and our souls, they blend

             Джеймс поправляет розовый воротник-стойку и футболку жемчужного цвета, заправленную в бежевые брюки, и прячет ладони в рукавах надетой под нее белой водолазки. Свободная футболка, всего лишь усложненная плотной тканью, словно нервно давит, хоть он и делал это уже десятки раз, а коричневые ботинки на платформе наполняют коридор звуком его шагов, когда он ходит из стороны в сторону, ожидая, когда она появится.       На рабочем столе, полном аккуратно сложенных бумаг и канцелярских принадлежностей, лежит небольшой конверт персикового цвета с нарисованным на нем кактусом.       Манипенни приходит спустя несколько минут, как обычно, прекрасная, двигающаяся в такт музыки в наушниках и совсем не кажущаяся усталой несмотря на раннее утро. У нее искусственная вискария в волосах и мягкая улыбка на губах, когда она, положив сумку на стул, тянется за подарком, что последний месяц неизменно ежедневно утром на ее столе оказывается.       Она присоединилась к ним несколько месяцев назад — закончившая государственное управление в университете и понявшая, что хочет заниматься совсем не этим; услышавшая их песни и решившая, что хочет помогать им менять мир — и все быстро ее приняли. Не только как менеджера, но прежде всего как одну из них.       Манипенни решительная и смелая, она всегда защищает их, поддерживает, договаривается, чтобы площадки и условия у них были как можно лучше, составляет расписание, занимается их продвижением и ведет аккаунты группы в социальных сетях. Джеймсу не особо много времени понадобилось, чтобы понять, что значат его чувства, когда он восхищается ей, ее мыслями иидеями, ее упорством и заботой, ее редкими танцами, когда она чувствует себя комфортно и открыто, и ее смехом, ее домашними растениями, украшающими ее квартиру, и теми, что она купила для их студии, потому что так уютнее, ее темными платьями и драными джинсами — ее всем?       И сейчас, когда она внимательно читает записку из конверта — мадригал, посвященный ей, четыре строчки, описывающие огоньки чувств, которые Джеймс к ней испытывает — и сияет все ярче с каждым прочитанным словом, он прячется совсем по-дурацки за поворотом и не может не чувствовать, как внутри все срывается с места и танцует.       Она аккуратно кладет записку в конверт, а конверт — на стол рядом с документами и тянется за лейкой, по-прежнему улыбаясь. Ее улыбка спокойная и милая, но, кажется, стоит ей вспомнить мадригал, она останавливается, позволяя себе улыбнуться шире и открытее. Джеймс ловит эту теплоту на ее лице взглядом и, горя, разворачивается, стараясь уйти как можно тише.                     словно софиты, сияют огни,       ночью отражаясь в твоих глазах       солнце целует веснушки твои,       что полюбил целовать бы и я              

❦❦

             — Ты будешь предлагать что-нибудь для EP? — Моран достает сигарету, когда они выходят из поезда, вернувшего их из студии в пригороде в Лондон. Он вылавливает зажигалку из кармана черного пальто, с которым не расстается с тех пор, как слегка похолодало, и поворачивается к Джеймсу, изучая.       Они живут в одном районе и ходят домой вместе, когда есть возможность — как сейчас.       Так, наверное, все и началось.       Джеймс попал в группу последним из них четверых — Уилл, Моран и Фред уже были одним коллективом — и предпоследним из всех, кто работает над их музыкой. Альберт с самого начала существования Lord of Crime был продюсером, а Льюис занимался сведением и мастерингом (позже — но все-таки раньше Джеймса — присоединился Гердер, инженер, и перенял на себя второе), и только Манипенни присоединилась после Джеймса. И с Мораном поначалу было… сложно.              «Зачем нам этот придурок из театралки?»              «Он только носится по сцене и флиртует со слушателями».              «Что за ерунду ты написал?»              Понадобилось время и совместные походы домой в темноте города, потому что ночью, не видя лица, проще открыться, рассказать, как, почему он у них оказался, про свой опыт, изложенный в строчках, названных «ерундой», объяснить, как произошедшим с ним он делится с другими с помощью музыки и как в его текстах можно увидеть его самого.       Ночью, не показывая лица, проще принять, понять, почему Джеймс оставил театр, его опыт, изложенный в строчках, совсем не являющихся ерундой, если к ним присмотреться, осознать, что он хочет сказать своей музыкой и что в его текстах улыбается и плачет, мечтает и отчаивается, поддерживает и просит поддержки, хочет изменить мир он сам.              «Джим, пойдем выпьем?»              «Твой танец вчера на концерте был неплохим, Бонд!»              «Мне нравится “efforts (shall not be unrewarded)”, она очень сильная. Я думаю, нам стоит выпустить ее синглом».              Сейчас все совсем не так, как было в начале. Сейчас Джеймс может поговорить с Мораном о чем угодно, спросить совета и получить честность в ответ и быть таким же искренним, ничего не боясь. Может позвать Морана в бар или на фестиваль, обсудить книги (Джеймс удивляется, когда впервые замечает, что Моран постоянно читает самую разную литературу), таскается с ним на перекуры, хоть сам от сигарет кривится, но расслабленный взгляд Себастьяна, когда пальцы в черных перчатках сжимают сигарету, дым, захватывающий окружающий их воздух, наполняя его новым смыслом, новыми красками и звуками, захватывают и Джеймса: он неизменно чувствует, как к нему приходит спокойствие, как он перестает нестись куда-то и останавливается, позволяя себе наконец вдохнуть.       Хоть и вдыхает он грубый запах морановских сигарет.       — Не знаю, — Джеймс смотрит на него в ответ. — Мне не хочется сейчас тексты писать.       — Но ты же постоянно что-то пишешь. Когда у нас свободная минута появляется, ты в своих заметках пропадаешь.       — Да, но это для нее. Мне не хочется сейчас писать не для нее, а текстами, посвященными ей, я больше ни с кем делиться не хочу.       Моран понимающе хмыкает и едва ли не смеется, вырываясь немного вперед и резко сворачивая с дороги домой на соседнюю улицу, где совсем рядом виднеется мусорка.       — Так и напиши, — он тушит сигарету, после этого опускающуюся, словно в танце кружась, в бак, и вновь на Джеймса смотрит. — Что есть чувства, которыми ты не хочешь делиться, потому что они предназначены кому-то определенному. Могу поспорить, много кому это будет знакомо.       — Написать об этом? — Джеймс раздумывает об этом несколько секунд и чувствует, как строчки в голове формируются. — Черт, Моран!..       Он достает телефон и печатает их, чтобы не потерять, не упустить, пока они так легко сами к нему пришли — всего несколько фраз, но он уже чувствует, что это что-то, что он хочет создать, песня, которую он хочет, чтобы мир услышал.       Моран, спрятав руки в карманы, спокойно ждет, пока он напишет, выдохнув с усмешкой «Обращайся», и Джеймс, закрыв заметки, тут же благодарит его за подсказку.       С Мораном поначалу было сложно, а сейчас… сейчас Себастьян — его лучший друг.              

