Я буду ждать

      Накануне того дня мы поссорились. Вдребезги.       И вот, спустя одиннадцать часов и тридцать две минуты, я уже стою возле входной двери с занесенной для стука рукой в надежде... что-то исправить? А возможно ли это теперь? Нет, я понимаю, что это наш конец. И если это так, то я не хочу, чтобы недавно сказанные в приступе гнева слова остались последним впечатлением обо мне, о нас. Именно поэтому я здесь, Лайя.       Хотя уже поздно и все дома в округе сокрыты во мраке, едва различимые в лунных лучах, но в нашем доме в нескольких комнатах свет все еще горит. Значит, она не ложилась. — Почему не спишь, глупая? И почему я собираюсь стучать, если могу войти и так? — прошептал я себе под нос, наконец, тихо входя в коридор и сразу же погружаясь в гнетущую тишину, иногда прерываемую только громкими звуками работающего в другой комнате телевизора. Именно такие моменты тишины позволяют прислушаться, но тут же очередной телевизионный шум оглушает мои барабанные перепонки и я решаю не тратить на это время. Его и так слишком мало.       У нас была установлена хорошая сигнализация по периметру дома, но наши скрипучие половицы при входе, казалось, могли составить ей достойную конкуренцию. Только Лайя, в отличие от меня, заучила безопасные места, если их можно так назвать. Мне же никогда с этим не везло.       Только в этот раз все было как-то непривычно — половицы молчали — а может я так сосредоточился на шуме телевизора, что упустил противный скрип? В этот момент, я словно ребенок, заулыбался, отметив про себя — «Повезло?!» — и уже был готов ступить дальше, если бы не один навязчивый звук, перекрывающий все остальные. Я клянусь, что стоило моей ноге преодолеть порог, как тиканье моих часов на левой руке, стало отчетливее с каждой секундой. И тут все мое ребячество словно кто-то стер, напоминая, где я нахожусь и при каких обстоятельствах. Удар под ребра или пощечина — называйте как хотите — суть оставалась одна. Взгляд на часы и вот — напрочь забывая о сохранение тишины, я устремился вперед по, казалось, нескончаемо узкому коридору, увешенному нашими семейными фотографиями, наполненными беззаботными улыбками и смехом. Улыбки смазывались тем больше, чем быстрее я бежал, сливаясь в единую линию чего-то инородного, портящего и, словно оскверняющего наши воспоминания, запечатленные на фотобумаге. — Прости меня, — почти было крикнул я, но вид сгорбленной спины и, устремленный в никуда взгляд, погасил весь мой запал и мои губы смогли только прошептать эти слова. Но никакой реакции не последовало. Только блики от экрана телевизора играли на ее лице, рождая причудливые картины. Только они создавали на красивом лице хоть какое-то подобие жизни. — Малыш… — Сестренка, — звучит голос позади меня. Но прежде чем я успел повернуться в его сторону, меня пронзают колючие мурашки, словно костюм, за считанные секунды покрывающие каждый миллиметр моей кожи. Мне хватило пары секунд, чтобы осознать произошедшее, но не смириться с этим — прямо сквозь мое тело только что прошла Милли и ничего не почувствовала. В отличие от меня, пытающегося восстановить дыхание и не сойти с ума от пережитого, она спокойно подходит к Лайе и выключает телевизор.       Дальше я как в замедленном кино наблюдаю, как Милли уговаривает сестру подняться, придерживая под руку. И пока мое сердце вырывается из груди, девушки уже скрываются за поворотом к лестнице на второй этаж, а там, видимо, в гостевую комнату.       Взгляд то и дело цепляется за стрелки часов, что продолжают тикать в голове. Будто бы кто-то специально сводит меня с ума, проявляя изощренную заботу, чтобы я ни в коем случае не забыл, сколько, черт возьми, времени.       Торшер встречается с моим кулаком, но только пропускает его через себя, оставляя меня со своими эмоциями наедине. Крик, звук ударов — все гасит пустота. Нет никакого отклика, никакого ответа. Окружающий мир глух, словно я пропал для законов физики, что действуют на всех и вся. «Черт, черт, черт!»       Мои мысли прерывает внезапно раздавшийся звонок телефона, приводящий меня если не в чувство, то хотя бы напоминающий, что время, отведенное на самобичевание закончилось. — Уже иду, иду! — твердит Милли себе под нос, подбегая к трубке. Только сейчас я по-настоящему могу рассмотреть ее: опухшие глаза, потерянный взгляд. — Алло... да, я ее только что уложила… пока не очень…       Губы, хоть уже и не ребенка, но все еще юной девочки, трясутся и каждое последующее слово дается ей с большим трудом. Хотелось протянуть к ней руку, поддержать, сказать, что я здесь... Но вместо этого лишь стою на месте, продолжая и дальше смотреть на столь подавленное настроение близкого и родного мне человека. — Милли, девочка.       