***
2 апреля 2021 г., 15:14
Семь лет. За все семь лет у неё не возникало и мысли сюда наведаться. Занятно. Прежде чем выйти из такси, Хроме глубоко вздыхает и замирает буквально на пару секунд, дав себя время успокоиться. Взять себя в руки. Она должна это сделать. Просто потому, что… Должна.
Аккуратные черные туфли-лодочки ступают на тротуар. Хлопает дверь автомобиля. Элитный район. Почти центр города. В отдалении шумит река. Ветер доносит бензиновые выхлопы и запах курицы в маринаде. Солнце играет на глянцевых поверхностях окон. Хроме щурится и, приставив козырьком руку к глазам, запрокидывает голову, рассматривая крышу небоскреба. Крыша теряется в голубизне неба, в яркости бликов и кажется какой-то нереальной. У Хроме кружится голова.
Ей здесь не место.
Что она здесь забыла? Хроме хочется сделать шаг назад, развернуться, сесть обратно в такси и уехать. Ей нечего здесь делать. Ей незачем здесь находиться. Прошлое должно оставаться в прошлом. Пока Босс не напомнил ей о матери, не спросил, как она, не предложил её навестить, Хроме о ней и не думала.
Ну и зачем начинать?
Многие люди не общаются с родными. Но пугало другое. Пугало внезапное осознание, что Хроме не помнит её, не вспоминает, не скучает. Вместо воспоминаний у неё — знания. Вместо чувств — пепел. И это страшно. И это ненормально. И именно поэтому Хроме сейчас здесь. Увидеть эту женщину, поговорить с ней, почувствовать хоть что-то.
Как можно двигаться вперед, если вместо прошлого один сплошной клубок тумана? Туман — не самое прочное основание для будущего.
Нельзя сказать, что Хроме совсем не помнила своего прошлого. Помнила. Но как будто это было не с ней. Как будто все это — кадры кинофильма, главы из прочитанной книги. Хроме помнила женщину с длинными мягкими волосами, тонкими чертами лица, нежными руками и высоким, звенящим голосом. Помнила, как мать кружила её по комнате, когда была счастлива (кажется, это было после премьерного показа первого эпизода). И помнила, как мать в негодовании швырнула в стену статуэтку и та разбилась, осыпав Наги колючими осколками. Хроме помнила, как мать причитала, что она, Наги, испортила ей всю жизнь. И помнила, как мать обнимала её, гладила по голове и говорила, что Наги — её ангелок. Хроме помнила поход в кафе-мороженое: она в большой желтой панаме, мать в нелепых солнцезащитных очках и настолько же нелепой шляпе, и какой-то парень, от которого пахло жженой карамелью. Ей в тот день купили большую-большую креманку мороженого, политую всевозможными сиропами с кусочками маршмелоу. Наги очень старалась зачерпнуть ложкой всего-всего, чтобы дать маме попробовать самое вкусное. И мама даже попробовала! Наги была счастлива. А парень смеялся, нежно смахивая с маминого носа мороженое — хотя Наги и сама могла это сделать! А ещё Хроме помнила, как мать представляла её большому дяде, пахнущему шоколадом и кофе. Помнила, как забиралась в кабинет к этому дяде, скрываясь от матери, пережидая её плохое настроение. Помнила, как читала книги, забравшись на диван в этом кабинете (книги она приносила с собой, потому что в дядиных книгах картинок не было). Хроме всё это помнила в деталях, она ничего не забыла, но… Ничего и не чувствовала в связи с этими воспоминаниями. Её сердце не трогали ни крики, ни смех, ни обвинения, ни объятия. Ничего. В груди пусто, в голове спокойно. Как будто всё это происходило не с ней.
Как будто она никогда не была Игараси Наги.
Хроме глубоко вздыхает и делает шаг вперед. Заходит в просторный прохладный холл, оглядывается. Почтовые шкафчики, ресепшн, цветы в горшках. Металл и пластик. И такой неуместный тканый палас на полу. На этой полосе мерный стук каблучков немедленно теряется, как будто боится потревожить густую тишину холла, разбиваемую лишь бормотанием радио.
— Квартира 14B, к госпоже Игараси, — Хроме спокойна, уверена, собрана. Она — Хранитель Десятого Вонголы. Что ей худой всклоченный парень за стойкой? Кто он такой, чтобы она боялась и смущалась его, терялась при нем, мямлила? Хотя здесь и сейчас она не Хроме Докуро, Десятый Туман Вонголы, а Игараси Наги, дочь Игараси Сатоми, известной актрисы в жанре дзидайгэки.
— Ключи, — Хроме требовательно протягивает руку и едва пускает туман в голову консьержа. Слишком долго и хлопотно объяснять ему, кто она такая и зачем пришла. Мать и в лучшие годы её стыдилась, а уж сейчас… Прошло семь лет. Хроме даже не уверена, что мать её признает, или признает хотя бы её существование. Поэтому лучше так, без вопросов.
Парень достает запасной брелок и выкладывает его на стойку, даже не пытаясь сделать отметку в журнале. И ему совсем не кажется это странным. Он полностью уверен, что все в порядке, что все именно так и должно быть.
Хроме заходит в лифт. Нажимает на кнопку четырнадцатого этажа. Двери кабины с шипением закрываются. Лифт трогается. И в первый момент Хроме кажется, что она — гелиевый шарик: легкий-легкий, почти невесомый. Голова кружится и начинает подташнивать.
Такое в её жизни уже бывало.