❦❦❦

             — Давай попробуем септаккорды? — Уилл садится рядом с Манипенни у фортепиано, стоящего в студии. Она кивает и внимательно наблюдает за его руками, касающихся клавиш, пока Уилл объясняет виды септаккордов и показывает ей первый — большой мажорный.       Через полчаса должно быть собрание по поводу нового EP и концерта в следующем месяце, и Джеймс валяется на диване с черновиком текста песни, дополняя и исправляя, периодически не сдерживаясь и смотря на Манипенни.       Она поправляет очки и повторяет движения Уилла, извлекая пока еще немного неуверенные, но приятные звуки. У нее хорошо получается — Джеймс обязательно скажет ей об этом, когда они закончат — и тяжело поверить, что до занятий с Уиллом она никогда игрой на музыкальных инструментах не занималась. И как же здорово, что именно благодаря их музыке она решила попросить об уроках.       Уилл улыбается и тут же соглашается, а Джеймс шутливо дуется, что Манипенни хочется играть на фортепиано, а не на гитаре, но тут же ее поддерживает: любое стремление к музыке — это здорово. И следующие недели она с Уиллом изучает музыкальную теорию, учит гаммы и мелодии, аккорды, оказываясь у пианино и практикуясь даже одна, когда появляется свободное время. Джеймс иногда ловит ее такой, спрашивает, может ли он послушать, и садится рядом после согретого улыбкой «Конечно».       Манипенни ни капли не болтливая и, если не чувствует себя комфортно, предпочитает молчать, но, когда это кто-то близкий ей, кто-то важный, она с искренней радостью открывается и делится всем, что ей интересно. Они разговаривают о том, как проходит их день, о фильмах, что они недавно посмотрели и что только-только выходят, о танцах и растениях, делятся забавными историями и обсуждают новости, окруженные нежными звуками фортепиано и смехом, теплыми взглядами друг друга. И даже если совсем скоро ей приходится убегать на очередную встречу или обговаривать с Уиллом придуманные ими новые стратегии продвижения, эти десять, двадцать, тридцать, сорок минут Джеймс бережно хранит.       Вспоминая эти моменты, полные любви, Джеймс, кажется, знает, что подарит ей завтра.       — Доброе утро, — Фред неловко выглядывает из-за двери, словно боясь зайти.       — Доброе, — три голоса сливаются, и Джеймс смотрит на него, не двигающегося с места и в чем-то себя убеждающего, непонимающе, пока не замечает. Ох. Он стесняется.       У него по-прежнему одна из его свободных футболок пастельного цвета (в этот раз светло-желтая), пальцы, покрытые мазками ручек и фломастеров, и привычные черные кеды, вот только заместо его любимых светло-голубых джинсов у него малиново-персиковая юбка с цветочными узорами чуть выше щиколоток.       Он еще никогда ее не надевал и наверняка чувствует себя неловко.       Джеймс тут же открывает мессенджер и диалог с Фредом.       Не нужно стесняться пробовать что-то новое, менять свой внешний вид, экспериментировать — важно, чтобы тебе это нравилось. А если нет, то ты это все еще ты, и ты всегда просто можешь к себе вернуться.              

08:49

      ты выглядишь замечательно, солнце                     Фред читает сообщение тут же, и уголки его губ формируют мимолетную улыбку, изгоняя стеснение и страх. Он скидывает рюкзак рядом на диван и тихо благодарит, собираясь пойти к лейке (цветы с Манипенни они поливают по очереди), но Джеймс широко улыбается и тянется, чтобы растрепать его волосы. Фред пытается его проигнорировать, но рядом тут же появляется Моран, и они уже вместе, хитро ухмыляясь, ворошат фредовы волосы.       — Ну, хватит, — Фред не знает, что ему делать: хмуриться или прятать покрасневшее лицо, и переводит взгляд с одного на другого, надеясь, что они перестанут.       — Извини, извини, — Джеймс смеется и двигается немного, чтобы остальным было свободнее сидеть. Собрание может затянуться.              Собрание проходит удивительно быстро. Альберт и Льюис приходят ровно к девяти, а Гердер опаздывает минут на двадцать пять, и они вынуждены его ждать, но несмотря на это обсуждение заканчивается довольно скоро.       — Я думаю, мы можем добавить пару треков из будущего EP в сет-лист концерта, — Уилл замечает, когда они заканчивают согласовывать основную часть программы. — Они пока не готовы, но мы можем оставить место для двух уже сейчас.       — Хорошая идея, Уилл, — Альберт соглашается, подперев щеку рукой. — Если остальные не против, давайте так и сделаем. Что касается площадок, я подготовил несколько вариантов, Манипенни нужно только съездить все осмотреть, и тогда будем согласовывать условия.       — Хорошо, — она кивает и забирает у Альберта список залов с основной информацией о них. — Еще не слишком поздно. Я думаю, я успею на поезде сегодня.       Альберт улыбается ей и благодарит, пока Уилл встает, чтобы сказать, что собрание тогда заканчивается.       Манипенни прижимает листы к себе, свободной рукой просматривая билеты, когда Джеймс машет Морану и Фреду, обсуждающих что-то связанное с собаками, кажется, и подходит к ней.       — Как бы ты отнеслась к предложению составить тебе компанию? — он мило улыбается, и она поднимает взгляд.       — Положительно, — ответное тепло озаряет ее лицо, и она добавляет к покупке второй билет. — Пойдем?              