Она всхлипывает и лишь поворачивается ко мне спиной, будто отрезая меня из своей жизни раз и навсегда, сама того не понимая. Очередная пощечина, что застает внезапно, поражая и рассеивая последние иллюзии, надежды. Я видел свои трясущиеся руки, слышал свое тяжелое дыхание, но ничего не мог с собой поделать, как бы ни старался унять эмоции. Я вспомнил. Вспомнил те шальные секунды нелепой случайности показавшиеся вечностью. Секунды — и вот я умираю в своей машине. Секунды — и мгновение за мгновением я постепенно теряю и теряю контроль над собственным телом, пока сознание окончательно не покидает меня.       Я уже не смотрю на часы. Они сами шепчут мне время, отбивая четкий ритм секундной стрелки в моей голове. И мучительно медленно, словно в приступе внезапного лунатизма, я попятился назад. Подальше от подрагивающих молодых плеч. Назад по тому самому коридору с заветной лестницей на второй этаж.       И, конечно же, фотографии. Снова они.       И взгляд, как его не удерживай, все равно мажет по каждой, пытаясь запомнить, зарисовать, отпечатать в памяти. Я ведь должен запомнить их навсегда!       Шаг на секунду замедлился, и смазанность изображения вдруг пропала возле фотографии Носферату. Он был со мной в машине, но стоило очнуться, как его уже не было рядом. Безнадежно. Образ смятой переноски на пассажирском сиденье вгрызся клещами мне в память, не оставляя ни проблеска надежды. Почему тогда он не со мной?       Одна ступень сменяет другую, под громкие всхлипы снизу, заставляющие меня умирать вновь и вновь, но эгоистично идти дальше. Смерть, как оказалось, не дает тебе много времени в конце. Есть только те минуты, часы, что я провел с ними всеми при жизни. И все те моменты наполненные смехом, слезами. Я рад сказать себе сейчас, улыбаясь сквозь стиснутые зубы, что я прожил так, как хотел.       Только бы одно я хотел исправить — нашу с тобой последнюю встречу.       Залетая из светлого коридора в открытую спальню для гостей, я сразу же погружаюсь во тьму комнаты. И хоть полуприкрытая дверь оставляет за собой лучик света, в остальном же, меня поглощает непроницаемая пелена ночи, отрезающая нас вдвоем от всего мира, находящегося за тонкими бетонными стенами.       И здесь меня встречает тихое, но немного рваное дыхание. Мои часы показывают 2:49 минут ночи. Осталось всего 11 минут. Так чертовски мало для тебя, Лайя, что я не знаю, что сказать. Все слова, что я хотел... ты ведь все равно их не услышишь.       Ее стройное тело вздрагивает, пальцы подрагивают во сне сжимая простыни, заставляя меня упасть перед ней колени, жадно всматриваясь в родное лицо.       Как же это сложно!       Лихорадочно разрываю ворот своей рубашки, чтобы стало легче дышать. Только вот легче не становится.       Мы поссорились, и я поехал на работу. Сложная ночь, проблемы с одним проектом и все — так мало нужно, чтобы сорваться на дорогого тебе человека. Всего пару минут достаточно, чтобы сказать страшные обидные слова, перечеркивающие всю историю семейной жизни, все светлое в мгновение ока.       А потом случается что-то нелепое непредсказуемое, что отрезает любую возможность все исправить. Даже хотя бы извиниться, чтобы не уходить вот так! Говорят, у живых всегда есть варианты… в отличие от мертвых. 2:53 — Прости, — горячо шепчу я, желая почувствовать хотя бы тепло кожи, но безуспешно. Сейчас я мог говорить лишь с пустотой и радоваться тому, что осталась такая возможность. — Прости за те слова, что я сказал. Я чертовски сильно сглупил!       Казалось бы, привычный порыв взять любимую за руку приводит к тому, что я пронзаю ладонью ее грудную клетку насквозь, отчего теряю равновесие и впадаю в неистовство, сопровождающееся нечеловеческими завываниями. Ноги сами собой перестают меня держать, и тело покорно оседает, прислоняясь к прикроватной тумбочке. 2:55 — Даже если ты не слышишь. Даже если больше не услышишь... я все равно хочу сказать, что люблю тебя. И полюбил, кажется, в тот миг, когда ты выскочила полуголой из ванной в гостиничном номере, — тихо смеюсь. — Я, признаться, тогда растерялся.       Губы сами растягиваются в улыбке от череды приятных воспоминаний, что непроизвольно вспыхивают одно за другим, цепляясь как магнитики за сцену первой встречи. — Я как сейчас помню, что в ту ночь не сразу уснул, снова и снова прокручивая нашу встречу. Даже если повернуть время вспять, я, возможно, скажу немного другие слова... но все также крепко буду держать тебя. Не хочу тебя отпускать. Никогда.       Почему-то повернувшись в ту сторону, где никого не было, я неожиданно для себя стал страстно молиться, хоть и не верил в Бога. Молиться о том, чтобы он оставил мне память о тебе. О каждой твоей черте лица, изгибах и всех-всех наших с тобой встречах: удачных и неудачных. 