ещё не улетел. Альфред сидит рядом, и никого, кроме водителя, больше нет. Харви не поехал с ним в аэропорт. Харви, в общем-то, имеет право даже с ним не прощаться. — Мастер Брюс, — говорит ему Альфред мягким, заботливым голосом, осторожно касаясь плеча, — Вы уверены, что всё в порядке? Он поворачивается и думает — находить в себе силы для улыбок даже тогда, когда никаких не осталось, один из его приоритетов, как Брюса Уэйна. Улыбаться. Быть снаружи легче того, что живёт внутри. Ты сейчас решил сказать, что сваливаешь? Ты сейчас решил оставить меня одного? Он поворачивается и улыбается — и, разумеется, человек, который воспитывал и любил его, отлично видит, что ничего не в порядке. Брюс и ему разбивает сердце. Брюсу кажется, что никто рядом с ним больше не сможет быть счастлив. — Я просто никогда так надолго не уезжал, Альфред, — правда. Его дворецкий — его отец — хмурится недоверчиво, но глядит мягко. — Это всё только от волнения перед поездкой, — ложь. Пошёл ты. Ты и всё, что с тобой связано. Харви не поехал провожать того, кто его бросает. Это всегда было неизбежным, но почему-то от этого не стало менее тяжело. Весь остальной путь до аэропорта они провели в молчании. Брюс бесконечно думал, какую высокую цену вынужден платить. Альфред убедил его, что сам разберётся с его билетом, пока ещё может выполнять свои обязанности — со следующей пересадкой Брюс будет справляться уже один, и потому он ждал, когда Альфред вернётся, в одиночестве с чемоданом в ногах. Люди проходили мимо, пока он сидел, склонив голову к собственным сцепленным рукам. Люди спешили куда-то, летели куда-то, пока он хмуро глядел на носки своих ботинок, ожидая дороги в собственное будущее, и потому он не сразу заметил, кто перед ним остановился. — Ну и вид у тебя, — голос Харви заставил что-то свернуться в груди — то ли болезненно, то ли радостно, то ли сразу и то и другое — Брюс поднял голову, заглядывая в разные глаза, и был так счастлив, что он их видит, что на секунду ему показалось, что он готов заплакать. — Будто ты умирать туда едешь, а не… Чего ты говорил, на поиски себя? Брюс мог поклясться, что от желания вцепиться в его плечи сцепленные руки проняла дрожь. Он не нашёл в себе сил ответить, и Харви фыркнул, двинув ногой его чемодан и по-хозяйски на него усаживаясь, чтобы сидеть напротив Брюса. — Ты пришёл, — произнёс он наконец, будто не верил в то, что видит. — Надо же, — выпалил Харви, отворачивая от него лицо. Для чего? Не хочет, чтобы Брюс видел сейчас его взгляд? — Ты всегда был очень догадливым, Уэйн. Внутри всё смешивается. Будто они не расстались так отвратительно, будто у Брюса ещё был шанс сохранить — хотя бы так, на большее он не смел больше надеяться — своего друга, который так долго был с ним рядом. Потому что Харви привычно отводит взгляд и отшучивается, остротой своей речи пряча от него смущение. Брюс чувствовал себя отвратительно от мысли, что не смог бы сейчас поцеловать его, даже если бы они не находились на людях посреди аэропорта. И это было его виной, но если бы ему дали выбор… Разумеется, он поступил бы снова точно так же, как сейчас. И Харви снова пришёл бы — хотя имел бы полное право не делать этого — проводить его в путешествие, из которого он должен был вернуться совсем другим. Брюс молчал, лишь коротко фыркнув на его остроту. Харви молчал в ответ, продолжая смотреть куда-то в сторону. Люди ходили мимо, будто их не существовало, а у Брюса будто земля под ногами трещала по швам. Харви не выдерживает молчания первым. — Ты не передумаешь, да? — его усмешка звучит горько. Разные глаза наконец смотрят на него безнадёжно, словно он выпускает из пальцев последнюю соломинку, за которую тщетно держался. — Не передумаю, — отвечает Брюс бесстрастно. Или старается так ответить, во всяком случае. Судя по взгляду Харви, ставшему уязвимым и разбитым, у него получается. Со временем у него стало получаться гораздо лучше. — Ты… не сможешь, не знаю, хотя бы писать мне? — он потирает затылок. Голос его смягчён, и лучше от этого не становится. Харви в такие моменты уязвим. Показывает свою уязвимость — и Брюс сейчас вынужден бить по нему, зная об этом. Брюс ведёт плечом. — Иногда… Наверное. — Так пиши, Брюс, — тут же отвечает Харви на выдохе. — Когда сможешь. Я… не хочу, чтобы ты исчез насовсем. Он должен исчезнуть насовсем. Так будет лучше. Но… — Не исчезну, — обещал Брюс. Альфред всё ещё не появлялся. Харви сидел на его чемодане прямо напротив, оглядывался по сторонам. В какой-то момент, слишком рвано, слишком глубоко вдохнув, он опустил голову так, что лбом уткнулся Брюсу в колено. Этот жест… был сам по себе слишком рискованным посреди аэропорта, даже длящийся пару секунд. Но иногда Харви жил импульсами — иногда он не думал, прежде чем говорить и делать. Делал то, чего больше всего хотел. Брюс не жил импульсами, но сейчас он еле сдержал себя от того, чтобы зарыться в кудрявые каштановые волосы пальцами. Провести у корней, наклониться и самому — обхватить его плечи. Ему хотелось, чтобы всё прекратило существовать. Но всё, что он мог себе позволить — короткое касание костяшками пальцев, проведёнными по его скуле за мгновение до того, как Харви отпрянул. — Я буду скучать. Я люблю тебя. — И я тоже, — Брюс произнёс это и понял, что разбивал их обоих. Харви помолчал, не произнося ни звука, а потом он вдруг прохладно фыркнул. Уязвимость его исчезла, растворившись в разных глазах. Уступая чему-то другому. — Славно, — сказал он. — Может, хоть немного будешь жалеть. Брюс заслужил это, и потому не ответил. Что-то кончалось здесь — в этом аэропорту. Брюсу хотелось верить, что это всё не напрасно.