❦❦❦❦

             — Ты не жалеешь, что ушел из театра? — Манипенни прислоняется корпусом к стенке поезда и поворачивает лицо к нему, когда они проезжают большую вывеску с рекламой нового спектакля.       Солнечный свет добавляет золота ее темным волосам, играется с прозрачными бусинами резинки, носимой как браслет, на руке Джеймса, разными цветами отражаясь на их коже и в глазах, на стенах, окружающем мире, словно вспышки теплоты, все обнимающие.       — Нет. Lord of Crime мне кажется моим домом, — улыбка дрогнет на этих словах. Джеймс правда нашел в группе дом, которым театр стать не сумел, вот только боль все еще чувствуется. Пронизывает холодом, режет, потому что, чтобы он сейчас ни делал, ее, ту девушку, что участвовала во всех пробах — на любые роли — он уже не спасет. Никто ее уже не спасет, потому что она не могла пробиться, потому что, несмотря насколько человек талантлив, многие вещи до сих пор решаются влиянием, деньгами, давлением, и, сколько с этим не борись, сколько ни приходи к режиссерам, объясняя, что они не пожалеют, взяв ее, что она упорная и талантливая, что она стоит этого, все бесполезно. И он плачет, когда читает ее последние сообщения, когда она благодарит его за его усилия и мир — за то, что он дал ей хотя бы попытаться, и не может не проклинать его, этот мир, нет, этих людей за то, что они так поступили с ней. И все, что ему остается, — это уйти из театра, вскрыв так много проявлений коррупции и фаворитизма, как только сумеет — скандал, который взорвет газеты — и отдавать значительную часть заработанных денег на помощь тем, кто обладает навыками и упорством, но не может пробиться из-за отсутствия ресурсов или давления, и надеяться, что хотя бы так историй, похожих на то, что случилось с ней, станет меньше. — Я не могу играть после того, что случилось с одной… моей подругой.       Манипенни заметно грустнеет, как он рассказывает ей, что произошло, но постепенно начинает злиться не меньше его.       — Извини меня, — она тихо произносит, когда он заканчивает, и обхватывает себя руками. — Это ужасно, мне не стоило…       Слова обрываются, когда Джеймс тянется вперед и касается рукой ее плеча. Она ведь не знала и не хотела специально его расстраивать, а он до этого не был уверен, уместно ли будет такое рассказывать. Так что никто не виноват в том, что они сейчас оба охватываются ощущением беспомощности и отчаяния, злости, но… хотя бы они могут справляться с этими чувствами вместе.       — Все в порядке. Я никогда не делился этим, ты понятия не имела, что произошло. Тебе не за что извиняться.       Он подбадривающе улыбается, но она еще сомневается несколько секунд, разрываясь между упреками к себе из-за того, что ранила его, и согласием с его словами — она ведь не могла предсказать, что в основе всего такая история — прежде чем второе все же побеждает и она кивает, неуверенно улыбаясь в ответ.       — Ох, смотри! — Джеймс резко переводит взгляд на окно, когда яркая афиша на станции привлекает его внимание. — Хочешь сходить?       Манипенни тут же оборачивается и, прочитав название, загорается: это «Элитные синкопы» — балет, на который она уже давно мечтает попасть — Джеймс помнит, с каким восторгом она говорила о нем.       — Да. Давай пойдем вместе! — Манипенни резко смотрит на него, сияя так ярко, что кажется, что она весь мир, кроме него, привыкшего к любому проявлению ее света и полюбившего его, ослепляет.       — С радостью. Давай купим… — он уже хочет предложить приобрести билеты, когда ловит название станции взглядом и резко вскакивает. — Нам же здесь выходить?       — Черт, да!       Манипенни хватает свою сумку, на ходу перекидывая ее через голову, чтобы та не мешалась, и бежит с Джеймсом по коридору к выходу.       Прохладный воздух режет разгорячившееся тело, но смех все равно рвется сквозь кровоточащее горло, когда они пытаются отдышаться и друг на друга смотрят.       Манипенни проверяет карту на телефоне, чтобы выяснить, как им попасть на первую площадку, и через двадцать минут на автобусе и семь — пешком их встречает белое одноэтажное здание, похожее на купол.       Джеймс осматривается, пока Манипенни переговаривается с сотрудником площадки, и мысленно отмечает качество акустики, изучает вентиляцию и систему эвакуации, заводит разговоры с барменами и охранниками, собирая как можно больше информации, что может пригодиться. Он узнает, что с настройками температуры сейчас какие-то проблемы и на прошлом проведенном концерте многие жаловались на духоту и кто-то даже упал в обморок, и барьеры для зрителей не такие надежные, как хотелось бы.       Манипенни уже заканчивает обсуждать условия, на которые бы площадка согласилась, когда Джеймс прощается с ребятами за барной стойкой и подходит к ней, чтобы записать, что он выяснил.       — Это же бас-гитарист из Lord of Crime, да? Думаешь, это его девушка?       — Вряд ли. Скорее менеджер? Ходят слухи, что он спит с кем угодно из фанатов после каждого концерта…       Джеймс делает вид, что он этого не слышит, потому что, если у этих людей нет такта, то хотя бы у него он есть, и просто рассказывает Манипенни подробности, что узнал о площадке. По взгляду Манипенни, резко черкающей по бумаге, ясно, что она сейчас же бы одернула болтающих барменов, потому что знает Джеймса, с ней он всегда искренний, и эти слухи даже на искаженную версию его не похожи, но оба знают, что это того не стоит.       — Хорошо, что эта площадка не такая качественная, как мы думали, — она убирает ручку и листы в сумку и смотрит на Джеймса, приподнимая уголки губ.       — Что ж, будем надеяться, что на следующей все окажется лучше, — он улыбается и выставляет локоть, чтобы она могла взять его под руку. — Пойдем?       Когда они оказываются на улице две пересадки на автобусе и час изучения второй площадки спустя, уже темнеет. Фонари мигают или, сломанные, скрываются во тьме, и Джеймс с Манипенни позволяют звездам — огонькам, сияющим на небе — вести их.       Необходимость расстаться и отправиться по домам — Манипенни на станцию и в пригород Лондона, а Джеймсу отсюда — минут сорок пешком пройтись — он всеми силами отгоняет. Манипенни вновь держит его под руку и шагает рядом, задрав голову и смотря вверх. И Джеймс поднимает взгляд, чтобы видеть то же, что и она: едва заметные пятна облаков и золотистые блестки, звездами рассыпанные по небу и веснушками — на ее лице, когда он отдает свое внимание ей, пока их не утянули разные улицы и звезды.       — Давай… давай купим билеты? — Джеймс чувствует, что его голос звучит немного взволнованней, чем должен был, и пытается взять себя в руки. — На «Элитные синкопы».       — Конечно, — взгляд Манипенни со сверкающей луны к лицу Джеймса возвращается. — Со всеми этими площадками я совсем забыла.       Они останавливаются, и джеймсовы пальцы быстро вводят запрос в поисковик, освещающий их лица белым светом. Манипенни закусывает губу от необходимости ждать, и Джеймс и сам чувствует нетерпение, потому что а вдруг билеты закончились? Что, если они уже опоздали и все раскупили? Он, конечно, сделает все, чтобы билеты раздобыть, но Манипенни же все равно сейчас расстроится.       