попытка любить

божественные творения не поддаются осуждению со стороны более низших тварей, типа меня; типа моей матери, которая презирает своего отца, отца всего ныне живущего. в том числе праотца Любви, которая в ее серых глазах трескается битым стеклом, когда она смотрит на кору. уверен, что-то такое есть и во мне, когда я смотрю на свою богиню. андреа холодным воздухом врывается в мою жизнь, в мою не-человеческую жизнь, которая была дарована мне разрушенным олимпом; Любовь для людей, боги не имеют права вкушать плоды этого древа, ведь это все чувства, которые неощутимые и убийственные, а боги должны жить вечно. они кличут меня богом смерти, мой брат заведует менее драматичным отделом человеческого сознания – снами. хотел бы и я быть безропотным наблюдателем человеческих кошмаров, но так уж вышло, что я лицезрею только кошмары, которые прорастают в ее голове. как наказание за то, что поддался чувствам. меня боятся, боятся на уровне подсознания, люди смотрят на меня с ужасом, казалось бы, я привлекателен, даже улыбаюсь время от времени, однако людям свойственно держаться подальше от хищников; не сказал бы что смерть – хищник, но вот я – да. она не была овечкой, которую я бы растерзал, заманив в западню. она была медведицей. мама одобрительно кивает в ее сторону, когда я привожу ее домой. богиня плодородия – и почему мы, властители умирания, тянемся к возрождению? кто бы мог подумать, что артемида переродится в девочку с беспорядочными кудрями и веснушками; однако серебристая прядка в ее волосах связывает ее с низшим миром, с тем, что она уже умирала однажды и теперь лишь исполняет роль, предназначенную для нее. человеческое – сложное. я не могу наброситься с мечом на людей, которые причиняют ей неудовольствия, я могу лишь молча наблюдать за тем, как она страдает. и в груди разъедает кислотой от этой беспомощности. – это не наши заботы, – говорит мама и целует меня в висок. она тоже стала мягкой; она тоже влюблена. смерть никогда не была жестокой, смерть следует расписанию, в целом смерть очень даже приятна, быть ее богом не самая худшая участь; Любовь другая, Любовь разлагает даже тех, кто кладет дары к ее алтарю. она беспощадна, бессмысленна и бессистемна. у Андреи темно-карие глаза, почти черные, напоминающие мне кротовые норы, появляющиеся в небе время от времени; я и правда теряюсь в этих сгустках энергии, теряюсь в попытке не остаться в лапах медведицы навсегда. она холодными пальцами по моей обнаженной груди скользит; мы с ней неделимое целое – противоестественное, противное ее и моей природе: разложение никогда не станет плодородием. но пока ее длинные черные волосы расстелились на белой подушке я готов отложить эти размышления на потом. ее тяготит участь быть пленником. невозможно не быть пленником того, кто стоит во главе заточения и обречения на вечные муки. ей хочется процветать, ей хочется тянутся к свету и распускать вокруг себя сады и новые жизни. я обречён эту жизнь отбирать. поэтому, когда она хочет уйти, я не держу ее. я не моя мать. я могу совладать с чувством, я могу совладать с тем, что от моего скелета оторвали ребра и позволили им освободиться. если она счастлива, то я спокоен. даже если она счастлива не со мной. однако она возвращается, как возвращается всё и всегда – мы заключены в лабиринте, нам от друга друга не сбежать, даже если очень хочется. но мы оставляем друг другу нити, чтобы рано или поздно по ним снова обрести бесконечность страданий, облаченных в беспредельность возможностей – в Любовь, совладать с которой неподвластно никому. и она нас стягивает, заставляет прирасти друг к другу, чтобы и мертвый корень заплодоносил, чтобы и бог смерти дал жизнь плодам ее юности. таков порядок вещей в хаосе мира. такова божественная судьба.