2:59 — Если в мире и правда есть перерождение душ, то я найду тебя. Тебе нужно будет только подождать... И в этот раз постарайся успеть одеться, когда я зайду в комнату, — смеясь, проговариваю я, все так же неотрывно глядя на ее образ, расплывающийся в пелене моих слез.       Полоска света становится шире, но я не смотрю туда. — Я люблю тебя, дорогая. 3:00 — Мяу.       В залитом светом коридоре, прямо на границе дверного проема сидел Носферату, облаченный в тот самый фиолетовый теплый свитер, что был надет на нем в машине. — Вот ты где, друг.       Я сразу же все осознал. Время истекло и мы должны идти, даже если хотим остаться.       Две попытки встать с ослабевших колен и еще двадцать попыток сделать шаг. Отойти от кровати подальше. — Мяу.       И только с двадцать первой попытки получается сделать пару шагов на встречу неестественно белому свету в коридоре, резко ставшему раздражающим для моих глаз.       Ты окружила себя людьми, готовыми отдать за тебя жизнь, если потребуется. Все такие разные, но ты все равно смогла собрать нас всех вместе... И сейчас я верю, что они не оставят тебя в то время, когда я буду должен покинуть.       Сандра, Милли, даже Илинка.       И Влад…       Сжимая челюсти, я делаю пару шагов вперед, отчего Носферату сразу же поднимается на четыре лапы, смотря на меня исподлобья, наблюдая своими зелеными, с почти человеческим выражением глазами, за каждым моим движением. Он ждал меня и я знаю, что все равно когда-нибудь дойду до него, как бы ни замедлял свой шаг. 3:03 —Ты наверное заждался, пушистик. — Мяу-у-у-у!       Мои ноги остановились ровно тогда, когда носки ботинок достигли светлой кромки, не решаясь сделать последний шаг: переступить условную символическую черту, за которой не будет возврата, но и обернуться у меня не хватало мужества. И все же я нашел в себе силы взглянуть.       Она спала также беспокойно, как и тогда, когда я пришел, но хотя бы больше не вздрагивала, а слезы на ее щеках успели высохнуть. Я мог только молиться, чтобы кошмары не мучили ее сны. Пожалуй, это все что я могу сделать, как бы ни хотелось иного.       Буквально заставляя себя отвернуться, я по привычке обхватил ручку двери, решаясь закрыть ее за собой, чтобы свет из коридора не мешал ей спать. Но стоило двери пройти половину пути, как я замер, медленно переводя взгляд на свои пальцы, соприкасающиеся с холодным металлом, и ноги сами развернули меня назад. Но стоило сделать только один шаг, как я почувствовал ощутимый укус на левой ноге: зубы кота крепко держали мою штанину, прихватив слегка и кожу, не давая мне вернуться к кровати.       Мне ясно дали понять, что предоставленное время я израсходовал. — Хорошо, отпусти меня. Обещаю, я не сорвусь.       Только отпустил он меня не сразу, из-за чего мы неотрывно смотрели в глаза друг другу все это время. Но, видимо, в конечном итоге, он что-то увидел во мне, потому что в следующее мгновение челюсти разжались и он попятился на пару шагов назад, переведя взгляд с меня на Лайю.       Последний взгляд на нее привел меня к словам, что сами собой вырвались из моего рта, нескончаемым потоком мысли: — Я так хочу остаться здесь с тобой. Не сочти за обман или преувеличение, но я влюбился в тебя мгновенно и был готов пойти на все, чтобы ты выбрала меня. А сейчас смотри, как все получилось... Я не желаю умирать, особенно сейчас, а не тогда, когда нам было бы с тобой по сто лет, просто невыносимо. И какая же это насмешка судьбы, что я попрощался с тобой так грубо, малышка... За это я себя никогда уже не прощу. И я не знаю, смогу ли смотреть на тебя с небес, дадут ли мне эту возможность. Но если нет, то я желаю тебе забыть меня поскорее, чтобы ты перестала плакать и терзать горем свое сердце. И знаешь, когда мы встретимся там наверху, я хочу, чтобы ты поведала мне обо всех своих приключениях, радостях и невзгодах, о том, что ты переживешь, когда я уйду. А как же ты сможешь мне все это рассказать, если будешь постоянно плакать обо мне и сидеть в четырех стенах, а?       Я прервался лишь для того, чтобы отдышаться от переизбытка чувств. Вернуть спокойствие и не рвануть снова к ней.       Вдох-выдох. — Я буду тебя ждать, малыш. Вернее, мы будем тебя ждать, не так ли, Носферату? — Мяу-у-у-у! — Слышишь, поэтому проживи за нас двоих насыщенную жизнь, чтобы было о чем нам рассказать. А там впереди, нас будет ждать тысяча лет совместной жизни. Я люблю тебя... и спокойной ночи.       Наручные часы больше не шумели в моей голове. В ней царила абсолютная тишина и спокойствие, накатываемые волнами и унося прочь от чего-то материального, словно рвалась какая-то тонкая, незримая нить, связывающая меня с этим дорогим мне миром. И на финишной черте, я сделал самые последние вещи, доступные мне: тихо закрыл дверь спальни, затормозив лишь на секунду, чтобы в последний раз улыбнуться своей Лале. -Лео?