Сайт Королевского оперного театра грузится как будто вечность, а затем Джеймс скользит взглядом по черным буквам на белом фоне, только чтобы разочарованно остановиться пальцем возле даты выступления.       Полгода назад.       Оно было полгода назад.       Видимо, чертову афишу забыли поменять.       — Мы оба не посмотрели на дату, да? — Манипенни выдыхает и смеется, словно совсем не погрустнев.       — Ты же очень хотела пойти, ты не расстраиваешься?       — Немного, — Манипенни соглашается слегка разочарованным, но по-прежнему полным тепла голосом. — Но мы ведь можем посмотреть и в следующий раз, если захочешь.       — Конечно, — Джеймс решительно кивает. —Я буду наблюдать за расписанием. И вообще… — неожиданная идея приходит в голову, когда Манипенни едва заметно начинает подтанцовывать музыке, раздающейся из кафе справа от них. — «Элитные синкопы» же построены на том, что артисты танцуют, стараясь сиять ярче остальных, и борются за внимание, но сюжета как такого нет, верно? Танцоры чувствуют себя гораздо свободнее, веселятся, даже могут сидеть на сцене и наблюдать за другими номерами, когда не выступают, так почему у нас не может быть своих «Элитных синкоп»?       Джеймс произносит последние несколько слов, когда запрыгивает на стенку-ограждение набережной, и смотрит на Манипенни, озорно улыбаясь.       Он ловит музыку, окутывающую вечер, пропускает ее сквозь себя и, заведя левую ногу назад в купе и уходя в плие, делает своей — своим выражением любви.       Манипенни счастливо смеется, когда он заканчивает па-де-бурре и недо-арабеск (хоть они и получаются немного корявыми, ей, кажется, все равно) и хватается за протянутую руку Джеймса, поднимаясь на ограждение.       — Я не умею делать балетные движения, — Манипенни замечает, когда напротив него оказывается, и Джеймс улыбается, легонько пожимая плечами:       — Я станцую с тобой что угодно.       Манипенни сжимает его руку и бросает взгляд назад, оценивая, как нужно двигаться, чтобы не упасть. Она делает шаг, второй, неуверенно и скованно, но Джеймс продолжает ей поддерживающе улыбаться и подпевать песне, танцующей в воздухе. Джеймсу кажется, что все вокруг танцует: краем глаза он выхватывает капли окружающего мира — светофоры, прохожих, машины, вывески и магазинчики, волны Темзы — все они мелькают и двигаются с ними в такт, дополняя их движения, голос Джеймса своей музыкой, украшая своей красотой, даже если Манипенни и Джеймс погружаются в свой танец полностью, самозабвенно отдаваясь ему, так словно они вот-вот упадут, потому что ограждение слишком маленькое для чувств, в танец вложенных.       Глаза Манипенни, два теплых искрящихся огонечка ярче и важнее любых звезд, улыбка, переливающаяся чувствами, руки: мягко сжимающая его пальцы и взмахами рисующая картинки в воздухе, развевающиеся и танцующие плиссировка на рукавах-буфах ее айвори блузки и подолы юбки, напоминающей ночное небо, волнами окутывающие их двоих, теплые замечания и смех тихого, но красочного, взволнованного и счастливого голоса — Джеймс ловит все эти детали, приятные и сладкие словно поцелуи.       Кажется, сейчас даже луна готова упасть, лишь бы с Манипенни оказаться рядом.       Они останавливаются, тяжело дыша, когда ограждение заканчивается и приходится спуститься. Манипенни убирает волосы, лезущие в лицо, и поправляет очки и сумку, проверяя, ничего ли не выпало.       — Мне не хотелось прекращать, — она признается, и Джеймс понимает ее. Если бы только не дурацкий конец ограждения и дыхания, если бы только они могли быть вместе, танцевать вместе сколько угодно, никем не тревоженные, пока сами не захотят в мир вернуться…       — Мне тоже, — он поправляет черный укороченный пиджак, обшитый блестками, и расплывается в улыбке, смотря на нее.       