Она тогда умирала в больнице и даже не осознавала этого. В голове пустота, в теле легкость. Громкие звуки. Голос матери. Речь отчима. Равномерный писк приборов. Звук сбоил, как в ненастроенном радио: то всё слышалось как через вату, то по ушам ударяло жужжание мухи и скрип её крыльев. Всё казалось каким-то нереальным, незначимым, неважным. И она сама казалась такой: незначительной, неважной, нереальной, не принадлежащей ни этому миру, ни этому телу.
Ей хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Это тело было для неё слишком неподъемным, слишком инородным. И глаза, которые она так хотела закрыть, были совсем-совсем не её. И в целом иметь желания для неё было слишком большой роскошью. Несуществующие девочки не умеют желать.
Она бредила, колебалась между сном и явью, между там и здесь. Он слышала сквозь шум крови в ушах спор матери и отчима, разбирала слова и отдельные фразы, но никак не могла уловить смысл. Не хотела.
А потом возник луг. Небо, цветы, венок и Он. Мукуро-сама собрал её из разрозненных лоскутков, соединил её нитями тумана, слепил по своему образу и подобию. Дал цель. Показал новый путь. Освободил её сознание из клетки небытия.
Лифт останавливается. Хроме глубоко вдыхает, успокаиваясь. Нужно меньше думать, меньше вспоминать. Не прислушиваться, не искать в словах из прошлого смысл, который уже давно потерял всю свою важность. Всё это дела прошлого, а ей надо справиться со своим настоящим, чтобы идти в будущее.
Длинный коридор, поворот и ещё один. Поцарапанная стенная панель, картина с постимпрессионистским пейзажем. Тусклые медные цифры отблескивают в свете лампы. Многоэтажка похожа на большой муравейник. И так не похожа на дом из воспоминаний Хроме: высокие потолки, огромные окна, густой сад. Впрочем, садом скорее всего была просто клумба под окнами, но здесь не наблюдалось и такого. Многоэтажка походила на нелепое, большеголовое тело ребенка-переростка, от которого отказались родители. В котором Мукуро-сама заточил её дух, собранный из лохмотьев. Но тело, которое он починил и собрал — чужое тело: слишком тяжелое и неповоротливое, слишком слабое и неустойчивое, нуждающееся в капельнице и кресле, нуждающееся в тепле и питательных смесях, требующее заботы и присмотра. Но, главное, всё же живое.
Пока в теле теплится жизнь, его можно привести в порядок. Можно навести уют в доме, в котором живешь.
Получив обратно свое тело, Наги не роптала, не жаловалась ни на боль, ни на ограничения. И совсем не думала о том, что скажет мать, как отреагирует — разумеется, она должна быть счастлива и иначе никак! Наги не думала об этом: просто это знала, как непреложный факт, что однажды, когда она ещё чуть-чуть окрепнет, её заберут домой. И рядом будут люди, которые её любят и которых любит она. Люди, которые ей дорожат и которые дороги ей. Дальше будет только лучше.
Хроме вставляет ключ в замочную скважину и проворачивает. Из-за двери доносится шум телевизионной программы и тихий смех. Ни беспокойства, ни любопытства Хроме не чувствует. Одна пустота, хотя по идее сердце должно биться где-то в районе горла, пальцы — дрожать, легкие — сжиматься, перехватывая дыхание. Она не видела мать семь лет. Она должна волноваться. Переживать. Беспокоиться? Бояться? Чувствовать хоть что-нибудь, только не безразличие! Но скорая встреча с матерью не вызывает и сотой доли тех эмоций, что вызывают Босс, ребята, Семья, Мукуро-сама и банда из Кокуё Лэнда. Даже члены союзных семей и то вызывают больше эмоций, чем эта встреча.
— Мама? — Хроме толкает дверь и проходит внутрь квартиры. Не дело это, мяться на пороге, ещё и по ту сторону двери.
В квартире сумрачно, несмотря на полдень, огромные окна и солнечную погоду. В квартире задернуты шторы, закрыты окна. В ней царит запах затхлости, лапши быстрого приготовления и кислого зеленого чая. Голубой экран телевизора выхватывает из сумерек кресло и человеческую фигуру в нём. Угадать в этой оплывшей, немытой, нечёсаной кукле элегантную и утонченную женщину невероятно сложно. Она с ногами сидит в кресле, завернувшись в длинный шелковый халат. В её глазах безумие, её губы шепчут реплики актеров с экрана, её волосы потускнели, ногти обломаны. Она не слышит Хроме и никак не реагирует на вторжение в собственную квартиру.
— Твоя мать улыбается, только когда смотрит своё любимое шоу, — Хроме даже не вздрагивает, когда слышит горячий шепот Мукуро-сама прямо около своего уха. Она не оборачивается: знает, что Мастера там нет. Но это не мешает ему быть всегда с ней. — Такая многообещающая звезда и такой финал.
Хроме не надо видеть, чтобы знать: Мукуро-сама осуждающе качает головой, но в его глазах светится довольство и злорадство. Он доволен тем, что Игараси Сатоми, блистательная звезда дорам, исчезла с экранов и стала этим. Он доволен собой. Это его рук дело. Всё в этой квартире — его рук дело. Всё в её голове — его рук дело. Всё в её сердце — это его рук дело.
— Зачем, — Хроме даже не спрашивает, она беззвучно шеелит губами, но ответ все-таки получает. Мукуро-сама смеётся, громко и зло. И гладит её по голове воображаемой рукой.
— Она хотела убить тебя, моя милая Наги. Она поставила свою карьеру выше тебя. Разве теперь, оставшись наедине со своей славой, она не счастлива?
Мукуро-сама смеется. Хроме вздрагивает. И вместо ужаса и отвращения чувствует благодарность.
Когда Савада Емитсу увозил её из больницы, он сказал: я привезу тебя домой.
И привез в Кокуё Лэнд.