Расставаться все-таки приходится, и он провожает Манипенни до станции, когда она резко тянется за телефоном и что-то быстро набирает.       — Я тут подумала, и… — она начинает и, найдя, что искала, радостно показывает ему экран: — смотри, то выступление можно купить для просмотра онлайн.       — Я могу в любой день, — вырывается тут же. — Просто скажи мне, когда у тебя будет день посвободнее.       — Завтра, — Манипенни отвечает, ни на секунду не задумываясь, и нажимает «купить».       — Завтра?       Ей разве не нужно будет заниматься концертом?       — Завтра вечером. Если ты свободен, конечно… — она ловит его сомневающийся взгляд и поясняет: — у меня на завтра мало запланировано. С Альбертом концерт мы будем обсуждать в понедельник.       — Завтра вечером тогда, — Джеймс кивает, и Манипенни оформляет покупку.       И когда ночной поезд уносит ее прочь, Джеймс думает, что пора наконец сказать ей все прямо.              

❦❦❦❦❦

             У Джеймса в руках блокнот, который он бережно держит, боясь уронить и испортить, и любимый десерт Манипенни, в который он вцепился не менее боязливо.       На однотонной обложке блокнота фломастерами криво, но старательно нарисованы ночное небо с маленькими желтыми точечками-звездами и темные речные воды, на фоне которых фигурки двух танцоров яркими цветами светятся. В блокноте — черновики песен и стихотворений, заметки, размышления, которые Манипенни никогда не видела, о чувствах, мыслях, которым она выступает причиной.       Он не знает, как лучше поделиться тем, что танцует внутри, своей любовью, если не лирикой. Как передать их, прекрасных, в равно прекрасной форме, через ассоциации и сравнения, через эмоции, которые правильно подобранные слова вызывают. Лирику можно не понимать, но вложенные в нее чувства все равно найдут отклик, буду восприняты и приняты на интуитивном уровне и цветами раскроются в человеке.       Манипенни еще нет, когда он заходит в студию. Подойдя к ее рабочему месту, он ставит десерт на ее стол и приоткрывает окно, чтобы впустить утренний воздух и солнечную приятную прохладу, и уже собирается положить на стол и блокнот, когда замечает там небольшой пастельно-бирюзовый конверт, где аккуратными, но резкими буквами выведено «Джеймсу».       Когда бирюза с бирюзой встречается, блокнот все же оказывается на столе, взволнованные пальцы медленно берут конверт и открывают его.       Внутри — сложенный пополам листок бумаги, и, прочитав его, Джеймс замирает на секунду и быстро, но как можно аккуратнее складывает его обратно, тут же срываясь с места.              Дорогой Джеймс,       Я хотела бы поблагодарить тебя за все те строчки, что ты мне написал. Мне давно стоило это сделать, но я не знала, как завести об этом разговор. Хотел бы ты об этом разговаривать? Было бы ли это уместно? Поэтому я долго не решалась это сделать. Но сейчас хочу.       Это была одна из лучших вещей, что кто-то для меня когда-либо делал, так что спасибо.       Но я хочу, чтобы ты знал, что даже без этого ты для меня важен: наши разговоры, наше время, проведенное вместе, — я их очень ценю и люблю.       Вторая, но не менее значимая (как ни посмотри, они обе важны по-своему) причина, почему я пишу тебе — это то, что вчерашний вечер сделал очевидным для меня, что я наконец хочу сказать тебе, что испытываю к тебе чувства.       И что я тоже готова танцевать с тобой что угодно.